book Джулия Куинн, Романтическая История Мистера Бриджертона, love_history,, ru

Джулия Куинн

Романтическая История Мистера Бриджертона


Благодарности:

Отдельное спасибо Лайзе Клейпас и Стефани Лоуренс за милостивое разрешение использовать их характеры.

Джулия Куин.

Апрель наступает на пятки, а с ним и новый Сезон в Лондоне. Амбициозных мамаш можно найти лишь в магазинах готовой одежды, или у модисток. Они перерыли весь город вместе со своими дорогими дочерьми-дебютантками, надеясь купить какое-нибудь особенное вечернее платье, которое, как они считают, сразу покажет разницу между скорейшим замужеством и одинокой жизнью старой девы.

Что же касается их законной добычи - Закоренелых холостяков - мистер Колин Бриджертон, как раз возглавляет список желанных мужей для их дорогих дочерей, даже учитывая то, что он еще не вернулся из своей небольшой поездки за границу. У него нет никакого титула - да, это, правда - но зато у него в избытке красота, удачливость, благосостояние, и - как знает любой человек, бывавший в Лондоне - обаяние.

Но хотя, мистер Бриджертон достиг довольно приличного возраста - ему тридцать три года - не выказывая интереса ни к одной молодой леди, есть причина считать, что в этом отношение Сезон 1824 года будет существенно отличаться от Сезона 1823 года.

Дорогие Дебютантки - и, тем более, их Амбициозные мамаши - готовьтесь красиво выглядеть, где бы то ни было. Возможно, мистер Бриджертон ищет себе жену, хотя и хорошо скрывает это.


Но с другой стороны, это ли не вызов, который дебютантки любят больше всего?

Светская хроника Леди Уислдаун


Пролог

<p>Пролог</p>

6 апреля 1812 года - как раз, за два дня до своего шестнадцатого день рождения - Пенелопа Физеренгтон влюбилась. Одним словом, это было потрясающе. Мир содрогнулся. Ее сердце подпрыгнуло и стало стучать, как бешенное. Момент был волнующим. И, она могла сказать себе с некоторым удовлетворением, мужчина, виновный в этом - некий Колин Бриджертон - испытывал те же самые чувства.

Нет- нет, не в любовном плане. Он, конечно, не влюбился в нее в 1812 (а так же в 1813, 1814, 1815 и уф-ф-ф, с 1816 по 1822 и, конечно, же не влюбился в 1823, когда его не было в Англии). Но и его мир содрогнулся, а сердце вздрогнуло -знала без тени сомнения Пенелопа, а еще она знала, что у него наверняка перехватило дыхание. На целых десять секунд.

Падение с лошади имеет тенденцию, как это ни странно, перебивать дыхание у мужчин.

Случилось это так:

Она гуляла по Гайд-парку с мамой и двумя старшими сестрами, когда она почувствовала грозовой грохот под своими ногами (смотри выше небольшое упоминание о содрогании мира). Ее мать не очень-то часто обращала на нее свое внимание (она вообще редко это делала), поэтому Пенелопа улизнула на мгновение, посмотреть что случилось. Остальные члены семейства Физеренгтон увлеченно беседовали с виконтессой Бриджертон и ее дочерью Дафной, только что начавшей свой второй сезон в Лондоне. Они постарались проигнорировать грохот: Бриджертоны были очень влиятельным семейством и беседу с ними нельзя игнорировать.

Как только Пенелопа обошла вокруг дерева с очень толстым стволом, она увидела двух всадников, скачущих прямо на нее. Лошади галопом неслись на нее, всадники мчались сломя голову - кажется, именно такое выражение, любят использовать люди при упоминании о дураках, скачущих на лошади, которых не волнует собственная безопасность и здоровье.

Сердце Пенелопы забилось быстрее (было трудно оставаться спокойной, будучи свидетелем такого волнующего события, а кроме того, это позволяло ей сказать, что ее сердце буквально подпрыгнуло в груди, когда она влюбилась).

В этот момент, по необъяснимой причуде судьбы, внезапно подувший ветер сорвал с ее головы шляпку (которую она не стала завязать тщательным образом к сильному неудовольствию матери, так как лента натирала ей подбородок) прямо в воздух и - бац! - точно в лицо одного из всадников.

Пенелопа застыла (дыхание у нее перехватило), а мужчина свалился с лошади самым неэлегантным образом прямо в ближайшую лужу.

Она бросилась вперед, не думая ни о чем, визжа что-то непонятное. Она хотела спросить о его самочувствии, но на самом деле был слышен один лишь ее полузадушенный вопль. Он, без сомнения, был очень сердит на нее, ведь она очень эффективно сбила его с лошади и облила грязью. Две эти вещи, несомненно, привели этого джентльмена в наисквернейшее расположение духа.

Но, когда он поднялся на ноги, стряхнув прилипшую грязь со своей одежды, он не набросился на нее. Он не кричал, не вопил, он даже не взглянул в ее сторону.

Он смеялся.

Он просто смеялся.

У Пенелопы не было много опыта по части смеющихся мужчин, а то немногое, что она знала, не было приятным. Но глаза этого молодого человека - ярко-зеленоватого оттенка - сверкали весельем. Он смущенно вытер рукой грязное пятно на щеке, и сказал:

– Не очень-то изящно у меня получилось, правда?

И в этот момент Пенелопа влюбилась.

Когда, наконец, она смогла заговорить (причем голос у нее появился, как ни больно ей было отменить, на целых три секунды позже, чем у любого нормального человека).

– Ох, нет, это я должна принести вас свои извинения. Моя шляпка слетела с головы, и…

Она замолчал, внезапно осознав, что он-то как раз не извинялся. Таким образом, было глупо противоречить ему.

– Да, ничего страшного, - сказал он, даря ей немного удивленную улыбку, - Я…О, добрый день, Дафна! А я и не знал, что ты гуляешь в парке.

Пенелопа резко обернулась, и оказалась лицом к лицу с Дафной Бриджертон, которая стояла рядом с матерью Пенелопы. Последняя нахмурилась, и сердито прошипела:

– Что ты здесь наделала, Пенелопа Физеренгтон?

Пенелопа не могла ответить:

– Ничего, - потому что, правда, как раз была в том, что несчастный случай произошел исключительно по ее вине. Она только что выставила себя дурой перед - и это было очевидно, судя по выражению лица матери - очень достойным холостяком.

Но, конечно, матери и в голову не пришло, что у нее имелся хоть малейший шанс видеть его, в качестве ее мужа. Миссис Физеренгтон имела большие матримониальные надежды в отношении своих старших дочерей. Кроме того, Пенелопа не была еще представлена в светском обществе.

Но если, миссис Физеренгтон и намеривалась ругать ее дальше, она не могла этого сделать. Все ее внимание в данный момент было сосредоточено на всемогущих Бриджертонах, к которым относился, быстро поняла Пенелопа, и этот молодой человек, только что выкупавшийся в грязи.

– Я надеюсь, ваш сын не пострадал? - обратилась миссис Физеренгтон к леди Бриджертон.

– Все в полном порядке, - прервал ее Колин, вставая и делая пробный шаг, пока леди Бриджертон не успела окружить его материнской заботой и вниманием.

Всех представили друг другу, но дальнейшее было не столь важно. В основном потому, что Колин довольно быстро и точно распознал в миссис Физеренгтон мать, пытающуюся сосватать своих дочерей. Пенелопа не удивилась, когда, поняв это, он быстро ретировался.

Но удар попал в цель. У Пенелопы появился предмет мечтаний.

Этой же ночью, наверно, в тысячный раз, прокручивая в уме их случайную встречу, ей пришло на ум, как замечательно было бы, если можно было сказать, что она влюбилась в него в тот момент, когда он целовал ее руку перед танцем. Его красивые зеленые глаза сверкнули дьявольскими искорками, в то время как его пальцы сжали ее руку немного сильнее, чем принято. Или, это могло бы произойти во время его бешеной скачки по продуваемому ветром торфянику. Вышеупомянутый ветер не испугал бы всадника, когда он (точнее его лошадь) мчался галопом, с единственным желанием (Колина, а не лошади) побыстрее достигнуть ее.

Но нет, она должна была влюбиться в Колина Бриджертона именно тогда, когда он свалился с лошади, и приземлился прямо в грязную лужу. Это было в высшей степени несправедливо и неромантично, но было в этом некая поэтическая справедливость - ничего у нее с ним не получиться.

Зачем мечтать о любви, которая никогда не будет взаимной? Лучше оставить сказки о продуваемом ветром торфянике людям, у которых будет общее будущее.

И если и была какая-нибудь вещь, которую Пенелопа совершенно точно знала в свои шестнадцать лет без 2 дней, так это было то, что в ее будущем нет места для Колина Бриджертона в качестве ее мужа.

Она просто-напросто была совсем не той девушкой, которая притягивает внимание таких мужчин, как он, и она боялась, что никогда не станет такой.


***

Десятого апреля 1813 года - через 2 дня после ее семнадцатого дня рождения - Пенелопа Физеренгтон была выведена в Лондонское светское общество. Она совсем не хотела этого делать. Она умоляла мать подождать еще один год. Она, по меньшей мере, весила на целых 2 стоуна больше, чем должна была бы весить, а ее лицо имело тенденцию покрываться ужасными пятнами, стоило ей только немного занервничать. Поэтому, скорее всего на лице у нее постоянно будут красные пятна, поскольку ничто не могло заставить ее нервничать сильнее, чем Лондонский бал. Она старалась напоминать себе, что красота - вещь поверхностная, но это не помогало ей, когда она ругала себя за то, что она не знает о чем можно говорить с людьми. Нет более угнетающего зрелища, чем некрасивая девица, ничего не представляющая собой, как личность. А в свой первый год на ярмарке невест, Пенелопа, была именно такой.

Стоун = 15 фунтам = 6 кг (прим перевод.)

Некрасивая девица без…, - ну хорошо, она может дать себе небольшую поблажку - с очень небольшой индивидуальностью.

Но глубоко внутри, она знала, какая она на самом деле - та девушка была умной, доброй и частенько даже забавной. Но почему-то ее индивидуальность все время терялась, где-то по пути между сердцем и языком, и тогда она замечала за собой, как говорит какую-нибудь глупость, или вообще молчит.

Но хуже всего было то, что мать Пенелопы не позволяла ей выбирать свои наряды самой, и когда у нее не оказалось белого платья, которое надевало большинство молодых леди (и которое, конечно, не подходило к цвету ее лица), ее заставили надеть нечто желто-красно-оранжевое. В этом платье она выглядела особенно жалко.

Когда однажды Пенелопа предложила зеленый цвет, миссис Физеренгтон уперла руки в свои более чем обширные бока, и заявила, что зеленый цвет слишком меланхоличный.

“Желтый” - заявила она, - счастливый цвет. А счастливая девушка сможет поймать себе мужа.

Тогда Пенелопа решила не пытаться понять работу ума матери. Итак, Пенелопа обнаружила себя в желто-оранжевом, и местами красном, платье. Несмотря ни на что, при таком сочетании цветов, Пенелопа выглядела особенно несчастной. Фактически, она выглядела в этом платье ужасно, со своими карими глазами и волосами рыжеватого оттенка. С этим она не могла ничего поделать, она решила постараться улыбаться, и если она иногда не смогла заставить себя натянуть улыбку, то, по крайней мере, она не станет плакать на публике. Что, с некоторой гордостью отметила она, ей еще не приходилось делать.

А если и этого еще не достаточно, то именно в 1813 году некая загадочная и нереальная леди Уислдаун начала выпускать свою светскую хронику трижды в неделю. Газета, печатаемая на одном листке, стала в мгновение ока, самой настоящей сенсацией. Никто не знал, кем именно была леди Уислдаун в действительности, но казалось, у каждого была своя собственная теория на этот счет. В течение недель, - нет, месяцев, - весь Лондон не мог говорить ни о чем другом. Газету доставляли бесплатно первые две недели - достаточно долго, чтобы к газете привязался весь высший свет - а затем внезапно бесплатная рассылка вдруг прекратилась, и мальчишки-разносчики стали требовать за нее немыслимую цену, целых пять пенсов.

Но к тому времени, никто уже не мог жить без ежедневной доли сплетен, поэтому пенсы все платили исправно.

А где- то некая женщина (или группа женщин, или мужчин) становилась все богаче и богаче.

Что сделало Светскую хронику леди Уислдаун такой непохожей на все остальные подобные ей газеты, так это то, что в ней автор всегда писал полные имена людей, участвующих в событии. В ней не было сокращений, например, лорд П., или леди Б. Если леди Уислдаун хотела написать о ком-нибудь, она всегда писала полное имя человека. Когда леди Уислдаун захотела написать о Пенелопе Физеренгтон, она это сделала.

Первое появление Пенелопы на страницах Светской хроники леди Уислдаун было следующее:

В своем неудачном платье, несчастной мисс Пенелопе Физеренгтон ничего не оставалось, как выглядеть перезревшим цитрусом.

Довольно язвительный удар, но, безусловно, ничего кроме правды. Ее второе появление в колонке сплетен было не лучше.

Мы, как ни старались, ни словечка не услышали от мисс Пенелопы Физеренгтон, что и не удивительно! Бедная девочка буквально утонула в оборках и рюшах своего платья.

В публикациях не было ничего, думала Пенелопа, что могло бы повысить ее популярность. Но Сезон не был полным бедствием. Было несколько человек, с которыми, казалось, она могла нормально говорить. Леди Бриджертон, была одной из немногих людей, проявивших к ней сочувствие, и скоро, Пенелопа обнаружила, что беседует с чудесной виконтессой на темы, на которые она даже не мечтала поговорить со своей собственной матерью. Благодаря леди Бриджертон она познакомилась с Элоизой, младшей сестрой ее возлюбленного Колина. Элоизе, как и самой Пенелопе, совсем недавно исполнилось семнадцать, но ее мать мудро позволила отложить выход в свет на год, хотя Элоиза унаследовала присущую Бриджертонам красивую внешность и их обаяние.

И пока Пенелопа проводила вечера в зеленовато-кремовой гостиной Бриджертон-хауса (или чаще всего наверху, в комнате Элоизы, где девушки смеялись, хихикали и разговаривали обо всем на свете), она чувствовала свою связь с Колиным, кто в свои двадцать-два года еще не покинул родительский дом, и не переехал в жилище холостяка.

И если раньше Пенелопа думала, что любит его, то чувство, которое она почувствовала после близкого знакомства с ним, ни на что не было похоже. Колин был остроумным, экстравагантным; он был настолько безрассудным и бесшабашным шутником, что порой его шутки доводили дам до обморока, но самое главное…

Колин Бриджертон был милым.

Милым. Такое вот глупое маленькое словечко. Это могло звучать банально, но на самом деле, больше всего подходило ему. У него всегда находились приятные слова для Пенелопы, и когда она набралась храбрости сказать ему что-нибудь в ответ (больше чем обычные приветствия и прощания), он ее внимательно выслушал. В следующий раз ей было уже гораздо легче.

