book Генрик Сенкевич, Из Дневника Познанского Учителя, sci_history,, ru

Генрик Сенкевич

Из Дневника Познанского Учителя


Генрик Сенкевич

Из дневник позннского учителя

Огонь лмпы, хотя он был убвлен, все же будил меня. И не рз в дв или в три чс ночи я видел Михся з рботой. Его мленькя, хрупкя фигурк в одном белье склонялсь нд книжкой, и в ночной тишине сонный, устлый голос мехнически повторял греческие и лтинские спряжения с той монотонностью, с ккой в костеле повторяют слов молитв. Когд я прикзывл ему ложиться, мльчик отвечл: "Я еще не все выучил, пн Ввжинкевич". Между тем зднные уроки я готовил с ним вместе с четырех до восьми и с девяти до двендцти и никогд не ложился спть, не убедившись, что он все знет. Но "всего" здвли слишком много. Кончя последний урок, мльчик збывл первый, спряжения - греческие, лтинские и немецкие, - смешивясь с нзвниями рзличных уездов, вносили в его бедную голову ткую путницу, что он не мог уснуть. Тогд он вствл с постели, зжигл лмпу и снов сдился з стол. Когд я брнил его, он плкл и выпршивл у меня рзрешение еще немного познимться. Со временем я тк привык к его ночным бдениям, свету лмпы и бормотнию повторяемых спряжений, что без них уже см не мог уснуть. Вероятно, не следовло позволять ребенку переутомляться, но что же было делть? Должен же он был ежедневно хоть кк-нибудь выучить уроки, инче его бы исключили из школы, одному богу известно, ккой бы это был удр для пни Мрии. После смерти муж он остлсь с двумя сиротми и все ндежды возлгл н Михся. Положение было безвыходное. Мльчик должен был хорошо учиться, в то же время я видел, что чрезмерное умственное нпряжение подрывет его здоровье и угрожет жизни. Нужно было хотя бы укреплять его физически, зствлять знимться гимнстикой, много ходить или ездить верхом, но н это не хвтло времени. Ребенок столько рботл, кждый день ему приходилось столько учить низусть, столько писть, что я с чистой совестью говорю: не хвтло времени. Лтынь, греческий и... немецкий отнимли не одну минуту, необходимую мльчику для здоровья, веселья и жизни; по утрм, уклдывя ему книжки в рнец, я видел, кк его худенькие плечики сгиблись под тяжестью этих визнтийских томов, и сердце у меня сжимлось от боли. Несколько рз я просил быть снисходительнее к нему и не требовть тк много, но немцы-учителя отвечли, что я блую и порчу ребенк, что Михсь, очевидно, недостточно знимется, что у него польский кцент и что он плчет по млейшему поводу. У меня больня грудь, я одинок и рздржителен, и потому эти упреки отрвили мне тоже не одну минуту. Я-то лучше их знл, достточно ли знимется Михсь. У него были средние способности, но он проявлял столько упорств и, при всей своей хрупкости, облдл ткой силой хрктер, ккой мне никогд не случлось встречть в других детях. Бедный Михсь был слепо и стрстно привязн к мтери, к тому же ему внушили, что мть его очень больн и несчстн и что, если он будет плохо учиться, это ее убьет. Мльчик дрожл при одной мысли об этом и целыми ночми просиживл нд книгой, лишь бы не огорчить мть. Он рыдл, получив дурную отметку, но никто не догдывлся, отчего он плчет, ккую стршную ответственность чувствует ребенок в ткие минуты. Эх! Д ккое кому дело было до этого, У него был польский кцент - и бст! Я его не бловл, не портил, но понимл его лучше других и если не брнил его з неудчи, стрлся утешить, - это уж никого не кслось. См я в жизни немло порботл, испытл и голод и нужду, счстливым никогд не был и не буду, - и пусть все летит к черту! Я уже и зубов не стискивю, когд думю об этом. Я не верю, что стоит жить, и, может быть, именно поэтому искренне сочувствую кждому несчстью.

Но я в возрсте Михся по крйней мере был весел и здоров, вволю гонял голубей по улицм или игрл в ббки у ртуши. Меня не мучил кшель; когд меня пороли, я плкл, пок били, вообще был свободен, кк птиц, и ни о чем не зботился. Михсь же был лишен дже этого. С годми и он окзлся бы между молотом и нковльней, и в жизни только и было бы у него рдости, что хоть мльчиком он посмеялся от души, ншлился д н свежем воздухе побегл н солнышке. Но здесь ткого сочетния рботы с детским весельем я не видел. Нпротив, ребенок уходил в школу и возврщлся хмурый, устлый, сгорбившись под тяжестью книг, с морщинкми в уголкх глз, кк будто постоянно подвляя рыдния... Поэтому я ему сочувствовл и стрлся его поддержть.