К концу Сезона Пенелопа поняла, что Колин был единственным мужчиной, с которым она могла нормально и долго беседовать.

Это была любовь. О да, это была любовь, любовь, любовь, любовь, любовь. Возможно, глупо все время повторять одно и тоже слово, но практически этим и занималась Пенелопа, исписывая листок дорогой писчей бумаге вдоль и поперек словами: Миссис Колин Бриджертон или Пенелопа Бриджертон, а так же Колин, Колин, Колин (бумага тут же отправилась в огонь камина, как только Пенелопа услышала чьи-то шаги в холле)

Но как же чудесно было почувствовать любовь - даже безответную любовь - к такому прекрасному человеку. Это чувство заставляет быть благоразумным.

И конечно, совсем не было обидно, что Колин, как и все мужчины семейства Бриджертон, был потрясающе красив. У него были знаменитые каштановые волосы Бриджертонов, широкий и улыбающийся рот Бриджертонов и шестифутовый рост. Помимо этого у Колина были самые потрясающие зеленые глаза, из всех, что когда-либо украшали лицо мужчины. Глаза такого сорта заставляют девушек мечтать о своем обладателе.

И Пенелопа мечтала, мечтала, мечтала…


***

В апреле 1814 года Пенелопа вернулась в Лондон на свой второй Сезон. Несмотря на то, что у нее было столько же поклонников, сколько и в прошлом году (то есть ноль), сказать по чести, Сезон не был таким уж скверным, как прошлый. Этому помогло то, что она потеряла те самые два стоуна и теперь могла назвать себя ‘приятной пышечкой’, а не ‘отвратительной толстухой’. Она была еще далека от женского идеала стройности, модного в то время, но, по крайней мере, она изменилась настолько, что послужило оправданием для полного обновления всего гардероба.

К несчастью мать, снова настояла на ‘желтом, оранжевом и местами красном’.

В этот раз леди Уислдаун написала:

Мисс Пенелопа Физеренгтон (наименее глупая из всех сестер Физеренгтон) была одета в платье желто-лимонного цвета, оставляющего кислый привкус во рту тех, кто ее видел…

По крайней мере, подразумевалось, что она самый умный член ее семьи, хотя комплимент был довольно двусмысленным. Но не одну Пенелопу выделила язвительная сплетница. Темноволосую Кэйт Шеффилд в ее желтом платье сравнили с подпаленным нарциссом, а ведь та собиралась выйти замуж за Энтони Бриджертона, старшего брата Колина, и к тому же виконта!

Так Пенелопа получила надежду.

Ну хорошо, не совсем так… Она знала, что Колин не собирается жениться на ней, но по крайней мере, он танцевал с ней на каждом балу, смешил ее, и время от времени она смешила его. И она знала, что этого, должно быть, было достаточно для надежды.

А тем временем жизнь Пенелопы продолжалась. Прошел ее тритий Сезон, а затем и четвертый. Две ее старших сестры, Прюденс и Филиппа, в конце концов, вышли замуж и уехали с мужьями. Миссис Физеренгтон все еще надеялась, что Пенелопа найдет мужа. У Прюденс и Филиппы поиск мужа занял пять сезонов, но Пенелопа знала, что ей суждено навсегда остаться старой девой. Было бы несправедливо выйти замуж за кого-то, когда она так отчаянно любит Колина. И где-то в укромных уголках ее мозга, в самом дальнем закоулке, примерно между правилами спряжения французских глаголов, которым она так и не овладела и арифметикой, которой она почти никогда не пользовалась, все еще таился крохотный кусочек надежды.

До того дня.

Даже сейчас, семь лет спустя, она называла его не иначе, как ‘тот день’.

Она пришла в Бриджертон-хаус, как часто делала, чтобы попить чая с Элоизой, ее сестрами и леди Бриджертон. Это было как раз перед тем, как Бенедикт Бриджертон, брат Элоизы женился на Софии. Он единственный не знал, кем она была на самом деле, это, конечно, не имело значения, кроме того, что это был единственный важный секрет за последние десять лет, который не раскопала леди Уислдаун.

Идя через передний зал к выходу из Бриджертон-хауса, Пенелопа прислушивалась к своим шагам по мраморной плитке. Она поправила свое пальто и подготовилась к короткой прогулке к своему дому (который был прямо за углом), когда услышала голоса. Мужские голоса. Мужские голоса семейства Бриджертонов.

Это были три брата: Энтони, Бенедикт и Колин. У них был обычный мужской разговор, они ворчали, смеялись и подшучивали друг над другом. Пенелопе всегда нравилось наблюдать за ними в эти моменты: они вели себя, как дружная семья. Пенелопа могла их видеть через открытую переднюю дверь, но не слышала их разговора до тех пор, пока не достигла порога. В довершение всех несчастий, преследовавших ее всю ее жизнь, первым кого она услышала, был Колин, а его слова были очень неприятные.

– …и, я, конечно, не собираюсь жениться на Пенелопе Физеренгтон!

– Ох! - это слово сорвалось с ее губ прежде, чем она успела подумать, резко и громко пронзило воздух так, словно кто-то неумело свистнул.

Трое Бриджертонов, как по команде, повернули к ней свои испуганные лица, и Пенелопа позже поняла, что это были самые ужасные пять минут в ее жизни.

Она молча стояла, казалось целую вечность, наконец, с достоинством, которое никогда не могла ожидать от себя, повернулась и посмотрела прямо на Колин, и сказала:

– Я никогда не просила вас жениться на мне.

Его щеки из розовых превратились в ярко-красные. Он открыл рот, но ничего не смог выдавить из себя. Это было, подумал Пенелопа с удовлетворением, наверно единственный раз в жизни, когда он потерял дар речи.

– И я никогда, - она судорожно сглотнула, - Я никогда никому не говорила, что хочу, чтобы ты меня об этом попросил.

– Пенелопа, - удалось, наконец, выдавить Колину, - Я так сожалею. Прости.

– Вам совершенно незачем извиняться, - сказала она.

– Нет, - настаивал он, - Есть за что. Я тебя обидел. Я ранил твои чувства, и я -

– Вы не знали, что я здесь.

– И тем не менее…

– Вы не собираетесь жениться на мне, - сказала она, ее голос звучал неестественно и глухо для ее собственных ушей. В этом нет ничего обидного. Я вот не собираюсь выходить замуж за вашего брата Бенедикта.

Бенедикт явно старался не смотреть в их сторону, но на эти слова отреагировал.

Пенелопа уперла свои руки в бока.

– Его же не обижает, когда я говорю ему, что я не собираюсь за него замуж, - она повернулась к Бенедикту, и посмотрела прямо в его глаза, - Не так ли, мистер Бриджертон?

– Конечно, нет, - быстро ответил Бенедикт.

– Значит, договорились, - сказала она, пораженная словами, вылетающими из ее рта, - Никто никого не обидел. А теперь, джентльмены, попрошу меня простить, я должна вернуться домой.

Три джентльмена немедленно расступились, и она прошла мимо них.

– А где твоя горничная? - неожиданно крикнул ей вдогонку Колин.

Пенелопа потрясла головой.

– Я же живу за углом.

– Я знаю, но -

– Я провожу вас, - спокойно сказал Энтони.

– В этом нет, никакой необходимости, милорд.

– Мне будет приятно, - тон его голоса говорил ей, что на самом деле у нее нет выбора.

Она кивнула, и они вдвоем пошли вниз по улице. Когда они прошли три дома, Энтони неожиданно сказал необычайно почтительным голосом: - Он на самом деле, не знал, что вы там были.

Пенелопа почувствовала, как ее губы сжались - не от злости, скорее от чувства неизбежности происходящего.

– Я знаю, - ответила она, - Он не жестокий. Думаю, ваша мама докучает ему с женитьбой.

Энтони кивнул. Стремление леди Бриджертон видеть каждого из ее восьмерых детей женатым, стало в высшем свете почти легендарным.

– Я ей нравлюсь, - сказала Пенелопа, - Вашей маме. Но не более того. Правда в том, что это не поможет, чтобы стать невестой Колина.

– Ну, я бы так не сказал, - задумался Энтони, звуча, не как всеми уважаемый виконт, а как любящий сын. - Я никогда бы не женился на той, которая могла бы, не понравится моей матери, - он потряс головой, выражая почти благоговейный трепет и уважение, - Она как стихийное бедствие.

– Ваша мать или ваша жена?

Он раздумал не больше полсекунды: - Обе.

Они прошли еще немного, и тут Пенелопа выпалила: - Колин должен уехать!

Энтони с любопытством посмотрел на нее.

– Прощу прощения?

– Он должен уехать. Путешествовать. Он не готов жениться, а ваша мать не сможет удержаться и не давить на него. Она хочет ему добра, но…

Пенелопа в ужасе шлепнула себя по губам. Она надеялась, что виконт не подумает, будто она критикует леди Бриджертон. Насколько она знала, в Англии не было леди более влиятельной.

– Моя мать всегда желает добра, - сказал Энтони, снисходительно улыбаясь. - Но может быть, вы правы. Возможно, ему следует уехать. Колину действительно нравится путешествовать. Хотя, он совсем недавно вернулся из Уэллса.

– Недавно вернулся? - вежливо переспросила Пенелопа, притворяясь, будто она не знает, что он ездил в Уэллс.

– Вот мы и на месте, - сказал Энтони, кивая ей в ответ, - Это ваш дом, не так ли?

– Да. Спасибо, что проводили меня до дома.

– Мне было очень приятно, уверяю вас.

Пенелопа проследила, как он ушел, затем вошла внутрь и заплакала.


***

На следующий день соответствующая заметка появилась в колонке светской хроники леди Уислдаун:

Ба, какое удивительное событие произошло вчера перед резиденцией леди Бриджертон на Брутон-стрит!

Прежде всего, Пенелопа Физеренгтон была замечена в обществе не одного, не двух, а ТРЕХ братьев Бриджертонов, что является абсолютным подвигом для бедной девушки, до этого не пользующейся таким спросом. К сожалению (хотя, возможно, это было очевидно для всех) мисс Физеренгтон, когда она, наконец, собралась домой, она отправилась туда под руку с виконтом, единственным женатым мужчиной из всей этой троицы.

Если мисс Физеренгтон и удастся организовать ловушку для одного из братьев Бриджертон и притащить того к алтарю, то это определенно будет похоже на конец света, в том виде, в котором мы все его понимаем. В этом случае вашему автору, который честно признается, что не может поверить в вероятность такого события, придется оставить это место и никогда больше не писать.

По- видимому, даже леди Уислдаун поняла всю тщетность чувств Пенелопы к Колину.


***

Годы проходили мимо, и как-то не осознавая, Пенелопа из дебютантки перешла в ряды компаньонок. Она наблюдала за своей сестрой Филицией - единственной из сестер Физеренгтон, наделенной как природной красотой, так и обаянием - и наслаждалась своим очередным лондонским Сезоном.

Колин вошел во вкус, и постепенно все больше и больше времени проводил вдали от Лондона; казалось, почти каждые несколько месяцев он срывался с места и уезжал куда-то.

Когда же он бывал в городе, он всегда приберегал для Пенелопы танец и улыбку. И, так или иначе, она притворялась, что между ними ничего не произошло, что он никогда не выражал отвращение к ней на публике, что не он вдребезги разбил все ее мечты.

Когда он был в городе, отношения между ними представлялись спокойной, можно сказать даже крепкой дружбой. Но, на что еще могла надеяться двадцативосьмилетняя старая дева?

Безответная любовь никогда не была легким чувством, но, в конце концов, Пенелопа смирилась с ней.


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Амбициозные мамаши, мечтающие видеть своих дочерей замужем, объединились в своем ликовании - Колин Бриджертон вернулся из Греции!

Для тех благородных (и неосведомленных) читателей, которые недавно появились в городе, и не в курсе всех событий, поясним, что мистер Колин Бриджертон это третий из восьми легендарных отпрысков Бриджертонов (поэтому его имя начинается на К, он идет по порядку после Энтони и Бенедикта, а после него - Дафна, Элоиза, Франческа, Грегори и Гиацинта).

Хотя мистер Колин Бриджертон и не имеет титула, да и вряд ли его унаследует (он седьмой в линии наследования титула виконта Бриджертона после двух сыновей самого виконта, своего брата Бенедикта и трех его сыновей), его все еще рассматривают, как очень неплохую добычу на брачном рынке Сезона благодаря его удаче, внешности, фигуре и обаянию. Довольно трудно предсказать уступит ли Колин Бриджертон чьим-нибудь матримониальным планам на этот Сезон. В его возрасте давно пора жениться (ему тридцать три), но до этого он никогда не выказывал явный интерес к какой-нибудь леди соответствующего происхождения, правда, он усложнял возможность наблюдения за собой, приобретя в последнее время привычку немедленно покидать Лондон, отбывая в каком-нибудь неизвестном и, вероятно, экзотическом направлении.

Светская хроника Леди Уислдаун, 2 апреля 1824 (Anthony, Benedict, Colin, Daphne, Eloise, Francesca, Gregory, Hyacinth - Энтони, Бенедикт, Колин, Дафна, Элоиза, Франческа, Грегори, Гиацинта - A B C D E F G H - прим. переводчика)

– Ты только взгляни на это! - завопила Порция Физеренгтон, - Вернулся Колин Бриджертон!

Пенелопа отвлеклась от своего рукоделия. Ее мать схватилась за последний выпуск Светской хроники леди Уислдаун, так как Пенелопа могла бы схватиться за спасительную соломинку.

– Знаю, - пробормотала она.

Порция нахмурилась. Ей очень не нравилось, когда кто-нибудь, без разницы кто, узнавал сплетни раньше ее.

– Как это тебе удалось заполучить леди Уислдаун до меня? Я велела Бриарли приносить ее мне сразу, и не позволять никому дотрагиваться до нее -

– Я не читала об этом у леди Уислдаун, - Пенелопа перебила мать, не дав той, начать осуждать их бедного дворецкого. - Мне сказала Фелиция. Вчера вечером. А ей сказала Гиацинта Бриджертон.

– Твоя сестра проводит чересчур много времени в Бриджертон-хаусе.

– Как и я, - указала Пенелопа, гадая, в чем же дело.

Порция постучала пальцем себя по подбородку, как делала всегда, когда замышляла какую-нибудь интригу.

– Колин Бриджертон как раз в том возрасте, когда следует искать жену.

Пенелопа с трудом успела моргнуть, и выпучила удивленно глаза.

– Колин Бриджертон не собирается жениться на Фелиции!

Порция пожала плечами.

– И не такое случалось.

– Такого я еще не видела, - пробормотала Пенелопа.

– Энтони Бриджертон женился на Кэйт Шеффилд, а она была в свое время еще менее популярна, чем ты.

Это было не совсем правильно. Пенелопа считала, что они находились тогда на одинаково низкой ступени социальной лестницы. Но было бесполезно говорить об этом матери, возможно, думающей, что она сказала комплимент своей дочери о том, что в тот Сезон Пенелопа была не самой непопулярной девушкой в свете.

Пенелопа почувствовала, как ее губы сердито сжались. Материнские “комплименты” имели привычку жалить так же больно, как оса.

– Не думай, что я тебя критикую, - волнуясь, неожиданно сказала Порция, - По правде говоря, я рада видеть тебя не замужем. Я была одна в этом мире, растя своих дочерей, и мне приятно знать, что одна из них сможет позаботиться обо мне в старости.

У Пенелопы появилось видение своего будущего - будущего, описанного матерью - и почувствовала немедленное желание бежать отсюда и выйти замуж хоть за трубочиста. У нее было много времени поразмыслить о своем будущем, когда она поняла, что ей суждено быть старой девой, но она всегда представляла себя в собственном уютном маленьком домике с террасой. Или в аккуратном коттедже на берегу моря.

Но в последнее время Порция все время сдабривала их беседы упоминанием о своем преклонном возрасте, и как она счастлива, что Пенелопа сможет заботиться о ней. Не стоил упоминания тот факт, что Прюденс и Филиппа вышли замуж за хорошо обеспеченных людей и имели вполне достаточно средств, чтобы обеспечить мать всем мыслимым или немыслимым комфортом. Или тот, что Порция сама была вполне обеспечена; когда ее семья выделила деньги на приданное, четверть была перечислена на ее собственный счет.

Нет, когда Порция говорила о “заботе”, она не ссылалась на деньги. Она хотела, чтобы у нее была своя собственная рабыня.

Пенелопа тяжело вздохнула. Она была чересчур груба по отношения к матери, правда, только в мыслях. Правда, последнее время, это случалось все чаще. Ее мать любит ее. Она знала, что мать ее любит. И в свою очередь любила мать.

Правда, иногда, ей довольно много не нравилось в матери. Она надеялась, что из-за таких мыслей, ее нельзя назвать плохим и бесчувственным человеком. По-правде говоря, ее мать могла вывести из себя самую добрую и отзывчивую дочь, и Пенелопа готова была согласиться, что временами она была немного язвительной.

– Почему ты так уверена, что Колин не жениться на Фелиции? - спросила Порция.

Пенелопа удивленно подняла глаза на мать. Она думала, что они покончили с этой неприятной для нее темой. Следовало помнить, какая мать упрямая.

– Ну-у, - медленно пробормотала она, - начнем с того, что она моложе его на целых двенадцать лет.

– Пф-ф, - фыркнула Порция, махнув рукой, - Это все ерунда, и ты прекрасно знаешь об этом.

Пенелопа нахмурилась, затем неожиданно взвизгнула, случайно уколов палец иголкой.

– Кроме того, - радостным голосом продолжила Порция, - Ему, - тут она снова посмотрела на колонку сплетен Уислдаун, и уточнила его точный возраст, - тридцать три! Как он собирается избежать разницу в двенадцать лет между ним и его женой? Ты же не можешь ожидать от него, что он жениться на какой-нибудь леди твоего возраста?

Пенелопа сунула уколотый палец в рот и пососала его, хотя и знала, что делать так, значит выглядеть безнадежно неотесанной в глазах матери. Но ей просто необходимо было чем-нибудь занять свой рот, не то она точно выскажет что-то ужасное и жутко злобное.

Но все, о чем говорила ее мать, было правдой. На многих свадьбах людей из высшего света - наверно даже можно сказать на большинстве таких свадеб - было видно, что жених на дюжину, а то и более лет был старше невесты. Но все же, разница в возрасте между Колином и Филицией казалась гораздо больше, возможно, потому…

Она не смогла убрать с лица отвращение:

– Она ему как сестра. Как младшая сестренка.

– Неужели, Пенелопа. Я вот твердо уверена в -

– Это почти, как инцест, - тихо пробормотала Пенелопа.

– Что ты сказала?

Пенелопа принялась снова за свое рукоделие. - Ничего.

– Нет, я просто уверена, ты что-то сказала.

Пенелопа покачала головой.

– Я прочищала горло. Возможно, тебе послышалось -.

– Я слышала, как ты что-то пробормотала. Я уверена в этом!

Пенелопа застонала. Предстоящая жизнь вырисовалась перед ней в жутко утомительном свете.

– Мама, - проговорила Пенелопа с благочестивым смирением, если не святой, то, по крайней мере, очень набожной монахини, - Фелиция почти помолвлена с мистером Олбэнсдейлом.

Порция начала в возбуждении потирать руки.

– Она не может быть помолвлена с ним, если есть шанс поймать Колина Бриджертона.

– Фелиция, скорее умрет, чем будет преследовать мистера Бриджертона.

– Ох, ну конечно, нет. Фелиция умная девушка. А всякая нормальная девушка, как только посмотрит на Колина Бриджертона, тут же поймет, что это лучшая добыча.

– Но Фелиция любит мистера Олбэнсдейла!

Порция тяжело уселась в свое, оббитое мягкой материей, кресло. - Вот в чем дело.

– И, - Пенелопа продолжила с большим воодушевлением, - Мистер Олбэнсдейл наследует довольно приличное состояние.

Порция задумчиво постучала пальцем по щеке.

– Верно…Нет! - резко сказала она, - его состояние сопоставимо лишь с частью средств Бриджертона, правда, я думаю, не следует пренебрегать им.

Пенелопа знала, что сейчас самое время заканчивать разговор, но не могла не сказать последнее слово.

– По правде, говоря, мама, он отличная партия для Фелиции. Мы должны радоваться за нее.

– Знаю, знаю, - проворчала Порция. - Это так, но я так хочу, чтобы одна из моих дочерей вышла замуж за Бриджертона. Какая была бы удача! Я бы стала на целые недели единственным предметом разговора всего Лондона. А может быть и на годы…

Пенелопа сильно воткнула иголку в подушечку для игл. Это был довольно глупый способ выпускать пар, но в противном случае она бы вскочила на ноги и завопила: “А как же я?!”

Выходит, Порция считала, что как только Фелиция выйдет замуж, все ее надежды на соединение с Бриджертонами погибнут. Но ведь Пенелопа до сих пор не замужем - неужели это не имеет никакого значения?!

Неужели для нее было слишком нескромно желать, чтобы мать думала о ней с такой же гордостью, которую она чувствовала по отношению к другим трем ее дочерям. Пенелопа знала, что Колин никогда не выберет ее в качестве своей невесты, но должна же мать быть хоть немножечко слепа к недостаткам ее родных дочерей. Для Пенелопы было очевидно, что ни у Прюденс, ни у Филиппы, ни даже у Фелиции никогда не было никаких шансов породниться с Бриджертонами. Почему же ее мать думает, что их обаяние настолько сильно превосходит обаяние Пенелопы?

Ну ладно, Пенелопа вынуждена была согласиться с тем, что Фелиция наслаждается своей популярностью, которая уже давно превысила популярность всех трех ее старших сестер вместе взятых. Ни Прюденс, ни Филиппу никогда не называли мисс Несравненность. Они так же, как и сама Пенелопа чаще всего подпирали стены бальных залов.

Хотя, конечно, сейчас они обе уже замужем. Пенелопа не могла связывать свою жизнь любым человеком, но ее сестры, по крайней мере, были женами. К счастью, мысли Порции перенеслись на более зеленые пастбища.

– Я должна навестить Вайолет, - произнесла Порция. - Она, должно быть, вздохнула с облегчением от того, что Колин наконец-то вернулся домой.

– Я уверена, леди Бриджертон будет рада тебя видеть, - сказала Пенелопа.

– Бедная женщина, - сказала Порция с драматическим вздохом, - Знаешь, она так волнуется из-за него.

– Да, знаю.

– По правде, говоря, я думаю, для матери невыносимо такое ожидание. Он шатается, один Бог знает где, по разным странам с непонятными религиями -

– Я уверена, они в Греции исповедуют Христианство, - проговорила Пенелопа, снова опустив глаза к своему рукоделию.

– Не дерзи, Пенелопа Анна Физеренгтон, они Католики! - Порцию в дрожь бросило на этом слове.

– Они совсем не католики, - возразила Пенелопа, отставляя в сторону свое рукоделие. - Они принадлежат к Греческой Православной церкви.

– Да, но они не принадлежать к англиканской церкви, - сказала с сопением Порция.

– Будучи греками, я очень сомневаюсь, что их сильно волнует, принадлежат они к англиканской церкви или нет.

Глаза Порции неодобрительно прищурились.

– Кстати, откуда ты узнала о греческой религии? Нет, не говори мне, - драматически произнесла она, - Ты должно быть где-то прочитала об этом.

Пенелопа только заморгала и попыталась придумать подходящий ответ.

– Мне бы хотелось, чтобы ты поменьше читала, - вздохнула Порция, - Я бы, возможно, давно бы отдала тебя замуж, если бы ты больше внимания обращала на светские добродетели, и меньше…гораздо меньше на…

Пенелопа просто обязана была переспросить.

– Меньше на что?

– Я даже не знаю. О чем ты думаешь, когда уставишься глазами в пространство и витаешь в облаках все дни напролет?

– Я просто думаю, - тихо ответила Пенелопа. - Иногда мне нравиться остановиться и подумать.

– Остановить что? - хотела знать Порция.

Пенелопа не смогла не улыбнуться. Сам вопрос Порции, казалось, воплощал в себе все то, что отличало мать от дочери.

– Ничего, мама, - сказала Пенелопа, - Правда, ничего.

Порция выглядела так, словно хотела сказать еще что-то, но передумала. А может, она просто проголодалась. Она схватила бисквит с чайного подноса, и сунула его в рот.

Пенелопа собралась, было взять последний бисквит, но затем, решила оставить его матери. Пусть лучше материнский рот будет подольше занят. Меньше всего ей хотелось сейчас беседовать о Бриджертоне.


***

– Колин вернулся!

Пенелопа оторвала взгляд от книги - Краткая история Греции - чтобы увидеть Элоизу Бриджертон, врывающуюся к ней в комнату. Как обычно, об Элоизе не доложили. Дворецкий Физеренгтонов так часто ее видел в доме, что уже стал воспринимать, как члена их семьи.

– Неужели? - переспросила Пенелопа, удачно изображая (по ее собственному мнению) довольно реалистическое безразличие. Разумеется, она успела засунуть историю Греции под Матильду, роман Филдинга, бывший довольно популярным в прошлом году. Практически у всех этот роман стоял на туалетном столике. К тому же роман было достаточно толст, чтобы закрыть Краткую историю.

Элоиза села за письменный стол Пенелопы.

– Это так, и он ужасно загорел. Думаю, он все время был на солнце.

– Он был Греции, не так ли?

Элоиза покачала головой.

– Он сказал, что война все ухудшила, и находиться сейчас, там стало очень опасно. Вместо Греции, он поехал на Кипр.

– Ну, ну, - сказала Пенелопа с улыбкой, - Леди Уислдаун все-таки ошиблась.

Элоиза улыбнулась дерзкой улыбкой Бриджертонов, и снова Пенелопа подумала, как удачно, что у нее есть такая близкая подруга, как Элоиза. Она и Элоиза были неразлучны, с тех самых пор, как им стало по семнадцать. Они вместе проводили лондонские Сезоны, вместе взрослели, и к ужасу их матерей, вместе стали старыми девами.

Элоиза утверждала, что она еще не встретила подходящего человека.

Пенелопу же, конечно, никто не спрашивал.

– Ему понравился Кипр? - спросила Пенелопа.

Элоиза вздохнула.

– Он сказал, что там было просто чудесно. Как же я хотела бы путешествовать. Кажется, все побывали буквально везде, но только не я.

– И не я, - напомнила Пенелопа.

– И не ты, - согласилась с ней Элоиза, - Слава Богу, что есть ты, не так обидно.

– Элоиза! - воскликнула Пенелопа, кидая в нее подушку.

Но она благодарила Бога зато, что на свете есть Элоиза. Каждый день. Большинство женщин живет без близкой подруги, а у нее есть близкий человек, с которым она может все обсудить и поговорить на любые темы.

Ну, хорошо, почти на любые. Пенелопа никогда не рассказывала Элоизе о своих чувствах к Колину, хотя время от времени думала, что Элоиза догадывается обо всем. Элоизе не свойственно было чувство такта, что еще больше убеждало Пенелопу в том, что Колин ее никогда не полюбит. Если бы Элоиза, на мгновение подумала, что у Пенелопы есть реальный шанс выйти замуж за Колина, она бы с беспощадностью, которой позавидовал бы любой армейский генерал, тут же начала строить матримониальные планы в отношении Пенелопы.

Если бы дошло до этого, Элоиза была бы самым подходящим человеком.

“…а потом он сказал, что на море было небольшое волнение, поэтому он перегнулся за борт судна и…”, - Элоиза нахмурилась, - Ты совсем не слушаешь меня.

– Нет, - согласилась Пенелопа, - Ну, частично. Не могу поверить, чтобы Колин мог тебе рассказать о своей морской болезни, и что его рвало.

– Ну, я же все-таки его сестра.

– Он бы разозлился, если бы узнал, что ты мне это все рассказываешь.

Элоиза махнула рукой в знак протеста.

– Его это не волнует. Ты ему как сестра.

Пенелопа улыбнулась и тяжко вздохнула в одно и тоже время.

– Мама спрашивала его, конечно, планирует ли он остаться в городе на Сезон, - продолжала Элоиза, - И конечно, он был ужасно уклончив, но я решила допросить его сама.

– Ужасно мило с твоей стороны, - проговорила Пенелопа.

Элоиза швырнула в нее подушку обратно.

– И, в конце концов, я заставила его признаться мне, что да, он намерен остаться, по крайней мере, на несколько месяцев. Но он взял с меня обещание не говорить ничего маме.

– Но, это, - Пенелопа прокашлялась, - довольно глупо с его стороны. Если ваша мать будет думать, что он пробудет здесь недолго, она удвоит свои усилия женить его. Я думаю, что больше всего на свете он желает избежать этого.

– По-моему это уже стало целью его жизни, - сказала Элоиза.

– Если бы он успокоил твою мать мыслью о том, что он останется надолго, и нет смысла спешить, возможно, она тогда, не стала бы так сильно травить его.

– Интересная идея, - произнесла Элоиза, - Но она хорошо только теории, а не на практике. Моя мать настолько решила женить его, что уже не имеет значение, увеличит ли она свои усилия или нет. Ее обычных усилий вполне хватает, чтобы сводить его с ума.

– Интересно, может ли кто-нибудь вдвойне сойти с ума, - размышляла Пенелопа.

Элоиза вскинула голову.