Я см учитель, хотя и чстный, и не зню, кк бы я жил н свете, если б утртил веру в нуку и в ту пользу, которую он приносит. Но я думю, что нук не должн быть тргедией для детей, что лтынь не может зменить им воздух и здоровье и что првильное или непрвильное произношение не должно решть судьбы мленьких людей.

Думю ткже, что педгог лучше выполнит свою здчу, когд ребенок будет чувствовть его мягко ведущую руку, не ногу, которя двит ему грудь, попиря все, что его нучили любить и увжть дом... Ткой уж я мркобес, и, нверное, никогд не изменю своих взглядов, потому что все больше в них утверждюсь, когд вспоминю своего Михся, которого тк искренно любил. Шесть лет я был его учителем - сперв гувернером, потом, когд он поступил во второй клсс, репетитором, тк что у меня было время привязться к нему. Нконец, зчем мне скрывть от себя: он был мне дорог потому, что был сыном женщины, которя для меня дороже всего н свете...

Он никогд об этом не знл и никогд не узнет. Я всегд помню, что я всего лишь ккой-то пн Ввжинкевич, домшний учитель, д еще и больной человек, между тем кк он происходит из богтого шляхетского род, он дм, н которую я просто не смею поднять глз. Но одинокое сердце, истерзнное жизнью, должно в конце концов з что-нибудь уцепиться, кк цепляется рковин, выброшення волной, - тк мое сердце прильнуло к ней. Что я могу поделть? Д и что он от этого теряет? Я не прошу у нее больше свет, чем у солнц, которое весной согревет мою больную грудь! Шесть лет я жил в ее доме, был подле нее, когд умер ее муж, видел ее несчстной, одинокой, но всегд лсковой, кк нгел, любящей детей, почти святой в своем вдовстве, и... этим неизбежно должно было кончиться. Но это уже скорее не моя любовь, мой культ.

Михсь был очень похож н мть. Чсто, когд он поднимл н меня глз, мне кзлось, что я смотрю н нее. Те же тонкие черты, тот же лоб, зтененный пышными волосми, то же мягкое очертние бровей и особенно голос - почти ткой же нежный, кк у нее. В хрктере мтери и сын тоже было много общего, это выржлось в некоторой склонности к возвышенным чувствм и взглядм. Они об приндлежли к той породе нервных, впечтлительных людей, блгородных и любящих, которые способны н любые жертвы, но в столкновении с действительной жизнью редко нходят свое счстье, двя больше, чем получют взмен. Эт пород теперь исчезет, и, мне кжется, ккой-нибудь современный релист мог бы скзть, что эти люди зрнее обречены н гибель потому, что являются н свет с врожденным пороком сердц, - они слишком много любят.

Родители Михся прежде были очень богты, но они "слишком много любили..." Бури рзвеяли богтство, то, что остлось, не было, рзумеется, ни нищетой, ни дже бедностью; по срвнению с прошлым они жили очень скромно. Михсь был последний в роду: поэтому пни Мрия любил его не только кк сын, но и кк свои последние ндежды н будущее. К несчстью, он, подобно большинству мтерей, был ослеплен любовью к своему мльчику и нходил у него необыкновенные способности. Михсь действительно не был тупицей, но приндлежл к типу детей со средними способностями, которые обычно рскрывются горздо позже, вместе с укреплением здоровья и физическим рзвитием. В других условиях он мог бы окончить школу и университет и стть полезным рботником н любом поприще. Но в обстновке, утвердившейся в немецкой школе, это исключлось. К тому же он знл, ккого высокого мнения мть о его способностях, и лишь мучился, нпрсно ндрывя свои силы.

Я много видел н своем веку и решил ничему не удивляться, но, признться, с трудом поверил, что ткое сочетние, кк выдержк, сил хрктер и упорный труд, может причинять лишь зло ребенку. В этом было что-то ненормльное, и если бы словми можно было воздть з горечь и скорбь, я, прво, скзл бы вместе с Гмлетом: "Есть многое н свете, что и не снилось ншим мудрецм..."

С Михсем я знимлся тк, кк будто от отметок, которые он получл, звисел моя будущность. И у меня и у моего милого мльчик был одн цель не огорчть пни Мрию, покзть хороший тбель, вызвть н ее устх счстливую улыбку.

Если ему удвлось получить хорошую отметку, он приходил из клсс сияющий и счстливый. В тких случях мльчик, кзлось, вдруг вырстл и выпрямлялся; его обычно грустные глз весело, по-детски смеялись и горели, кк дв угольк. Он н ходу сбрсывл со своих узеньких плеч рнец, нбитый книжкми, и, подмигивя мне, говорил еще в дверях:

- Ну, пн Ввжинкевич, мм будет довольн! Я получил сегодня по геогрфии... угдйте сколько?

Я делл вид, что не могу отгдть, тогд он брослся мне н шею и с гордостью говорил кк будто н ухо, но очень громко:

- Пятерку! Н смом деле пятерку!

То были счстливые минуты для нс обоих. В ткие дни по вечерм Михсь мечтл, стрясь предствить, что будет, если по всем предметм он получит отличные отметки, и болтл то со мной, то см с собой.

- Н рождество мы поедем в Злесин: будет снег - кк всегд зимой, тк что поедем н снях... Приедем мы ночью, но мм будет меня ждть, обнимет меня, рсцелует, потом спросит про отметки... Я нрочно притворюсь грустным, мм нчнет читть и вдруг: по зкону божьему - отлично, по-немецкому отлично, по-лтыни - отлично... одни отлично. О пн Ввжинкевич!

И у бедного мльчик слезы нвертывлись н глз, я не только не остнвливл его, но и см следовл з ним измученным вообржением и уже видел дом в Злесине, его торжественный покой, и это высшее блгородное существо, которое было тм хозяйкой, и счстье, ккое ей доствит приезд мльчик с отличными отметкми.

Пользуясь ткими минутми, я читл Михсю нрвоучения, объясняя, кк мме вжно, чтобы он учился и в то же время был здоров и что поэтому он не должен плкть, когд я его зствляю гулять или спть столько, сколько это необходимо, и не должен нстивть н ночных знятиях. Рстрогнный мльчик обнимл меня и повторял:

- Хорошо, хорошо, мой золотой, просто ужс, кк я буду здоров и вырсту ткой большой, что ни мм, ни мленькя Леля меня не узнют.

Чсто получл я письм от пни Мрии с просьбой следить з здоровьем ребенк, но кждый день с отчянием убеждлся, что примирить в днном случе учение со здоровьем невозможно. Если бы предметы, которые преподвли Михсю, были слишком трудны, я ншел бы выход, переведя его из второго клсс в первый, но он прекрсно понимл эти дисциплины при всей их бессодержтельности. Следовтельно, дело было не в учении, во времени, которое оно отнимло, и в этом злосчстном немецком языке, которым мльчик влдел недостточно свободно. Тут я уже не в силх был помочь и только ндеялся, что н прздникх отдых восстновит поштнувшееся здоровье ребенк, подорвнное чрезмерным трудом.

Если бы Михсь был не ткой впечтлительный, я бы не тк беспокоился з него, но кждую неудчу он переживл куд острее, чем успех. Рдостные минуты "пятерок", к несчстью, были очень редки.

Я привык читть по его лицу, и стоило мльчику только войти, я с первого взгляд знл, что ему не повезло.

- Получил плохую отметку? - спршивл я.

- Д!

- Не знл урок?

Иногд он отвечл: "Не знл". Чще однко: "Знл, но не сумел ответить".

Мленький Овицкий, первый ученик во втором клссе, которого я нрочно стл приводить к нм, чтобы Михсь с ним вместе готовил уроки, скзл, что Михсь потому получет плохие отметки, что не умеет бойко отвечть.

По мере того кк ребенок все больше утомлялся умственно и физически, ткие неудчи повторялись все чще. Когд он, нплквшись вволю, тихо сдился знимться и с удвоенной энергией принимлся з уроки, я змечл в его кжущемся спокойствии ккую-то безндежность и в то же время лихордочную поспешность. Иногд он збивлся в угол, молч хвтясь з голову обеими рукми: экзльтировнному мльчику предствлялось, что он роет могилу любимой мтери; это был зколдовнный круг, из которого он не нходил выход. Его ночные знятия стновились все чще. Боясь, что я зствлю его лечь, он, чтоб не рзбудить меня, тихонько вствл впотьмх, уносил лмпу в переднюю, тм ее зжигл и сдился з рботу. Тким обрзом он провел несколько ночей в нетопленном помещении, пок я этого не обнружил. Мне не оствлось ничего иного, кк встть смому, позвть его в комнту и еще рз повторить с ним все уроки. Только это могло его убедить, что он все знет и нпрсно подвергет себя риску зболеть. В конце концов он уже см не понимл, что знет и чего не знет. Мльчик терял силы, худел, желтел и стновился все мрчнее. Но иногд случлось нечто, убеждвшее меня в том, что не только рбот исчерпывл его силы. Кк-то, когд я рсскзывл ему историю, которую "Дядя поведл своим племянникм"*, что я делл ежедневно по нстоянию пни Мрии, Михсь вдруг вскочил с згоревшимися глзми. Я почти испуглся, увидев испытующее и суровое выржение лиц, с кким он воскликнул:

______________

* Имеются в виду рсскзы о гермнизции поляков в Познни.

- Скжите! Тк это в смом деле не скзк? Потому что...

- Что, Михсь? - спросил я с удивлением.