– Не знаю, - ответила Элоиза, - И думаю, что мне совсем не хотелось бы узнать это.

Они обе некоторое время задумчиво молчали (что случалось довольно редко), а затем Элоиза резко вскочила на ноги, и быстро сказала: - Мне пора, я должна бежать.

Пенелопа улыбнулась. Люди, плохо знавшие Элоизу, могли подумать, что у нее привычка очень часто (и резко) менять тем разговора, но Пенелопа знала, что правда заключалась в другом. Когда Элоиза о чем-то задумывалась, она была совершенно не способна заниматься ничем другим. Это объясняло то, что когда Элоизе резко захотелось уйти, значит просто-напросто ее решение связано с чем-то, о чем они разговаривали ранее, и дело возможно в-

– Колина ожидают к чаю, - объяснила Элоиза.

Пенелопа улыбнулась. Ей нравилось ощущение, когда она была права.

– Тебе непременно нужно прийти, - произнесла Элоиза.

Пенелопа потрясла головой. - Он скорей всего, захочет быть в кругу семьи.

– Возможно, ты права, - призналась Элоиза, слегка кивая. - Ладно, я тогда побежала. Ужасно сожалею, что мой визит к тебе вышел таким коротким, но я просто хотела удостовериться, что тебе известно о приезде Колина.

– Леди Уислдаун, - напомнила ей Пенелопа.

– Понятно. Интересно откуда же эта женщина берет свою информацию? - проговорила Элоиза, удивленно покачивая головой. Клянусь, иногда, когда оказывается, что она довольно много знает о моей семье, я просто пугаюсь.

– Она не может продолжать это вечно, - прокомментировала Пенелопа, поднимаясь на ноги, чтобы проводить подругу. - Когда-нибудь, ее обязательно вычислят, ты не думаешь?

– Я не знаю, - ответила Элоиза.

Положив руку на дверную ручку, она повернула и нажала на нее. - Я и раньше так думала. Но это продолжается уже десять лет. Возможно, даже немного больше. Я думаю, если бы ее смогли вычислить и разоблачить, это бы уже давным-давно произошло.

Пенелопа проводила Элоизу до лестницы.

– В конечном счете, она совершит ошибку. Она не может быть неуловимой. В конце концов, она же всего лишь человек.

Элоиза засмеялась. - В этом плане, я иногда ее считаю почти богом.

Пенелопа усмехнулась.

Внезапно Элоиза остановилась и развернулась так резко, что Пенелопа почти налетела на нее. Еще бы чуть-чуть и они бы обе кувыркались на лестнице.

– Знаешь, что? - сказала Элоиза.

– Я не могу даже предположить.

Элоиза даже не потрудилась скорчить гримаску. - Я держу пари, что леди Уислдаун уже совершила ошибку, - сказала она.

– Не поняла?

– Ты же сама сказала. Она - хотя это мог быть и он, я полагаю - пишет свою колонку уже десять лет. Никто не может так долго оставаться неизвестным, и не совершить не единой ошибки. Знаешь, что я думаю?

Пенелопа лишь нетерпеливо махнула рукой.

– Я думаю, проблема заключается в том, что мы все слишком глупы, чтобы заметить ее ошибки.

Пенелопа на мгновение уставилась на нее, затем буквально расхохоталась.

– Ох, Элоиза, - проговорила она, вытираю слезы из уголков глаз, - Я так тебя люблю.

Элоиза улыбнулась.

– Ты правильно делаешь, что не спешишь выходить замуж, как и я. Я думаю, нам следует поселиться в одном доме и вместе вести домашнее хозяйство, когда нам будет за тридцать, и мы станем старыми каргами.

Пенелопа ухватилась за ее идею, как за спасительную соломинку.

– Ты думаешь, мы бы смогли? - воскликнула она.

Затем, понизив голос, и осмотревшись украдкой по сторонам, Пенелопа тихо проговорила:

– Мама последнее время с пугающей частотой начала говорить о своей старости.

– И что же в этом такого страшного?

– Во всех ее мечтах присутствую я, выполняя все ее капризы.

– О, боже.

– И это еще самое мягкое, что приходит мне на ум.

– Пенелопа! - но Элоиза улыбалась.

– Я люблю свою мать, - сказала Пенелопа.

– Я знаю, что ты ее любишь, - успокоила ее Элоиза.

– Нет, я, правда, ее по-настоящему люблю.

Левый уголок рта Элоизы начал подрагивать.

– Я знаю, что ты действительно ее любишь.

– Это просто -

Элоиза подняла руку.

– Не говори ничего. Я прекрасно все поняла. Я - О! Добрый день, миссис Физеренгтон.

– Элоиза, - произнесла Порция, шумно спускаясь в холл. - Я и не знала, что ты у нас.

– Я тихо прокралась, как всегда, - ответила Элоиза, - Почти нахально.

Порция снисходительно улыбнулась. - Я слышала, ваш брат вернулся в Лондон.

– Да, мы все просто в восторге.

– Уверена, что ваша мама, особенно рада.

– Действительно. Она просто вне себя от счастья. Думаю, прямо сейчас она составляет список.

Порция сразу навострила уши, так бывало всегда при малейшем упоминании чего-либо, что могло бы рассматриваться, как сплетня.

– Список? Интересно, что это за список?

– Ох, знаете, такой список она делает для всех своих взрослых детей. Возможные невесты, женихи и все такое прочее.

– Мне интересно, - неестественным голосом сказала Порция, - Что подразумевается под ‘прочим’.

– Иногда она включает в список безнадежно неподходящих, для того, чтобы подчеркнуть достоинства реальных вариантов.

Порция засмеялась. - Возможно, она и тебя впишет в свой лист, Пенелопа!

Пенелопа не засмеялась. Не засмеялась и Элоиза. Порция, казалось, не замечала этого.

– Ладно, я лучше пойду, - сказала Элоиза, прокашлявшись, чтобы смягчить момент, неприятный для двух из трех человек, находившихся в холе. - Колина ждут к чаю. Мама хочет, чтобы присутствовали члены всей семьи.

– А вы все поместитесь? - спросила Порция.

Дом леди Бриджертон был большим, но ее дети, их супруги и внуки уже насчитывали двадцать один человек. Это действительно, была очень большая семья.

– Мы собираемся в Бриджертон-хаусе, - объяснила Элоиза.

Ее мать выехала из официальной лондонской резиденции Бриджертонов после того, как женился ее старший сын. Энтони, который стал виконтом в возрасте восемнадцати лет, пытался отговорить Вайолет. Но она настояла на своем отъезде, пояснив, что ему и его жене требуется уединенность. В итоге, Энтони и Кэйт жили с их тремя детьми в Бриджертон-хаусе, в то время как Вайолет с неженатыми и незамужними детьми (исключая Колина, у которого была своя холостяцкая квартира) поселилась всего в нескольких кварталах на Брутон-стрит, дом пять. Примерно через год, после безуспешных попыток назвать новый дом леди Бриджертон, семья стала называть его просто Номер пять.

– Желаю приятно провести время, - сказала Порция, - Мне нужно найти Фелицию. Мы опаздываем на встречу с модисткой.

Элоиза проводила взглядом, поднимающуюся по лестнице, Порцию, затем повернулась к Пенелопе и сказала: - Твоя сестра, кажется, проводит все свое время у модистки.

Пенелопа пожала плечами.

– Фелиция сходит с ума от этих всех примерок, но она единственная надежда матери на действительно хорошую партию. Я боюсь, что она убеждена, что Фелиция сможет поймать герцога, если будет одета в правильное, по ее мнению, платье.

– Она ведь почти помолвлена с мистером Олбэнсдейлом?

– Думаю, он сделает официальное предложение на следующей недели. А до той поры, глаза нашей матери будут широко открыты, - Пенелопа закатила глаза, - Тебе стоит убедить своего брата держаться от нее на приличном расстоянии.

– Грегори? - с недоверием переспросила Элоиза, - Он ведь еще университет не закончил.

– Колина.

– Колина? - рассмеялась Элоиза, - да, это будет забавно.

– Я ей сказала то же самое, но ты знаешь, что бывает, когда она вобьет себе в голову какую-нибудь мысль.

Элоиза захихикала. - Прямо как я.

– Упрямая до самого конца.

– Упрямство может быть очень хорошим качеством, - возразила Элоиза, - в соответствующее время.

– Верно, - согласилась Пенелопа с саркастической усмешкой, - А в неподходящее время, оно превращается в полный кошмар.

Элоиза засмеялась.

– Выше нос, подруга. По крайней мере, она избавила тебя от необходимости носить те желтые платья.

Пенелопа окинула взглядом свое утреннее платье, которое было, как она про себя называла, прелестного голубого оттенка.

– Она прекратила выбирать мне одежду с тех пор, как мне официально дали отставку. На девушку, не имеющую никаких перспектив на брачном рынке, не стоит тратить время и энергию, давая ей советы по части модной одежды. Она уже не сопровождает меня в поездках к модистке уже свыше года! Какое счастье!

Элоиза улыбнулась подруге. Одежда холодных тонов замечательно оттеняла кожу Пенелопы, придавая ей чудесный оттенок персика со сливками.

– Для всех было очевидно, что тебе нужно позволить самой выбирать себе одежду. Даже леди Уислдаун писала об этом!

– Я спрятала тот выпуск от матери, - призналась Пенелопа, - Я не хотела ранить ее чувства.

Элоиза заморгала, затем произнесла: - Это было очень мило с твоей стороны, Пенелопа

– В моей жизни есть моменты милосердия и такта.

– Кто-то сказал, - фыркнув, проговорила Элоиза, - жизненно необходимыми элементами милосердия и такта является способность не обращать внимание других людей на обладание этими качествами.

Пенелопа скривила губы, и подтолкнула Элоизу к двери.

– Тебе разве не пора идти домой?

– Убегаю! Убегаю!

И она убежала.


***

Довольно приятно вернуться в старую добрую Англию, подумал Колин, делая небольшой глоток отличного бренди.

Хотя, было что-то странное в том, как он любил возвращаться. Так же сильно, как он любил уезжать. В последующие несколько месяцев - возможно месяцев шесть - он будет снова испытывать тягу к отъезду, ну а пока, Англия в апреле прекрасна, как сверкающий бриллиант.

– Он хорош, не так ли?

Колин поднял глаза. Его брат Энтони стоял, облокотившись об его массивный письменный стол из красного дерева, приподнимая в приветствии свой стакан с бренди.

Колин кивнул.

– Я не осознавал, что я потерял, до тех пор, пока я не вернулся. Уза хороша по-своему, но это - он поднял свой стакан - просто божественно.

Энтони криво усмехнулся.

– И как долго ты планируешь остаться здесь на этот раз?

Колин подошел к окну и притворился, будто смотрит на улицу. Его старший брат почти не попытался замаскировать свою неприязнь к страсти Колина путешествовать. По-правде говоря, Колин его совсем не винил за это. Иногда было трудно отправлять письма домой; он предполагал, что его семье приходилось по месяцу, а то и по два, ждать от него весточки о его здоровье. Но пока он сам не осознает, каково быть на их месте - не зная, жив или мертв любимый человек, постоянно ожидая стука в дверь от почтальона - ему не хотелось оседать в Англии.

Время от времени, он просто должен был уехать. Невозможно было описать это по-другому.

Подальше от высшего света, считавшего его очаровательным повесой и никем более. Подальше от Англии, которая поощряла своих младших сыновей идти на военную службу или в духовенство. Ни то, ни другое занятие его совсем не устраивало. Даже подальше от семьи, безусловно, любившей его, но не понимавшей, что ему действительно хочется делать.

Его брат Энтони обладал титулом виконта, а с ним и бесчисленным множеством обязанностей. Он занимался недвижимостью, следил за семейными финансами, и заботился о благосостоянии бесчисленных арендаторов и слуг. Бенедикт, старше Колина на четыре года, приобрел славу хорошего художника. Он начал с карандаша и бумаги, а затем по настоянию жены перешел на масло. Один из его пейзажей, как раз сейчас висит в Национальной Галерее.

Энтони навсегда останется на генеалогическом древе их семьи, как седьмой виконт Бриджертон. Бенедикт будет вечно жить в картинах, даже после того, как оставит эту землю. А у него, Колина, нет ничего. Он управлял небольшим имуществом, переданным ему семьей, а также посещал различные вечеринки. Он и в мыслях не думал утверждать, что ему там не было весело, но иногда ему хотелось нечто большего, чем простое веселье.

Он хотел иметь цель в жизни.

Он хотел оставить хоть что-то после себя.

Он хотел, если не знать, то, по крайней мере, надеяться на то, что когда он умрет, его будут помнить по делам, а не по колонкам леди Уислдаун.

Он тяжело вздохнул. И нет ничего удивительного в том, что он так много времени проводит в путешествиях.

– Колин? - позвал его брат.

Колин повернулся к нему и моргнул. Он был совершенно уверен, что Энтони задал ему какой-то вопрос, вот только он затерялся где-то в его мыслях, и Колин забыл о нем.

– Ах, да. Верно, - Колин прочистил горло, - Я останусь здесь, по крайней мере, на оставшуюся часть Сезона.

Энтони ничего не сказал, но было трудно не заметить удовлетворенное выражение появившееся на его лице.

– Если на этом все, - сказал Колин, поворачиваясь и улыбаясь своей знаменитой улыбкой, - Кто-то ведь должен побаловать твоих детей. Я не думаю, что у Шарлоты достаточно кукол.

– Всего лишь пятьдесят, - согласился Энтони с невозмутимым видом. - Бедная девочка совсем заброшена.

– Ее день рождение будет в конце этого месяца, не так ли? Я думаю, мне не стоит ею пренебрегать.

– Говоря о днях рождениях, - сказал Энтони, усаживаясь в большое кресло за столом, - Мамин день рождения будет на этой недели в воскресенье.

– Почему же, ты думаешь, я так торопился?

Энтони приподнял бровь, и у Колина появилось ощущение, будто тот пытается решить, действительно ли Колин спешил попасть на день рождение мамы, или просто воспользовался упоминание о дне рождения.

– Мы готовим для нее прием, - сказал Энтони.

– Она позволила тебе? - удивился Колин.

По опыту Колина, женщина в таком возрасте, была просто не способна наслаждаться празднованием своего дня рождения.

– Мы настояли, прибегнув к небольшому шантажу, - объяснил Энтони, - Либо она соглашается на прием, либо мы оглашаем ее настоящий возраст.

Колин не смог проглотить бренди, он поперхнулся, и чуть было не обрызгал брата.

– Хотелось бы мне на это взглянуть.

Энтони удовлетворенно улыбнулся.

– Это был блестящий маневр с моей стороны.

Колин допил свое бренди.

– Какие, по-твоему, шансы, что она не воспользуется приемом, как возможностью подыскать мне жену?

– Очень небольшие.

– Я так и думал.

Энтони откинулся в кресле.