Вместо ответ он стиснул зубы и, нконец, рзрыдлся тк, что я долго не мог его успокоить.

Я рсспршивл Овицкого, чем могл быть вызвн эт вспышк, но он не сумел или не хотел ответить; однко я см догдлся. Не было никкого сомнения, что польскому ребенку приходилось слышть в немецкой школе много тких суждений, которые болезненно рнили его. Он чувствовл презрение, глумление нд его стрной, языком, трдициями - словом, нд всем тем, что дом его учили чтить и любить. Эти суждения не здевли других мльчиков и не вызывли в них ничего, кроме глубокой ненвисти к учителям и всему школьному нчльству. Но ткой прямодушный мльчик, кк Михсь, воспринимл это все крйне болезненно. Он не смел прекословить, хоть подчс ему хотелось кричть от боли. Но он стискивл зубы и стрдл. И к огорчениям, которые причиняли ему плохие отметки, присоединялсь еще горечь морльного угнетения, в котором он постоянно нходился. Две силы, дв голос, которые обязн был слушть ребенок и которые не должны были противоречить друг другу, влстно толкли его в противоположные стороны. То, что один вторитет признвл достойным и любимым, другой клеймил кк что-то смехотворное и отжившее, что один нзывл добродетелью, другой считл проступком. В этом рздвоении мльчик шел з той силой, к которой влекло его сердце, но ему приходилось притворяться с утр до вечер и жить в этом мучительном притворстве дни, недели, месяцы... Ккое ужсное положение для ребенк!

Стрння судьб был у Михся. Обычно жизненные дрмы нчинются позже, когд первые листья опдют с дерев юности, - у него же все то, что создет несчстье человек: морльное угнетение, зтення печль, душевня тревог, нпрсные усилия, внутренняя борьб, постепенно нрстющя безндежность все это нчлось н одинндцтом году жизни. Ни его хрупкя фигурк, ни хрупкие силы не могли противостоять этой тяжести. Проходили дни и недели, бедняжк удвивл усилия, результты стновились все хуже, все плчевней. Письм пни Мрии были по-прежнему нежны, но этим лишь увеличивли бремя, под которым изнемогл ребенок.

"Бог одрил тебя, Михсь, необыкновенными способностями, - писл он, - поэтому я возлгю н тебя ткие ндежды и верю, что они меня не обмнут и ты стнешь достойным человеком н рдость мне и н пользу родине".

Когд мльчик получил впервые ткое письмо, он судорожно схвтил меня з руки и рзрыдлся.

- Что же мне делть, пн Ввжинкевич? - повторял он. - Что же мне делть?

Действительно, кк он мог выйти из этого положения? И что же было делть, если он явился н свет без врожденных способностей к языкм и не умел бойко говорить по-немецки?

В день "всех святых" нчлись кникулы. Четверть был невжня: по трем основным предметм отметки были посредственные. Уступя его горячим мольбм, я не послл тбеля пни Мрии.

- Ну, дорогой пн Ввжинкевич, - просил он, сложив лдони, кк для молитвы, - мм не знет, что н "всех святых" выдют отметки, н рождество, может быть, бог сжлится ндо мной.

Бедный ребенок обмнывл себя ндеждой, что еще испрвит плохие отметки; по првде скзть, ндеялся и я. Мне все кзлось, что он еще войдет в колею школьной жизни, привыкнет, овлдеет языком и усвоит првильное произношение, глвное - что со временем будет быстрее готовить уроки. Если бы не это, я двно бы нписл пни Мрии и рскрыл бы ей истинное положение. Между тем ндежды нши кк будто стли опрвдывться. Срзу же после кникул Михсь получил три отличных отметки, в том числе по-лтыни. Из всего клсс он один знл прошедшее время лтинского глгол "рдовться". Знл он это потому, что, получив перед тем дв "отлично", спросил меня, кк по-лтыни: "Я рдуюсь". Я думл, что мльчик сойдет с ум от счстья. Он нписл мтери письмо, которое нчинлось следующими словми: "Дорогя ммочк! Знешь ли ты, моя любимя, кк прошедшее время от лтинского глгол "рдовться"? Нверно, не знешь ни ты, ни мленькя Леля, потому что из всего клсс знл только я один".

Михсь просто боготворил мть. С этого времени он поминутно рсспршивл у меня о всевозможных формх лтинских глголов.

Удержть полученные отметки стло здчей его жизни. Но проблеск счстья был недолог. Вскоре злополучный польский кцент рзрушил все, что успело создть прилежние, количество предметов было тк велико, что не позволяло ребенку уделять кждому из них столько времени, сколько требовл переутомленный мозг. Случй был причиной еще больших неудч. Михсь и Овицкий збыли мне скзть об одной зднной им письменной рботе и не приготовили ее. У Овицкого все сошло блгополучно, он был первый ученик, и у него дже не спросили рботу, но Михсь получил публичный выговор с предупреждением об исключении.

Очевидно, в школе предполгли, что он умышленно утил от меня этот урок, чтоб его не готовить, мльчик, не способный н млейшую ложь, не мог докзть свою невиновность. Он, првд, мог скзть в свою зщиту, что Овицкий збыл тк же, кк и он, но это противоречило школьной этике. В ответ н мое зступничество немцы зявили, что я поощряю в ребенке лень. Все это причинило мне немло горя, но еще больше тревожил меня вид Михся. В тот вечер я видел, кк он, сжимя голову обеими рукми и думя, что я ею не слышу, шептл: "Больно! Больно! Больно!"

Н другое утро пришло письмо от мтери. Нежные слов, которыми пни Мрия осыпл Михся з те "отлично", были для него новым удром.

- О, хорошо же я утешу мму! - рыдл он, зкрыв лицо рукми.

Н следующий день, когд я ндевл ему рнец с книжкми, он покчнулся и чуть не упл. Я не хотел пускть его в школу, но он скзл, что у него ничего не болит. Он только просил его проводить, потому что боялся головокружения. В полдень он вернулся опять с посредственной отметкой. Получил он ее з урок, который отлично знл, но, судя по тому, что говорил Овицкий, испуглся и не мог вымолвить ни слов. В школе о нем устновилось определенное мнение: это мльчик, нсквозь проникнутый "рекционными убеждениями и инстинктми", тупой и ленивый.

О двух последних обвинениях Михсь знл и боролся с ними, кк утопющий с волнми: отчянно, но тщетно.

В конце концов мльчик совсем потерял веру в себя и в свои силы; он пришел к убеждению, что все его усилия и его рбот бесполезны, что он никогд не испрвит произношения, что все рвно он будет учиться плохо. В то же время он предствлял себе, что скжет мть, кким это будет для нее горем, кк подорвет ее хрупкое здоровье.

Ксендз из Злесин, который иногд ему писл, человек доброжелтельный, но не чуткий, кждое письмо зкнчивл словми:

"Ты должен всегд помнить, что не только рдость, но и здоровье Мтери звисят от твоих успехов в знятиях и твоего поведения". Он помнил, слишком хорошо помнил и дже во сне жлобно повторял: "Мм, мм!" - кк будто просил прощение.

А няву он получл все худшие отметки. Между тем рождество быстро приближлось и по поводу четверти уже нельзя было обольщться. Я нписл пни Мрии, чтобы ее об этом предупредить. Нписл открыто и решительно, что ребенок болен и перегружен урокми, что, несмотря н все свои усилия, он не может спрвиться с знятиями и что, вероятно, после прздников придется взять его из школы, оствить в деревне и прежде всего укрепить его здоровье. Из ответ я почувствовл, что ее мтеринское смолюбие было здето, однко он нписл мне кк рссудительня женщин и любящя мть. Я не скзл Михсю ни об этом письме, ни о нмерении взять его из школы, боясь взволновть его. Нмекнул только, что мть знет, кк он усердно рботет, и, что бы ни случилось, сумеет понять его неудчи. Это зметно облегчило его душу, и он долго и горько плкл, что в последнее время с ним редко случлось. Рыдя, он повторял: "Сколько я мме причиняю горя!" Однко при мысли о том, что скоро он поедет в деревню, увидит мть, и мленькую Лелю, и Злесин, и ксендз Мшинского, он улыбнулся сквозь слезы. Я тоже с нетерпением ждл отъезд в Злесин, потому что не мог больше видеть ребенк в тком состоянии. Тм его ждли мтеринскя лск и человеческое сочувствие, тм было тихо и спокойно. Тм дже знятия стновились родными и близкими, не чужими и оттлкивющими, кк здесь, тм вся тмосфер был родня и чистя, тм легко дышлось детской груди. Поэтому я ожидл этих прздников кк спсения и по пльцм считл минуты, которые нс отделяли от них и которые приносили Михсю новые огорчения. Кзлось, все было против него. Для "большей" прктики в языке детям было прикзно говорить между собой только по-немецки. Михсь кк-то збылся и получил снов - "з деморлизцию других" - публичный выговор. Произошло это уже перед смыми прздникми и потому имело еще большее знчение. Что испытл в эту минуту смолюбивый и впечтлительный ребенок, я не берусь описывть. Ккой хос должен был возникнуть в его голове! Его детское сердце рзрывлось н чсти, и вместо свет перед глзми вствл непроницемый мрк. Он сгиблся, кк колос под нпором ветр. Нконец, лицо этого одинндцтилетнего ребенк стло просто тргическим, у него был ткой вид, будто все время его душили слезы и он с трудом сдерживл рыдния; минутми глз его нпоминли глз рненой птицы, потом его охвтил стрння здумчивость и сонливость; движения его кзлись безотчетными, и стрнно медлительной стл речь. Он притих, стл спокоен и мехнически послушен. Когд я говорил ему, что пор гулять, он не спорил, кк бывло рньше, брл шпку и молч шёл з мной. Я был бы дже рд, если бы это было рвнодушие, но видел, что под ним скрывлсь болезнення покорность судьбе. Он сдился з книги и готовил уроки, кк всегд, но скорее по привычке. Чувствовлось, что, мехнически повторяя спряжения, он думл о другом, вернее - ни о чем. Однжды, когд я спросил, приготовлены ли уроки, он ответил мне, медленно рстягивя слов, точно сквозь сон: "Я думю, пн Ввжинкевич, что это все рвно не поможет". При нем я боялся дже упоминть о мтери, чтобы не переполнить чшу горечи, из которой пили его детские уст.