– Тебе сейчас тридцать три года, Колин…

Колин уставился на него с недоверием.

– Великий Боже, хотя бы ты не начинай это…

– Я и не думал. Я просто собирался посоветовать тебе держать глаза широко открытыми в этот Сезон. Я понимаю, тебе не хочется искать жену, но нет вреда в том, чтобы учитывать такую возможность в этом Сезоне.

Колин посмотрел на дверь, намериваясь быстро уйти.

– Уверяю тебя, я вовсе не питаю отвращения к мысли о возможном браке.

– Я все же так не думаю, - возразил Энтони.

– Я не вижу ни малейшей причины торопиться в этом деле.

– Нет причин торопиться, - согласился Энтони. - Ну, за редким исключением. Ты просто успокой мать, ладно?

Колин не осознавал, что все еще держит в руке пустой бокал до тех пор, пока он не выскользнул из его пальцев и не приземлился на ковер с громким звуком

– О, Боже, - прошептал он, - Она больна?

– Нет! - резко ответил Энтони, его голос от удивления звучал громко и напористо. - Она переживет всех нас, я уверен в этом.

– Тогда в чем же дело?

Энтони вздохнул.

– Я просто хочу увидеть тебя счастливым.

– Но я и так счастлив, - возразил Колин.

– Правда?

– Дьявол, да я самый счастливый человек в Лондоне. Только почитай леди Уислдаун. Она скажет тебе именно так.

Энтони посмотрел на газету, лежавшую у него на столе.

– Ну, может быть не в этой статье, но в какой-нибудь прошлогодней точно. Меня называли очаровательным чаще, чем леди Данбери самоуверенной, а мы оба знаем какой это великий подвиг.

– Очаровательный, еще не значит счастливый, - мягко сказал Энтони.

– У меня нет на это времени, - пробурчал Колин.

Дверь, еще никогда не выглядела такой манящей и привлекательной.

– Если бы ты действительно был счастлив, - настаивал Энтони, - Ты бы не уезжал.

Колин помолчал, положив руку на ручку двери.

– Энтони, мне просто нравиться путешествовать.

– Постоянно?

– Я должен или я бы тогда не делал этого.

– Это самое уклончивое объяснение, которое я когда-либо слышал.

– И это, - Колин хитро улыбнулся брату, - ловкий маневр.

– Колин!

Но тот, уже покинул комнату.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

В высшем свете всегда было модно жаловаться на скуку, но в этом году частые завсегдатаи вечеринок и приемов умудрились возвести скуку в ранг искусства. Нынче невозможно и шагу ступить, не услышав фразы: “ужасно уныло” или “безнадежно банально”. Действительно, Ваш автор был информирован о том, как Крессида Туомбли недавно заявила, что она полностью убеждена в том, что умрет от скуки, если еще раз посетит эти, так называемые “музыкальные вечера”.

(Ваш автор вынужден согласиться с леди Туомбли на этот счет; в то время как в этом году довольно много прелестных дебютанток, среди нет ни одной приличной музыкантки).

Если и имеется противоядие от скуки, уверена, что вполне подойдет празднование в воскресенье в Бриджертон-хаусе. Соберется все семья с более, чем ста близкими друзьями праздновать день рождения вдовы-виконтессы.

Считается очень глупо и неправильно упоминать о возрасте леди, поэтому ваш автор скроет от своего читателя какой же по счету день рождения будет праздновать леди Бриджертон.

Но не волнуйтесь! Ваш автор знает это!

Светская хроника Леди Уислдаун,9 апреля 1824

Слово, обозначающее жизнь старой девы имело тенденцию вызывать или панику, или жалость, но Пенелопа решительно считала, что имеется свои определенные преимущества, когда ты незамужем.

Ну, во- первых, никто не ожидает, что старая дева будет танцевать на балу. Это означало, что Пенелопе не придется буквально парить на кромках бального пространства, при этом, делая вид, что танцы ей совсем не интересны и ей не хочется танцевать. Сейчас она могла спокойно сидеть в сторонке с другими старыми девами и компаньонками. Конечно, она все еще хотела танцевать -ей всегда нравилось танцевать, и фактически, она танцевала довольно неплохо, что естественно никто не замечал - но было гораздо легче симулировать незаинтересованность в танце, находясь подальше от вальсирующих парочек, а не рядом с ними.

Во- вторых, теперь количество часов, проведенных в унылых и скучных беседах, решительно уменьшилось. Миссис Физеренгтон официально оставила надежду, что Пенелопа сможет когда-нибудь поймать мужа, и поэтому она прекратила подталкивать ее на дорогу любого третьеразрядного джентльмена, который мог бы стать ее мужем. Порция, действительно никогда не думала, что Пенелопа могла надеяться на то, что привлечет какого-нибудь перворазрядного или второразрядного холостяка, что возможно и было верным, но большинство третьеразрядных холостяков квалифицировались по уму, или с грустью можно сказать по наличию индивидуальности, а точнее по отсутствию оной. Которая, объединившись с застенчивостью Пенелопы, не имела ни малейшего желанию поддерживать веселую и непринужденную беседу.

И последнее и самое главное, она, наконец-то, могла нормально питаться. Это особенно раздражало, когда она видела количество еды на приемах и вечеринках высшего света. Но девушка, занятая поиском мужа, предполагалось, не может показывать больше, чем аппетит маленькой птички. Это, с радостью подумала Пенелопа (поскольку в данный момент она откусывала просто восхитительно воздушный эклер из Франции), должно быть являлось лучшей возможностью, которая имелась у старой девы.

– Святые небеса, - простонала Пенелопа.

Если бы грех смог принять твердую форму, он без сомнения был бы одним из кондитерских изделий. Предпочтительно с шоколадом.

– Неплохо, да?

Пенелопа подавилась эклером, закашлялась, разбрызгивая вокруг себя микроскопические кусочки сладкого крема из эклера

– Колин, - задохнулась она, пылко молясь, чтобы не одна из разбрызганных ее капель не попала по нему.

– Пенелопа, - он тепло улыбнулся, - Я так рад тебя видеть.

– И я.

Он качнулся на пятках - раз, другой, третий - затем сказал: - Ты отлично выглядишь.

– И ты, - проговорила она, слишком озабоченная куда отнести эклер, чтобы придать их беседе большее разнообразие.

– Чудесное платье, - сказал он, проводя взглядом по ее зеленому шелковому платью.

Она улыбнулась, с трудом найдя, что сказать: - Оно не желтое.

– Действительно, оно не желтое, - он улыбнулся, и лед был сломан.

Это было странно, подумала она, что ее язык с трудом повиновался ей в разговоре с человеком, которого она любила, но было что-то в Колине, помогавшее любому человеку почувствовать себя непринужденно при разговоре с ним.

Возможно, думала Пенелопа больше, чем один раз, одна из причин, по которой она его любит и есть то, что в его присутствии она чувствует себя комфортно.

– Элоиза сказала мне, что ты был на Кипре, - произнесла она.

Он усмехнулся.

– Не мог сопротивляться желание побывать на месте рождения Афродиты.

Она улыбнулась в ответ. Его добрый юмор был заразителен, даже учитывая то, что последнее, о чем ей бы хотелось говорить, так это об Афродите, богине любви и красоты.

– Там также солнечно, как говорят? - спросила она, - Нет, забудь, что я сказала. Я могла бы догадаться и по твоему загорелому лицу.

– Я действительно немного загорел, - ответил он, кивая, - Моя мама была близка к обмороку, когда увидела меня.

– Я уверена, это от радости, - сказала Пенелопа. - Она ужасно тосковала по тебе, когда ты уехал.

Он наклонился к ней.

– Ладно, Пенелопа, надеюсь, ты не собираешься пилить меня? Так же, как моя мать, Энтони, Элоиза и Дафна. Я скоро умру от чувства вины.

– И не Бенедикт? - не могла не вставить язвительное замечание Пенелопа.

Он посмотрел на нее немного раздражительно.

– Его нет в городе.

– Ах, ну, в общем, это объясняет его молчание.

Он, сузив глаза и скрестив перед собой руки, сердито посмотрел на нее:

– Разве ты раньше была все время такой нахальной?

– Я просто хорошо это скрывала, - скромно ответила она.

– Теперь понятно, - сказал он сухим голосом, - Почему вы такие близкие подруги с моей сестрой.

– Я предполагаю, ты хотел сделать мне комплимент?

– Я совершенно точно уверен, что подвергнул бы лишней опасности свое здоровье, если бы намеривался сделать что-либо иное.

Пенелопа стояла рядом с ним, думая, что ответить на такое остроумное возражение, когда услышала

странный, хлюпающий звук, как будто что-то шлепнулось. Она посмотрела вниз и увидела большой желтоватый кусочек крема, выпавший из ее полусъеденного эклера, и приземлившийся на деревянный пол. Она подняла взор, чтобы посмотреть прямо в такие - ох - красивые зеленые глаза Колина, веселые и смеющиеся, в то время как он пытался сохранить серьезное выражение лица.

– Ладно, сейчас мне немного стыдно, - сказала Пенелопа, решая, что единственный способ не умереть от стыда, было заявить крайне очевидный факт.

– Я предлагаю, - сказал Колин, приподнимая вопрошающе бровь, - сбежать отсюда.

Пенелопа посмотрела вниз на эклер, уже без крема, но который она все еще держала в руке. Колин ответил ей кивком на близлежащее растение.

– Нет! - резко сказала она, широко открыв глаза.

Он наклонился ближе.

– Я думаю, ты сможешь.

Ее глаза перебежали от эклера на растение, затем обратно на лицо Колина.

– Я не могу, - пробормотала она.

– Люди совершают и более неприглядные выходки, эта же довольно умеренна, - указал он.

Это был вызов, и Пенелопа, имеющая иммунитет к таким детским выходкам, поняла, что не поддаться очарованию зеленых смеющихся глаз Колина невозможно.

– Ну, хорошо, - сказала Пенелопа, выпрямляя плечи, и бросая эклер прямо в горшок с растением.

Она сделала шаг назад, словно осматривая свою работу, и оглянулась вокруг, заметил ли ее проделку, кто-нибудь еще, помимо Колина. Колин следил за ней, затем подошел ближе, и повернул горшок так, чтобы листья растения закрыли эклер.

– Я не думал, что ты все-таки решишься на это, - сказал Колин.

– Как ты и говорил, это было все-таки ужасно нахально.

– Нет, но это, кстати, любимая мамина миниатюрная пальма.

– Колин! - Пенелопа развернулась на месте, намериваясь бежать обратно к горшку с растением и вытащить оттуда эклер. - Как ты мог, позволить мне! - Подожди-ка секунду.

Она выпрямилась, сузив глаза: - Это ведь не пальма.

– Разве, нет? - удивленным голосом спросил Колин.

– Это миниатюрное апельсиновое дерево.

Он моргнул.

– Оно уже стало апельсиновым деревом?

Она нахмурилась на него. По крайней мере, она надеялась, что у нее хмурый вид. Было очень трудно хмуриться на Колина Бриджертона. Даже его мать, леди Бриджертона как-то заметила, что ему невозможно делать выговор. Он всего-навсего улыбнется и смущенно посмотрит, а затем скажет что-то веселое и смешное, и вы уже не можете стоять и злиться на него. Вы просто не сможете сделать это.

– Ты пытаешься заставить меня почувствовать себя жутко виноватой, - сказала Пенелопа.

– Каждый смог бы случайно спутать пальму с оранжевым деревом.

Она с трудом сдерживалась, чтобы не закатить глаза.

– Любой мог бы спутать пальму с чем угодно, но только не с апельсинами.

Он задумчиво пожевал нижнюю губу с серьезным выражением лица.

– Хм-м, но, кое-то смог бы подумать, будто апельсины это кусочки пальмы.

– Ты просто ужасный лгун, ты это знаешь?

Он выпрямился, натягивая свой жилет, так как он высоко поднял голову и задрал подбородок вверх.

– На самом деле, я превосходный лгун. Но в чем я по-настоящему хорош, так это притворяться восхитительно застенчивым после того, как меня поймали на лжи.

Что, задавалась вопросом Пенелопа, она могла ответить на такое высказывание? Поскольку она была уверена ни у кого не было такой убедительной восхитительной застенчивости (застенчивой восхитительности?), чем у Колина с его руками, убранными за спину и с его глазами, поднятыми к потолку, и его губами, насвистывающими невинную мелодию.

– Когда, ты был ребенком, - спросила Пенелопа, резко меняя тему разговора, - Тебя хоть раз наказывали?

Колин немедленно выпрямился.

– Прошу прощения?

– Тебя наказывали когда-нибудь за детские шалости? - повторила она свой вопрос, - Тебя наказывают сейчас за твои проделки?

Колин лишь удивленно уставился на нее, задаваясь вопросом, имеется ли какая-либо подоплека в том, что она спрашивает. Возможно, нет.

– Э-э…, - ответил он, просто потому, что он не нашел, что сказать в ответ.

Она немного покровительственно вздохнула.

– Я так и думала, что не наказывали.

Если бы он был менее снисходительным, и если бы перед ним был любой другой человек, кроме Пенелопы Физеренгтон, которую он хорошо знал, и которая никогда не была вредным и злонамеренным человеком, он бы, несомненно, обиделся. Но он был необыкновенно легко отходчивым мужчиной, а перед ним была Пенелопа Физеренгтон, лучшая подруга его сестры Бог знает сколько лет. Поэтому вместо того, чтобы принять жестоко циничный взгляд (который, по общему мнению, ему никогда не удавался), он просто улыбнулся и спросил:

– Такая твоя точка зрения?

– Только не думай, что я хотела покритиковать твоих родителей, - сказала она с невинным, и в то же время лукавым выражением лица.

– Я никогда и не думал подозревать тебя в том, что ты можешь быть такой испорченной, - он любезно кивнул ей.

– Знаешь, просто, - она склонилась к нему, словно собираясь передать очень важный секрет, - Я думаю, тебе все сошло с рук, даже если ты совершил бы убийство.

Он закашлялся - нет, не для того чтобы прочистить горло, и не потому, что он не очень хорошо себя чувствовал. А просто потому, что он был просто чертовски поражен. Пенелопа была такая забавная. Нет, не совсем так. Она была… удивительная. Да, это слово, казалось, объединяло все черты ее характера. Очень немногие люди по-настоящему знали и понимали ее; у нее никогда не было репутации приятного собеседника. Он был совершенно уверен, что она, за время этих трехчасовых приемах, часто, не произносила ни одного простого слова.

Но, когда Пенелопа оказывалась в компании с человеком, с которым она могла чувствовать себя спокойно и уютно - и Колин понял, что может занести себя в список таких людей - она блистала своим остроумием, хитрой улыбкой, и своим очень высоким интеллектом.