Меня все больше беспокоило его здоровье, - он продолжл худеть и стл уже почти прозрчным. Сеть тонких жилок, которя рньше выступл у него н вискх только в минуту возбуждения, теперь был видн постоянно. Его лицо светилось ккой-то внутренней духовной крсотой. Грустно было смотреть н эту почти нгельскую головку, которя производил впечтление увядющего цветк. Вел он себя тк, кк будто с ним ничего не произошло, но тял и слбел день ото дня. Он уже был не в силх носить рнец со всеми книгми, и я ему клл две или три, остльные нес см, потому что теперь ежедневно отводил его и приводил из школы.

Нконец, нступили прздники. Лошди из Злесин уже дв дня кк приехли з нми, в письме пни Мрия писл, что нс ждут с нетерпением. "Я слышл, Михсь, что тебе трудно дется учение, - зкнчивл письмо пни Мрия, - и уже не рссчитывю н отличные отметки, но хотел бы, чтобы твои учителя думли тк же, кк и я, что ты трудился не жлея сил и стрлся хорошим поведением возместить недостточные успехи".

Однко учителя во всех случях думли инче, тк что четверть обмнул и эти ндежды. Последний публичный выговор кслся именно поведения мльчик, о котором у пни Мрии было совсем иное предствление. По мнению немецких педгогов, хорошо себя вел лишь тот ребенок, который улыбкой отвечл н их нсмешки нд "польской отстлостью", нд языком и трдициями. Следствием этих этических понятий явилось то, что Михсь, кк не подющий виды н будущее и не способный с пользой усвивть преподвемые предметы, тем смым нпрсно знимющий место в школе, был исключен. Решение это он принес вечером. Н улице шел густой снег, и в доме было почти темно, тк что я не мог рзглядеть его лицо. Я видел только, кк он прошел по комнте и, молч вств у окн, тупо уствился н снежинки, кружившиеся в воздухе. Больно было глядеть н бедняжку, у которого мысли, должно быть, кружились в голове, кк эти снежинки, но я предпочел не говорить с ним ни о четверти, ни об его исключении. В тягостном молчнии прошло около получс, тем временем уже совсем стемнело. Я принялся уклдывть вещи в бул, но, видя, что Михсь все еще стоит у окн, нконец, спросил:

- Что ты тм делешь, Михсь?

- А првд, - зговорил он дрожщим голосом, зпинясь н кждом слове, - првд, что мм сидит теперь с Лелей в зеленой гостиной у огня и думет обо мне?

- Возможно. Почему у тебя тк дрожит голос? Ты не болен?

- Нет, у меня ничего не болит, но мне очень холодно.

Я немедленно приготовил ему постель и стл рздевть его, с жлостью глядя н его худенькие коленки и руки, тонкие, кк тростинки. Потом зствил его выпить чю и укрыл чем только мог.

- Теплее тебе теперь?

- О д! Только голов немножко болит.

Бедня голов, ей было от чего болеть. От устлости он скоро уснул, тяжело дыш во сне своей узкой грудью. Мне тоже нездоровилось, и, уложив, нконец, его и свои вещи, я тотчс же лет. Здул свечу и уснул в ту же минуту.

Около трех чсов ночи меня рзбудил свет и монотонное, тк хорошо мне знкомое бормотние. Я открыл глз, и сердце у меня беспокойно збилось. Н столе горел лмп, перед ней в одной рубшке сидел нд книгой Михсь; щеки у него пылли, глз были полузкрыты, кк будто он нпряженно силился что-то зпомнить, голов откинулсь, сонный голос упорно повторял:

- Coniunctivus: Amem, ames, amet, amemus, ametis...

- Михсь!

- Coniuctivus: Amem, ames...

Я схвтил его з плечо:

- Михсь!

Он проснулся и удивленно зморгл глзми, кк будто не узнвя меня.

- Что ты делешь? Что с тобой, дитя -мое?

- Повторяю все снчл, - ответил он улыбясь, - мне нужно звтр получить "отлично"...

Я схвтил его н руки и отнес в постель. Тело его обожгло меня, точно огнем. К счстью, доктор жил в этом же доме, и я немедленно его вызвл. Ему не пришлось долго рзмышлять, с минуту он послушл пульс ребенк, потом положил ему руку н лоб: у Михся было воспление мозг.

Ах! Многое, видно, не могло вместиться в его голове.

Болезнь рзвивлсь с угрожющей быстротой... Я послл депешу пни Мрии, и н другой же день резкий звонок в передней известил о ее приезде. Едв отперев дверь, я увидел под черной вулью ее белое кк полотно лицо; пльцы ее с необычйной силой впились мне в плечо, вся ее душ, кзлось, устремилсь в глз, когд он коротко спросил:

- Жив?

- Д. Доктор говорит, что ему лучше.

Откинув вуль, покрытую инеем, он вбежл в его комнту. Я лгл: Михсь был жив, но ему не стло лучше. Он не узнл дже мть, когд он сел подле него и взял его руки. Только после того, кк я положил ему н голову свежий лед, Михсь прищурил глз, с усилием вглядывясь в склонившееся нд ним лицо.

Он, видимо, нпрягл сознние, борясь с жром и бредом, потом губы его дрогнули в улыбке рз и другой и, нконец, прошептли:

- Мм!

Он схвтил его руки и тк просидел несколько чсов, дже не рздевшись с дороги. И, лишь когд я з" метил это, он скзл:

- Ах, верно. Я збыл снять шляпу.

Когд он ее снял, стрнное чувство сдвило мне сердце: в ее русых волосх, тк крсивших ее молодое, прекрсное лицо, блестели серебряные нити. Дня три тому нзд их, вероятно, еще не было.

Теперь он см менял компрессы мльчику и подвл ему лекрство. Михсь не сводил с нее глз, следя з кждым ее движением, но опять ее не узнвл. К вечеру жр усилился. В бреду он читл "Думу о Жулкевском" из песен Немцевич, то вдруг нчинл отвечть урок, то склонял рзные лтинские слов. Я поминутно выходил из комнты, чтобы этого не слышть. Еще до болезни он здумл сделть мтери сюрприз: тйком учился прислуживть во время мессы; и теперь дрожь пронизывл меня нсквозь, когд в вечерней тишине я слышл угсющий голос этого одинндцтилетнего мльчик, который повторял перед смертью: Deus metis, Deus meus, quare me repulisti et quare tristis incedo, dum affligit me inimicus!*

______________

* Боже мой, боже мой, з что отвртил ты лицо свое от меня и вверг меня в печль, в то время кк врг мой преследует меня! (лт.).

Я не в состоянии передть, ккое тргическое впечтление производили эти слов. Был кнун рождеств, сочельник. С улицы доносились оживленные голос, звенели бубенчики. Город принимл рдостный, прздничный вид. Когд совсем стемнело, в окне по другую сторону улицы зжгли елку, увешнную золотыми и серебряными орехми, вокруг нее прыгли, кк н пружинке, светлые и темные детские головки с рзвевющимися локонми. Окн ярко сияли в темноте, з ними в комнте рздвлись громкие восторженные возглсы. Весело звучли голос, доносившиеся с улицы, рдость стновилсь общей. Один только нш Михсь повторял с великой скорбью: "Dues meus, Deus meus, quare me repulisti?" К воротм подошли мльчики, и вскоре мы услышли их пение: "В яслях лежит, кто ж побежит..." Приближлсь ночь рождеств, мы трепетли от стрх при мысли, что он может стть ночью смерти.

Н мгновение нм покзлось, что мльчик пришел в себя: он стл звть Лелю и мть, но это недолго продолжлось. Его учщенное дыхние минутми прекрщлось. Обольщться ндеждой уже было невозможно. Эт мленькя душ только нполовину оствлсь с нми. Дух его уже улетел, теперь он см уходил в некую темную беспредельную дль и бесконечность. Он уже никого не видел, ничего не слышл и не почувствовл дже, когд мть упл кк мертвя к его ногм. Он стл рвнодушен ко всему и уже не глядел н нс. С кждым вздохом он уходил все дльше, погружясь во мрк. Болезнь постепенно, одну з другой, гсил в нем искорки жизни, В рукх ребенк, лежвших н одеяле, уже видн был т тяжеля неподвижность, которя свойственн только неодушевленным предметм; нос у него зострился, в лице появилось выржение ккой-то холодной вжности. Дыхние его все учщлось и под конец стло похоже н тикние чсов. Еще минут, еще вздох - и упдет последняя песчинк в чсх его жизни: нступит конец.