Он не удивлялся тому, что вокруг нее не крутятся толпы соискателей ее руки. Она не была красавицей по мнению света, хотя после близкого осмотра, она ему казалась гораздо более привлекательной, чем он помнил до этого. Ее каштановые волосы с рыжими прядями, красиво переливались в свете свечей. А кожа ее была просто прекрасна - чудесный оттенок персика со сливками, именно этого оттенка добивались все леди, намазывая себе лица мышьяком.

Но привлекательность Пенелопы была не того типа, который обычно замечают мужчины. И естественно ее обычно застенчивое поведение и глупые разговоры, иногда с заиканием, не раскрывали ее индивидуальности.

Однако это очень плохо сказывалось на ее популярности. Если бы не это, она точно стала бы для кого-то очень хорошей женой.

– Так, ты говоришь, - проговорил он, возвращаясь мыслями обратно к разговору, - Я должен рассмотреть возможность преступной жизни?

– Ничего подобного, - ответила она, скромно улыбаясь, - Просто я подозреваю, ты бы смог кого угодно заговорить.

А затем, выражение ее лица неожиданно стало совершенно серьезным, и она тихо сказала:

– Я завидую этому.

Колин удивил сам себя, предложив ей руку и сказав:

– Пенелопа Физеренгтон, я думаю, ты должна потанцевать со мной.

Пенелопа удивила его еще больше, засмеявшись и произнеся слова:

– Это очень мило с твоей стороны приглашать меня на танец, но тебе больше не нужно танцевать со мной.

Его гордость почувствовала себя странно уязвленной.

– Что, черт подери, ты хочешь этим сказать?

Она пожала плечами.

– Это не обязательно. Я старая дева. Больше нет причин танцевать со мной, чтобы я не почувствовала себя уязвленной и обиженной.

– Я танцевал с тобой не по этой причине, - запротестовал он, прекрасно зная, что это была одна из причин.

А другой причиной была его мать, которая постоянно тыкала его в спину и напоминала ему.

Она наградила его немного жалостливым взглядом, что вызвало у него сильное раздражение, потому что он никогда не думал, что его будет жалеть Пенелопа Физеренгтон.

– Если ты думаешь, - сказал он, чувствуя, как его спинной хребет напрягся, - Что я собираюсь позволить тебе избежать танца со мной сейчас, то ты точно сбрендила.

– Ты не должен танцевать со мной, лишь для того, чтобы доказать, что ты не возражаешь против танца со мной, - сказала она.

– Я хочу танцевать с тобой, - почти прорычал он.

– Очень хорошо, - сказала она, после смехотворно долгой паузы, - Было бы довольно грубо с моей стороны отказать тебе.

– Было весьма грубо с твоей стороны сомневаться в моих намерениях, - сказал он, беря ее за руку, - Но я прощаю тебя, если ты сможешь простить саму себя.

Она споткнулась, что заставило его улыбнуться.

– Я думаю, я смогу справиться с этим, - прошипела она.

– Превосходно, - он наградил ее мягкой улыбкой.

– Да, мне ненавистна мысль, что тебе придется жить с чувством вины.

В этот момент заиграла музыка, и Пенелопа, держа его за руку, сделала реверанс, и они начали танцевать менуэт. Было довольно трудно разговаривать во время этого танца, что дало Пенелопе возможность отдышаться и собраться с мыслями.

Возможно, она была чересчур груба с Колином.

Она не должна была наказывать его за то, что он пригласил ее на танец, тем более, правда заключалась в том, что все танцы, которые она танцевала с ним, были ее наиболее лелеемыми воспоминаниями. Какая разница, что он танцевал их всего лишь из жалости? В конце концов, было бы гораздо хуже, если бы он вообще никогда не приглашал ее на танец.

Она скорчила гримаску. Хуже всего, значит ли это, что ей придется принести ему свои извинения?

– Что-то не так с тем эклером? - спросил Колин, когда в следующий раз они приблизились к друг другу в танце.

Прошло добрых десять секунд перед тем, как они снова приблизились к друг другу, что позволило ей переспросить:

– Прошу прощения?

– Ты выглядишь так, словно проглотила, что-то мерзкое, - сказал он довольно громко, видно теряя терпение из-за того, что па танца не дают им толком поговорить.

Несколько человек посмотрели на них, затем осторожно отошли подальше, словно Пенелопа могла оказаться больной, и заразить их инфекцией прямо здесь в танцевальном зале.

– Тебе что, необходимо об этом орать на весь мир, - прошипела Пенелопа.

– Знаешь, - глубокомысленно начал он, склоняясь в любезном поклоне, поскольку музыка уже заканчивала играть, - Это был самый громкий шепот, который я когда-либо слышал.

Он был невыносим. Но Пенелопа не собиралась ему об этом говорить, поскольку это прозвучит совсем как в плохом любовном романе. Она как раз прочитала один на днях, в котором героиня использовала это слово (или его синонимы) почти на каждой странице.

– Благодарю за танец, - сказала Пенелопа, как только они достигли периметра комнаты.

Она почти добавила: “Ты можешь сейчас пойти к своей матери и сказать ей, что ты полностью выполнил все свои обязательства”, но тут же пожалела о своем импульсе. Колин не сделал ничего такого, что могло заслуживать такого сарказма. Не его вина была в том, что мужчины танцуют с ней только под давлением со стороны своих матерей. По крайней мере, он всегда улыбался и смеялся во время выполнения своих обязанностей, что нельзя было сказать об остальных мужчинах. Он вежливо кивнул ей и тоже произнес слова благодарности.

Они только успели остановиться, и тут услышали громкий женский голос, который буквально пролаял:

– Мистер Бриджертон!

Они оба застыли. Этот голос они оба очень хорошо знали. Этот голос знали все.

– Спаси меня, - простонал Колин.

Пенелопа оглянулась через плечо чтобы увидеть печально известную леди Данбери, пробирающуюся к ним через толпу. Пенелопа невольно вздрогнула, когда вездесущая трость леди Данбери приземлилась на ногу какой-то несчастной юной леди.

– Может быть, она имела в виду какого-нибудь другого мистера Бриджертона? - предположила Пенелопа. - Вас ведь довольно много, и это возможно.

– Я дам тебе десять фунтов, если ты сейчас меня не оставишь, - резко сказал Колин.

Пенелопа выпустила воздух.

– Не будь глупым, я -

– Двадцать.

– Идет, - сказала она с улыбкой, не потому что ей нужны были деньги, а скорее всего потому, что ей было до странности приятно вымогать их у Колина.

– Леди Данбери! - позвала она, направляясь к старой леди. - Как приятно видеть вас здесь.

– Никто, находясь в здравом уме, не может считать, будто ему приятно видеть меня, - резко сказала она, - Кроме, возможно, моего племянника, и то половину времени я и в нем не совсем уверена. Но я все равно благодарю вас за эту милую ложь.

Колин ничего не сказал. Но она все равно направилась в его сторону и легонько стукнула своей тростью по его ноге.

– Хороший выбор - танцевать с ней, - сказала леди Данбери, - Она мне всегда нравилась. Больше мозгов, чем у всех оставшихся членов ее семьи вместе взятых.

Пенелопа открыла рот, чтобы защитить, по крайней мере, свою младшую сестру, когда леди Данбери выдала: - Ха!

И после секундной паузы, добавила: - Должна сказать вам, что мне никто не смеет противоречить.

– Я всегда рад вас видеть, леди Данбери, - сказал Колин, улыбаясь ей улыбкой, которой чаще всего награждают оперных певичек.

– Ишь, какой бойкий, - сказала леди Данбери Пенелопе, - Смотри, не упусти его.

– Мне вряд ли это удастся, - ответила Пенелопа, - Он большую часть времени проводит вне нашей страны.

– Видишь! - леди Данбери почти закричала Колину, - Я же тебе говорила, что она яркая и интересная.

– Вы должны были заметить, - мягко сказал Колин, - что не противоречил вам.

Старая леди одобрительно улыбнулась.

– Да, вы мне не противоречили. Я вижу, вы с возрастом становитесь умнее, мистер Бриджертон.

– Следует отметить, что и в юности я обладал хотя бы маленькой частицей интеллекта.

– Хм-м. Самое важное слово в этом предложение, несомненно, маленькая.

Колин посмотрел на Пенелопу, сузив глаза. Она, казалось, с трудом сдерживала смех.

– Мы, женщины, должны смотреть друг за другом, - сказала леди Данбери, не обращаясь ни к кому из них.

Колин решил, что сейчас самое время, чтобы попытаться сбежать.

– Я думаю, мне следует пойти проверить маму.

– Сбежать не удастся, мистер Бриджертон, - повысила голос леди Данбери, - Даже не думайте пытаться еще раз, и, кроме того, я знаю, что ты не сможешь поговорить со своей матерью. Сейчас все ее внимание уделено некоему кретину, умудрившемуся наступить на подол ее платья.

Она обернулась к Пенелопе, которая буквально из последних сил сдерживалась, чтобы не засмеяться, отчего у нее глаза блестели от непролитых слез.

– Сколько он заплатил тебе, чтобы ты не оставила его наедине со мной?

Пенелопа буквально расхохоталась.

– Прошу прощения, - задыхаясь, сказала она, прикрывая рот рукой.

– О, нет-нет, продолжай, - экспансивно пробормотал Колин, - Ты уже мне и так очень помогла.

– Ты не должен будешь давать мне двадцать фунтов, - сказала она.

– А я и не собираюсь давать тебе деньги.

– Всего лишь двадцать фунтов? - задумчиво спросила леди Данбери, - Хм-м. Мне хотелось бы думать, что я стою, по крайней мере, двадцать пять.

Колин пожал плечами.

– Я третий сын. Я боюсь, у меня не особо много денег.

– Ха! У вас столь же пухлый кошелек, как у трех графов, - сказала леди Данбери.

– Ну, хорошо, может не у графов, - добавила она, после небольшого раздумья, - но я уверена, такой же толстый, как у нескольких виконтов и у многих баронов.

Колин вежливо улыбнулся.

– Вам не кажется, что не вежливо говорить о деньгах в нашей смешанной компании?

Леди Данбери издала какой-то непонятный звук, не то хрип, не то смешок - Колин не был уверен, что же это было - затем сказала:

– О деньгах говорить всегда невежливо, будь то смешанная компанию или нет, но когда человек находиться в моем возрасте, он может говорить обо всем на свете.

– Мне интересно, - размышляла Пенелопа, - Что же нельзя делать человеку, будучи в вашем возрасте?

Леди Данбери повернулась к ней: - Прошу прощения?

– Вы сказали, что такому человеку можно делать все, что он пожелает.

Леди Данбери уставилась на нее с недоверием, затем неожиданно улыбнулась. Колин внезапно понял, что сам уже вовсю ухмыляется.

– Мне она нравиться, - сказала леди Данбери, указав на Пенелопу, словно последняя была обычной статуей для продажи. - Я уже говорила тебе, что она мне безумно нравиться?

– Я полагаю, что вы так уже говорили, - пробормотал Колин.

Леди Данбери повернулась к Пенелопе и сказала с совершенно серьезным лицом.

– Насчет вашего вопроса. Я верю, что вряд ли мне все сошло с рук, если бы я решилась на убийство.

Пенелопа и Колин одновременно буквально расхохотались.

– Э-э? - сказала леди Данбери. - Что в этом такого смешного?

– Ничего, - задыхаясь, сумела проговорить Пенелопа.

Что же касается Колина, то он не смог сказать ни слова.

– Как это ничего? - настаивала леди Данбери, - Я останусь здесь и буду весь вечер приставать к вам до тех пор, пока вы не признаетесь в чем дело. Верьте мне, если я говорю, что вам не стоит так делать.

Пенелопа вытерла слезы.

– Я только что сказала ему, - произнесла Пенелопа, кивая в сторону Колина, - Что ему бы все сошло бы с рук, даже если бы он совершил убийство.

– Только что сказала? - произнесла леди Данбери, задумчиво постучав своей тростью по полу и почесав подбородок. - Знаете, я думаю, вы правы. Лондон еще не видел более очаровательного мужчину.

Колин вопросительно приподнял бровь.

– Почему-то мне не кажется, что вы хотели сделать мне комплимент, леди Данбери.

– Конечно же, это был комплимент, глупая твоя башка.

Колин повернулся к Пенелопе: - В противоположность этому, который мне кажется комплиментом.

Леди Данбери просияла.

– Я заявляю, - сказала она (или точнее заявила), это самое забавное, что я слышала за весь Сезон.

– Рад был помочь, - произнес Колин с легкой улыбкой.

– Это был необычайно унылый год, ты не думаешь? - спросила леди Данбери у Пенелопы.

Пенелопа кивнула.

– В прошлом году тоже было несколько уныло.

– Но в этом году дело обстояло еще хуже, - настаивала леди Данбери.

– Не спрашивайте у меня, - весело сказал Колин, - Меня не было в Англии.

– Хм-м. Я предполагала, что ты скажешь, будто твое отсутствие явилось причиной того, что мы так ужасно скучали.

– Я никогда и не мог мечтать об этом, - сказала Колин с обезоруживающей улыбкой, - Но думаю, если такая мысль пришла вам на ум, то так и есть.

– Хм-м. Тогда, несомненно, я скучала именно по этой причине.

Колин посмотрел на Пенелопа, которая, по-видимому, еле-еле сдерживалась, чтобы не засмеяться.

– Хейвуд! - неожиданно громко позвала леди Данбери, маша рукой джентльмену среднего возраста, - Ты не согласен, со мной?

На лице лорда Хейвуда появилось паническое выражение, и затем, когда стало ясно, что он не сможет убежать, он ответил:

– Я всегда и во всем с вами согласен.

Леди Данбери повернулась к Пенелопе:

– Это у меня воображение разыгралось или, действительно, мужчины стали умнее?

Пенелопа в ответ смогла лишь уклончиво и неопределенно пожать плечами. Колин решил, что она, действительно, довольно умная девушка.

Хейвуд прочистил горло, его голубые глаза неистово заморгали на мясистом лице:

– Э-э, а с чем я только что согласился?

– Что Сезон был очень скучный, - услужливо подсказала Пенелопа.

– Ах, мисс Физеренгтон, - шумно сказал Хейвуд, - Я и не заметил, что вы здесь.

Колин взглянул на Пенелопу и увидел, как ее губы складываются в небольшую разочарованную улыбку.

– Прямо здесь, рядом с вами, - проговорила она.

– Да, вы здесь, - сказала лорд Хейвуд весело, - И да, Сезон был ужасно скучный.

– Кто-то говорил, что Сезон был унылый?

Колин глянул направо.

Еще один джентльмен и две леди присоединились к их группе, страстно выражая свое согласие.

– Просто утомителен, - сказала одна из леди, - Ужасно утомителен.

– Я никогда не посещала более банального приема, - объявила другая леди с эффектным вздохом.

– Придется мне передать матери, - резко сказал Колин, он был одним из самых спокойных людей, но такие оскорбления он не мог просто так оставить.