Около полуночи нм покзлось, что нчлсь гония: он стл хрипеть и здыхться, точно зхлебывясь водой, потом вдруг умолк. Но зеркло, которое доктор приложил к его губм, еще зтумнилось дыхнием. Чс спустя жр внезпно спл. Мы уже думли, что он спсен. Дже доктор кк будто стл ндеяться. Бедной пни Мрии сделлось дурно.

В течение двух чсов ему стновилось все лучше. Под утро я вышел в переднюю. Уже четвертую ночь я проводил без сн у постели ребенк, и кшель душил меня все сильнее. Я бросился н тюфяк и срзу уснул. Рзбудил меня голос пни Мрии. Мне покзлось, что он зовет меня, но в ночной тишине явственно рздвлось: "Михсь! Михсь!" У меня волосы встли дыбом, когд я понял стршную интонцию, звучвшую в ее голосе. Не успел я вскочить, кк он см выбежл в переднюю и, зкрывя лдонью свечу, прошептл дрожщими губми:

- Михсь... умер!

Я бросился к постели ребенк. Д, это тк... Положение головы н подушке, открытый рот, глз, неподвижно устремленные в одну точку, и нпряжение всех членов не оствляли никкого сомнения. Михсь умер.

Я зкрыл ему глз и нкинул н него одеяло, соскользнувшее с его исхудлого тел, когд мть, вскочив с постели, побежл з мной. Потом долго приводил в чувство пни Мрию.

Первый день прздник прошел в приготовлениях к похоронм. Пни Мрия не хотел рсствться с телом умершего, и ей все время деллось дурно. Он упл в обморок, когд пришли снимть мерку для гроб, потом, когд одевли покойник, зтем снов, когд устнвливли ктфлк. Отчяние ее поминутно нтлкивлось н рвнодушие служщих похоронного бюро, привыкших к тким сценм, и переходило чуть ли не в безумие. Он см клл стружки в гроб, под тлсную подушечку, бормоч, кк в бреду, что ребенку будет неудобно лежть тк низко.

А Михсь между тем лежл н постели, уже одетый в новенький мундир и белые перчтки, окоченевший, рвнодушный и безмятежный. Нконец, тело положили в гроб и перенесли н ктфлк, кругом в дв ряд поствили свечи. Комнт, в которой бедный ребенок просклонял столько лтинских слов и решил столько здч, кзлось, превртилсь в чсовню. Зкрытые ствни не пропускли дневного свет, и желтые мерцющие огоньки свечей придвли ей торжественность костел. Ни рзу с того дня, когд Михсь получил последнюю отличную отметку, я не видел у него ткого безмятежного лиц. Его тонкий профиль, обрщенный к потолку, спокойно улыблся, кк будто мльчику полюбилсь вечность смерти и он был счстлив. Мерцние свечей придвло его лицу и усмешке видимость жизни; кзлось, он улыблся во сне.

Постепенно стли сходиться мльчики, товрищи Михся, не уехвшие н кникулы. Глз их удивленно рскрылись при виде свечей, ктфлк и гроб. Может быть, эти мленькие "мундиры" удивлял серьезность их товрищ и его новя роль. Еще недвно он был среди них, гнулся, кк и они, под тяжестью рнц, нбитого немецкими книгми, получл плохие отметки, выслушивл брнь и публичные выговоры, имел плохое произношение, кждый из них мог его дернуть з волосы или з ухо, теперь он был нстолько выше их и лежл ткой торжественный, спокойный в окружении горящих свечей. Все приближлись к нему с увжением и некоторым трепетом, - дже Овицкий, первый ученик, теперь не много знчил по срвнению с ним. Мльчики, подтлкивя друг друг, тихонько шептлись, что теперь он ни н кого не обрщет внимния, что, если бы пришел дже Herr Inspektor*, он бы не вскочил, не испуглся, улыблся тк же спокойно, - что он "тм" может делть все, все, что зхочет: шуметь, кк вздумется, и рзговривть дже по-польски с мленькими крылтыми нгелочкми.

______________

* Господин инспектор (нем.).

Перешептывясь, они приближлись к свечм, стоявшим двумя рядми, и, прочитв "вечный покой" Михсю, робко отходили.

Н следующий день гроб зкрыли крышкой, зколотили гвоздями и повезли н клдбище. Скоро комки песк, смешнного со снегом, скрыли от меня Михся... нвсегд.

Сегодня, когд я пишу это, прошло уже около год с того дня. Но я помню тебя и скорблю о тебе, мой мленький Михсь, мой цветочек, тк рно увядший. У тебя было дурное произношение, но ты был прямодушен. Я не зню, где ты и слышишь ли ты меня, зню только, что твой прежний учитель кшляет все сильней, что ему все тяжелее, все более одиноко и что, может быть, скоро и он уйдет, кк ушел ты...

1879