– Ох, я не имела в виду этот прием, - поспешила исправиться леди, - Этот бал словно светлый лучик в череде темных и мрачных вечеринок. Именно поэтому, я только что сказала -

– Остановитесь сейчас же, - приказала леди Данбери, - пока вам еще хватает воздуха держаться на ногах.

Леди тут же замолчала.

– Это странно, - проговорила Пенелопа.

– Ах, мисс Физеренгтон, - сказала та леди, которая до этого ходила исключительно на темные и мрачные вечеринки. - Я и не заметила вас здесь.

– Что странно? - спросил Колин, прежде тем, как кто-нибудь снова скажет, что он не заметили ее.

Пенелопа благодарно ему улыбнулась, перед тем, как объяснить:

– Довольно странно, как может высший свет казаться весело развлекающимся, и при этом, все вокруг говорят, что они ни капли не развлеклись.

– Прошу прощения? - переспросил Хейвуд, выглядя немного сконфуженным.

Пенелопа пожала плечами.

– Я просто подумала, что многие из вас весело проводят время в разговорах о том как вам всем скучно, вот и все.

Ее комментарий встретила полная тишина. Лорд Хейвуд выглядел еще больше смущенным, а одной леди, казалось, попала соринка в глаз, с такой интенсивностью она начала моргать.

Колин не смог сдержать улыбку. Он не считал, что Пенелопа сказала ужасно сложное и не понятное.

– Единственная интересная вещь - это чтение леди Уислдаун, - заявила леди, которая не моргала, причем с таким видом, словно Пенелопа ничего не говорила.

Джентльмен рядом с ней пробормотал свое согласие.

И тут начала улыбаться леди Данбери.

Колин встревожился. У старой леди был довольно странный вид. Пугающий вид.

– У меня есть идея, - сказала она.

Кто- то закашлялся, еще кто-то застонал.

– Блестящая идея.

– Не то, что любая из ваших идей довольно…, но, - медленно проговорил Колин своим самым дружелюбным голосом.

Леди Данбери утихомирила его, махнув рукой.

– Как много тайн встречается в нашей жизнь, не так ли?

Никто ничего не ответил. Пока Колин не предположил: - Сорок две?

Она его даже не удостоила хмурого взгляда.

– Я заявляю всем, здесь и сейчас…

Все придвинулись к ней. Даже Колин. Было невозможно не поддаться драматичности момента.

– Я всех вас беру в свидетели…

Колину показалось, будто Пенелопа пробормотала: - Ну, же.

– Одна тысяча фунтов, - сказала леди Данбери.

Толпа, окружавшая ее, росла прямо на глазах.

– Одна тысяча фунтов, - повторила она, голос ее становился все громче.

Она, словно, играла на сцене.

– Одна тысяча фунтов…

– Казалось, что весь зал замолк, и почтительно слушает ее.

– …тому человеку, который разоблачит леди Уислдаун!


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Ваш автор будет слишком небрежен, если не упомянет о больше всего обсуждаемом моменте, произошедшем на вчерашнем праздновании день рождения леди Бриджертон. Это не было подъемом бокалов в честь леди Бриджертон (с упоминанием ее возраста), а всего лишь дерзкое и не относящееся к делу заявлении леди Данбери, которая предложила тысячу фунтов тому, кто разоблачит… меня.

А не будет ли вам хуже от этого, леди и джентльмены высшего света? Вы, наоборот, не должны были просить открывать эту тайну.

Светская хроника Леди Уислдаун,12 апреля 1824

Потребовалось не более трех минут, чтобы возмутительное заявление леди Данбери облетело все уголки танцевального зала. Пенелопа точно это знала, потому что, когда это произошло, она стояла лицом к большим (и по утверждению Кэйт Бриджертон, чрезвычайно точным) напольным часам, когда леди Данбери сделала свое заявление. При словах ‘Одна тысяча фунтов тому, кто разоблачит леди Уислдаун’, часы показывали десять часов сорок четыре минуты. Длинная стрелка не успела передвинуться дальше сорока семи минут, как Найджел Бербрук наткнулся на быстрорастущий круг людей, окруживший леди Данбери и объявил ее последнюю интригу “улетной шуткой!”.

Уж если Найджел Бербрук это услышал, значит, это услышал каждый, потому что шурин Пенелопы был известен своим интеллектом, своим долгими паузами во время разговора, и своей способностью слушать.

И, усмехнувшись, подумала Пенелопа, своим словарным запасом. Действительно, ‘улетная’.

– Кто же, по-вашему, леди Уислдаун? - спросила леди Данбери у Найджела.

– Не имею, ни малейшей идеи, - признался он, - Все, что я знаю, так это точно не я.

– Я думаю, мы все это тоже знаем, - сказала леди Данбери.

– Как ты думаешь, кто это? - спросила Пенелопа у Колина.

– Я чересчур часто отсутствовал в Англии, что бы мог предположить, кто это.

– Не глупите, - проговорила Пенелопа, - Совокупность твоего времени проведенного в Англии плюс количество времени, проведенного на вечеринках и приемах, хватит на несколько жизней.

Но он только потряс головой.

– Я, действительно, ничего не могу сказать.

Пенелопа уставилась на него на время гораздо большее, чем это было необходимо, или, если выразиться точнее, принято в высшем свете.

Было нечто странное в глазах Колина. Нечто мимолетное и почти неуловимое. Высший свет его считал не более, чем дьявольский соблазнитель, но он был гораздо умнее, чем показывал окружающим, и она готова была биться об заклад на свою жизнь, что он имел несколько подозрений.

Но, по некоторым причинам, он не желал разделить с ней свои подозрения.

– А ты кого подозреваешь? - спросил Колин, не желая отвечать на ее вопрос. - Ты оказалась в высшем свете, примерно в то же время, когда появилась и леди Уислдаун. Ты, должно быть, уже думала об этом.

Пенелопа огляделась вокруг, и ее глаза сначала остановились на нем, затем перешли на всю остальную толпу.

– Я думаю, это вполне могла быть и леди Данбери, - ответила она, - Вот было бы забавно.

Колин посмотрел на старую леди, которая грандиозно проводила время, разговаривая о своей шутке. Она постукивала тростью по полу, оживленно болтая, и выглядя, как кот, объевшийся сливок, свежей рыбки и целой жареной индейки.

– Это имеет смысл, - глубокомысленно сказал он, - Правда в довольно извращенном виде.

Пенелопа почувствовала, как уголки ее рта подрагивают.

– Она ничего, если не учитывать ее выходки.

Она наблюдала за Колином, смотревшим на леди Данбери в течение нескольких секунд, затем сказала:

– Но ты не думаешь, что это она.

Колин медленно повернулся к ней лицо, приподнял одну бровь в молчаливом вопросе.

– Я могу читать по твоему лицу, - объяснила Пенелопа.

Он улыбнулся легкой улыбкой, которой часто улыбался на публике.

– А я думал, что здесь меня никто понять не может.

– Боюсь, - произнесла она, - Ко мне это не относится.

Колин вздохнул.

– Боюсь, это не моя судьба быть мрачным и задумчивым героем.

– Ты вполне можешь оказаться чьим-нибудь героем, - допустила Пенелопа, - Это для тебя. Но мрачный и задумчивый? - она улыбнулась, - На тебя это совсем не похоже.

– Так плохо для меня, - небрежно сказал он, награждая ее одной из своих улыбок, хорошо известной ей - грешной и немного ребяческой. - Мрачные задумчивые герои привлекают всех женщин.

Пенелопа осторожно кашлянула, немного удивившись того, что он обсуждает такие вещи с ней, не говоря уж о том факте, будто Колин Бриджертон мог иметь хоть что-нибудь непривлекающее женщин.

Он улыбался ей, ожидая ее ответа, а она пыталась решить, что будет правильнее - по-девичьи оскорбиться и смутиться или по-глупому захихикать.

В этот момент к ним подскочила Элоиза и остановилась перед ними.

– Вы слышали новости? - спросила Элоиза, затаив дыхание.

– Ты что, бежала? - спросила в ответ Пенелопа.

Это действительно был подвиг в таком переполненном танцевальном зале.

– Леди Данбери предложила целую тысячу фунтов тому, кто разоблачит леди Уислдаун!

– Мы знаем, - Колин произнес это превосходящим тоном, которым часто пользуется старшие братья.

Элоиза разочарованно вздохнула.

– Вы знаете?

Колин кивнул в сторону леди Данбери, все еще стоящей в нескольких метрах от них.

– Мы были прямо здесь, когда это произошло.

Элоиза выглядела крайне раздраженной, и Пенелопа совершенно точно знала, что та думает в этот момент (что, скорее всего, коснется ее на следующий день).

Это была мысль о том, как же она могла пропустить такое важное событие. Это была мысль о том, почему же один из ее старших братьев умудрился присутствовать при таком знаменательном событии.

– Ладно, люди уже вовсю болтают об этом, - сказала Элоиза. - Разговоры, буквально фонтанируют. Я еще никогда не видела таких волнений.

Колин повернулся к Пенелопе и проговорил:

– Вот поэтому я и покидаю часто нашу страну.

Пенелопа пыталась не улыбнуться.

– Я знаю, что вы говорите обо мне, но я не волнуюсь, - продолжала Элоиза, немного восстановив дыхание. - Я могу сказать вам, что свет просто с ума сходит. Каждый размышляет о том, кто же она. Самые умные и сообразительные не хотят признаться в своих подозрениях. Не хотят, чтобы другие победили благодаря их догадкам.

– Я думаю, - возвестил Колин, - Я не так сильно нуждаюсь в этой тысяче фунтов, чтобы волноваться на этот счет.

– Это большие деньги, - глубокомысленно заметила Пенелопа.

Он повернулся к ней с недоверием.

– Только не говори мне, что ты тоже собираешься присоединиться к этой глупой забаве.

Она наклонила голову в сторону, как она надеялась в загадочной - или, если не в загадочной, то, по крайней мере, немного таинственной манере.

– Я не так хорошо обеспечена, чтобы игнорировать одну тысячу фунтов, - сказала она.

– Возможно, если мы поработаем вместе…, - предложила Элоиза.

– Спаси меня Господи, - пробормотал Колин.

Элоиза проигнорировала Колина, сказав Пенелопе:

– Мы можем потом поделить деньги.

Пенелопа открыла рот, чтобы ответить Элоизе, но неожиданно в воздухе промелькнула трость леди Данбери. Колину пришлось резко отскочить в сторону, чтобы избежать удара по уху.

– Мисс Физеренгтон! - прогрохотала леди Данбери, - Вы так и не сказали мне, кого же ты подозреваешь.

– Да, Пенелопа, - сказал Колин, хитрая улыбка мелькнула на его лице, - Ты так и не сказала нам про свои подозрения.

Первым порывом Пенелопы было пробормотать что-нибудь еле слышно и надеяться, что леди Данбери сочтет, что во всем виноват ее возраст и ошибка ее собственных ушей, а не губ Пенелопы.

Но, даже не глядя в сторону Колина, она могла ощущать близкое его присутствие, чувствовать его дерзкую и хитрую улыбку, и она внезапно почувствовала, как распрямляются ее плечи, и задирается подбородок выше обычного.

Его присутствие делало ее более уверенной, более смелой. Его присутствие делало ее более… похожей на саму себя. Или именно такой, какой она хотела, какой она мечтала быть.

– Вообще-то, - сказала Пенелопа, - глядя прямо в глаза леди Данбери, - Я думаю, что это могли быть вы.

Дружный вздох эхом разнесся по залу.

И в первый раз за всю свою жизнь Пенелопа Физеренгтон обнаружила себя в центре внимания. Леди Данбери уставилась на нее, ее проницательные бледно-голубые глаза смотрели на нее пристально и оценивающе. И затем случилась самая удивительная вещь. Ее губы стали подрагивать в уголках рта. Затем уголки ее губ поползли вверх, и только тогда Пенелопа осознала, что леди Данбери улыбалась.

– Ты мне очень нравишься, Пенелопа Физеренгтон! - воскликнула леди Данбери, постукивая своей тростью по носку туфли. - Я держу пари, что половина людей в зале, имеет такое же мнение, как и ты, но только у них не хватает храбрости, чтобы сказать мне это в лицо.

– По-правде говоря, я так не думаю, - сказала Пенелопа, вздрогнув, после того, как Колин легонько ткнул ее под ребра.

– Очевидно, - проговорила леди Данбери со странным блеском в глазам, - Ты так думаешь.

Пенелопа не знала, что сказать на это. Она посмотрела на Колина, который ей ободряюще улыбался, потом снова посмотрела на леди Данбери, та в этот момент смотрела на нее почти… с материнским выражением лица. Что было самой странной вещью, которую когда-либо видела Пенелопа. Пенелопа сильно сомневалась, что леди Данбери вообще могла смотреть с материнским ободрением во взоре даже на собственных детей.

– Разве это - не приятно, - старая леди наклонилась к ней так, что ее могла слышать одна Пенелопа, - обнаружить то, что мы на самом деле совсем не такие, как мы о себе думаем?

И она ушла, оставляя Пенелопу, задающуюся вопросом, могла ли она быть совсем не такой, какой она себя представляла.


***

Следующий день был понедельник, что означало для Пенелопы чаепитие с дамами семейства Бриджертон в доме Номер Пять. Она уже не помнила, когда у нее это чаепитие вошло в привычку, но уже почти десять лет она приходила в понедельник днем на чай к леди Бриджертон. И если в этот раз она там днем не появится, то Пенелопа ожидала, что леди Бриджертон пошлет кого-нибудь привести ее туда.

Пенелопа наслаждалась традицией дневного чая с бисквитами леди Бриджертон. Это не был широко распространенный ритуал, наоборот, Пенелопа не знала никого, кто ежедневно имел привычку днем пить чай. Но леди Бриджертон настаивала, что она не может делать такой длинный промежуток между завтраком и ужином, особенно если они вечером посещают различные приемы, и едят поздно вечером, почти что ночью. Таким образом, каждый день в четыре часа леди Бриджертон и разное количество ее детей (часто также один или два близких друга) собирались в неофициальной верхней гостиной на чай с бисквитами.

Моросил небольшой дождик, хотя день был довольно теплый, поэтому Пенелопа взяла свой темный зонтик с собой, хотя ей предстояла небольшая прогулка пешком до дома Номер Пять.

Этим маршрутом, она следовала уже сотни раз до этого. Несколько зданий вниз по улице до угла Маунт и Дейвис-стрит, затем по краю Беркли-сквер до Брутон-стрит. Но в этот день у нее было какое-то странное настроение, немного приподнятое и даже ребяческое, поэтому она решила срезать путь, и пошла напрямик прямо через клумбы на северном углу Беркли-сквер. Не было никакой другой причины слушать чавкающий звук, которые издавали ее ботинки по мокрой земле.

Леди Данбери допустила ошибку. Это должно было произойти. Она вела себя вчера слишком легкомысленно, начиная с их первого столкновения вчера вечером.

– Я. Не. Такая. Как. Я. Думаю. О себе, - напевала она себе под нос, шагая по траве, и произнося каждое последующее слово в тот момент, когда ее подошва ее ботинка погружалась во влажную землю.

– Нечто большее. Нечто большее.

Она достигла наиболее влажной и мягкой полосы земли, и двигалась подобно конькобежцу, скользя по траве и напевая (это еще, конечно, мягко сказано; она совсем не изменилась со вчерашнего дня, а до этого, она ни разу не пела на публике).

– Нечто бо-о-ольшее-е, - пела она в тот момент, когда скользила по траве.

И надо же было такому случиться (и это было довольно достоверно - по ее собственному мнению, по крайней мере - у нее был самый худший выбор времени во всей истории цивилизации), именно в этот момент, она услышала мужской голос, зовущий ее по имени.

Она скользнула по траве и остановилась, пылко поблагодарив небеса за то, что она сумела восстановить равновесие в самый последний момент, и удержалась от приземления прямо на пятую точку на влажной и грязной земле.

И, конечно же, это был он.

– Колин! - смущенно проговорила она, стараясь, держатся так, словно она ожидала встречи с ним. - Какой сюрприз, - пробормотала она.

Он смотрел на нее, выглядя так, словно пытался скрыть улыбку.

– Ты танцевала?

– Танцевала? - эхом откликнулась она.

– Ты выглядела так, словно танцуешь.

– Ох. Нет, - она виновато сглотнула, потому что хотя с технической точки зрения, она и не врала, но чувствовала она себя сейчас так, будто и правду танцевала в каком-то замысловатом танце. - Ну, конечно, нет.

Его глаза многообещающе сверкнули.

– Какая жалость! Я бы тогда почувствовал себя вынужденным стать для тебя партнером, к тому же, я никогда еще не танцевал на Беркли-сквер.

Если бы он сказал это ей двумя днями ранее, она бы посмеялась над его шуткой, и позволила ему быть остроумным и очаровательным. Но она снова услышала голос леди Данбери у себя в мозгу, поэтому она неожиданно решила, что не желает быть старой Пенелопой Физеренгтон - старой девой, которой она была до этого.

Она решила поучаствовать в забаве.

Она улыбнулась улыбкой, которой она никогда прежде не улыбалась, и даже не думала, что умеет так улыбаться. Это была немного порочная и таинственная улыбка, но она знала, что ей не привиделось это, потому что глаза Колина заметно расширились от удивления, в этот момент она пробормотала:

– Это было бы неприлично, но довольно приятно.

– Пенелопа Физеренгтон, - сказал он, медленно растягивая слова, - Мне послышалось, будто ты сказала, что ты не танцевала.

– Я солгала.

– В таком случае, - сказал он, - Сейчас должен быть мой танец.

Пенелопа внезапно почувствовала себя странно. Именно поэтому, ей не следовало слушать шепот леди Данбери в своей голове. Она сумела стать смелой и очаровательной на краткий миг, но понятия не имела, что делать дальше.

В отличие от Колина, дьявольски ей улыбающегося, и протягивающего руку, стоя в начальной позиции вальса.

– Колин, мы на Беркли-сквер! - пробормотала она сдавленным голосом.

– Я знаю. Я только что говорил тебе, что никогда прежде не танцевал здесь. Вспомнила?

– Но -

Колин воинственно скрестил руки.

– Так-так-так. Ты не можешь сделать вызов подобно этому, а потом сбежать. Кроме того, танец на Беркли-стрит, кажется относиться к тому типу вещей, которые человек просто необходимо сделать хоть раз в жизни, ты не согласна?

– Все нас увидят, - быстро прошептала она.

Он пожал плечами, стараясь скрыть тот факт, что его забавляла ее реакция.

– Я не беспокоюсь об этом. А ты?

Ее щеки сначала порозовели, а затем заалели, она с трудом проговорила:

– Люди подумают, будто ты ухаживаешь за мной и собираешься жениться.

Колин наблюдал за ней вблизи, и не понимал, чем она так взволнована. Кого волнует, если люди подумают, что он ухаживает за ней? Слух скоро окажется ложным, и они вдоволь посмеются за счет высшего света. На кончике его языка буквально вертелись слова: “Наплевать на общество”, но он сдержался. Было что-то сокрыто в глубине ее карих глаз, какая-то эмоция, которую он не мог определить. Эмоция, которую он никогда не поймет и не почувствует.

Он внезапно понял, что последняя вещь, которую он бы сделал, это обидеть Пенелопу Физеренгтон. Она была лучшей подругой его сестры, более того, она была, незамысловатая и простая, очень милая и хорошая девочка.

Он нахмурился. Он подумал, что уже не может называть ее девочкой. Она, в свои двадцать восемь лет, не девочка, как и он в тридцать не три - не мальчик.

В конце концов, с осторожностью, и как он надеялся с хорошей долей чуткости, он спросил:

– Почему мы должны волноваться, если люди подумают, что я собираюсь жениться на тебе?

Она прикрыла глаза, и на мгновенье Колину показалось, будто его вопрос причинил ей боль. Когда она открыла свои глаза, ее взгляд был почти сладостно-горький.

– Это было бы довольно забавно, - сказала она, - Сначала.

Он ничего не сказал, лишь ждал от нее продолжения.

– Но, в конечном счете, стало бы ясно, что мы не собираемся справлять свадьбу, и тогда это будет…

Она остановилась, сглотнула, и Колин понял, что она не всегда такая сильная и смелая, как кажется снаружи.

– Это было бы воспринято так, - продолжала она, - Будто ты намеривался соблазнить меня, потому что я…, - ну, ладно, это было бы именно так и воспринято.

Он не спорил с ней. Он знал, что ее слова верны.

Она грустно вздохнула.

– Я не хочу, чтобы меня обсуждали в свете из-за этого. Даже леди Уислдаун, несомненно, напишет по этому поводу. Почему бы и нет? Это была бы довольно пикантная сплетня.

– Я прошу прощения, Пенелопа, - сказал Колин.

Он не был точно уверен, за что же он извинялся, но по его мнения сейчас было самое время извиниться.

Она приняла его извинения небольшим кивком.

– Я знаю, я не должна волноваться по поводу того, что обо мне могут подумать люди, но я все же волнуюсь.

Он немного повернулся, потому что он обдумывал ее слова. Или тон ее голоса. А может быть и то, и другое. Он всегда думал о себе, как о человек, стоящем несколько выше предрассудков высшего света. Но, конечно, не вне его, он вращался в высшем свете и он наслаждался этим. Но он всегда полагал, что его счастье не зависит, и не будет зависеть от мнения других людей.

Но, может быть, он думал об этом неправильно. Легко полагать, что тебе не волнует мнение других людей, когда это мнение благоприятное к тебе. Будет ли ему безразлично до их мнения, если они будут третировать Пенелопу?

Она прежде никогда не подвергалась остракизму, никогда не участвовала в каком-либо скандале. Она просто была… непопулярной.

О, люди, конечно, были вежливы с ней. И Бриджертоны оказывали ей поддержку. Но, большинство воспоминаний Колина о Пенелопе связанны с тем, как она стоит у периметра танцевального зала, стараясь смотреть куда угодно, но только не на танцующие пары и пытаясь выглядеть так, словно ей совсем не хочется танцевать. Так обычно было, когда он подходил к ней и приглашал ее на танец. Она всегда выглядела очень благодарной за приглашение, и немного смущенной, потому что они оба понимали, что он большей частью делал это либо по настоянию матери, либо из жалости к ней.

Колин попробовал представить себя на ее месте. Это было нелегко. Он всегда был популярным; его друзья равнялись на него еще со школы, а женщины все время крутились возле него, после того, как он вошел в общество. И как он мог сказать, что его не заботить мнение людей, когда его это наоборот, всегда заботило…

Ему нравилось всем нравиться.

Он не знал, что ему следует сказать ей. Что было довольно странно, поскольку он всегда знал, что сказать. Фактически, он был таким знаменитым, именно потому, что всегда знал, что сказать. Возможно, размышлял он, это была одна из причин его популярности.

Он осознал, что чувства Пенелопы будут зависеть от его слов, которые он скажет, и тех, что он уже произнес за последние десять минут. Он почувствовал, что чувства Пенелопы стали очень важны для него.

– Ты права, - в конце концов, сказал он, думаю, что это довольно хорошая мысль, сказать кому-то, что он прав. - Это было очень черство с моей стороны. Возможно, мы смогли бы начать заново?

Она заморгала.

– Прошу прощения?

Он махнул рукой вокруг так, словно это движение могло все объяснить.

– Давай, начнем заново.

Она выглядела восхитительно, когда смутилась, смутилась из-за него, он до этого никогда не думал, что Пенелопа может выглядеть хоть немного такой восхитительной.

– Но мы знаем друг друга уже почти двенадцать лет, - сказала она.

– Неужели так долго? - он напрягал свой мозг, но никак не мог вспомнить их первую встречу. - Не бери в голову. Я имел в виду только этот день, глупышка.

Она улыбнулась, и он знал, что, назвав ее глупышкой, он поступил правильно и очень мудро, хотя сказать по правде, он не имел ни малейшего понятия, почему это так.

– Сейчас мы отойдем друг от друга, - медленно сказал он, растягивая слова. - Ты идешь через Беркли-сквер, и замечаешь меня на некотором расстоянии. Я зову тебя по имени, а ты отвечаешь, говоря…

Пенелопа прикусила нижнюю губку, чтобы сдержать смех. Под какой волшебной звездой родился Колин, почему он всегда знает, что сказать? Он, словно заклинатель, оставлял после себя счастливые сердца и улыбающиеся лица. Пенелопа была готова держать пари на деньги гораздо большие, чем тысяча фунтов, которые поставила леди Данбери, что она была не одной женщиной в Лондоне, влюбленной в третьего Бриджертона.

Он наклонил голову набок, затем выпрямил ее, намериваясь отойти.

– Я бы ответила…, - медленно сказала она, - Я бы ответила…

Колин подождал несколько секунд, затем сказал:

– Действительно, подошли бы любые слова.

Пенелопа планировала усмехнуться, но обнаружила, что по-настоящему улыбается.

– Колин! - сказала она, стараясь выглядеть так, словно удивлена его появлением, - Что вы здесь делаете?

– Превосходная реплика, - сказал он.

Она погрозила ему пальцем.

– Ты вышел из роли.

– Да, да, конечно. Извиняюсь.

Он сделал паузу, затем поморгал и сказал:

– Вот, пожалуйста. Как насчет этого: Так же, как и вы, я очень рад нашей встрече. Я сейчас направляюсь в дом Норме Пять на чай, не соблаговолите ли вы пойти со мной?

Пенелопа почувствовала, что попала в ритм беседы:

– Вы говорит так, словно вас туда пригласили. Разве вы там не живете?

Он скорчил гримасу.

– Надеюсь, только со следующей недели. Или через две недели. Я пытаюсь найти себе новое жилье. Я должен был расторгнуть договор относительно моего старого дома, когда уезжал на Кипр, но я все еще не нашел ему подходящей замены. У меня были некоторые дела на Пикадили, и я думал, что смогу вернуться обратно пешком.

– Под дождем?

Он пожал плечами.

– Дождя не было, когда я выходил сегодня рано утром. И даже теперь, дождь всего на всего просто моросит.

Просто моросит, подумала Пенелопа. Моросит, цепляясь за его неприлично длинные ресницы, придавая его глазам такой изумительный оттенок зеленого цвета, что ни одна молодая леди могла впечатлиться и написать (конечно же, плохо) о них поэму.

Даже Пенелопа, довольно практичная девушка, как она любила думать о себе, провела ни одну ночь, лежа без сна в постели, уставившись в потолок, и видя перед собой его глаза.

Действительно, просто моросит.

– Пенелопа?

Пенелопа очнулась.

– Верно. Да. Я собираюсь пойти к вашей матери на чай. Я так делаю каждый понедельник. И довольно часто в другие дни, - призналась она, - Когда дома не происходит ничего интересного.

– Не надо говорить так виновато. Моя мама - чудесная женщина. Если она хочет, чтобы ты пришла к ней на чай, ты должна прийти.

Пенелопа имела плохую привычку пытаться слушать между строк во время беседы и разгадать подтекст сказанного. И у нее появилось ощущение, что Колин не обвиняет ее в том, что она время от времени хочет избежать общения с собственной матерью.

От чего, так или иначе, ей стало немного грустно.

Он в этот момент качнулся на пятках, затем сказал:

– Ладно, я не должен держать тебя здесь, под дождем.

Она улыбнулась, так как с момента их встречи прошло уже по меньше мере минут пятнадцать. Хорошо, если он хочет прибегнуть к уловкам, она сделает то же самое.

– Я здесь с зонтиком, - помахала она своим зонтиком.

Его губы скривились в усмешке.

– Да, действительно. Но я не был бы джентльменом, если бы не отвел тебя в более благоприятное место. Говоря о…, - он нахмурился, осматриваясь вокруг.

– Говоря о чем?

– О том, что, значит, быть джентльменом. Я верю в том, что мы должны заботиться о состоянии наших леди.

– И?

Он скрестил руки.

– Разве с тобой не должна быть горничная?

– Я живу буквально за углом, - сказала она, не веря, что он мог забыть такое.

Она и ее сестра были лучшими подругами двух его сестер, в конце концов. Он даже провожал ее до дома один или два раза.

– На Маунт-стрит, - добавила она, когда он не перестал хмуриться.

Он искоса посмотрел в направлении Маунт-стрит, хотя она не поняла, что он хотел показать этим.

– О, ради Бога, Колин. Это недалеко от Дейвис-стрит. Дорога занимает не более пяти минут, четыре если я чувствую себя бодрой.

– Я просто посмотрел, есть ли там поблизости темные и укромные места, - он повернулся лицом к ней. - Где преступник мог бы скрыться.

– В Мэйфер? (Mayfair - фешенебельный район в Лондоне, - прим перев.)

– В Мэйфер, - сказал он мрачно. - Я, действительно думаю, что ты должна сделать так, чтобы горничная постоянно сопровождала тебя туда и обратно. Мне будет крайне неприятно, если с тобой что-нибудь случиться.

Она была странно тронута его заботой о себе, хотя и знала, что его беспокойство распространяется на всех женщин, с которыми он знаком.

Это было просто чертой его характера.

– Я уверяю тебя, я соблюдаю все правила приличия, когда хожу на более далекие расстояния, - сказала она, - Но, по правде говоря, здесь действительно рядом, всего лишь несколько кварталов. Даже моя мать не задумывается об этом.

Челюсть Колина неожиданно напряглась.

– Следует упомянуть, - добавила Пенелопа, - Что мне уже двадцать восемь лет.

– И что ты хочешь этим сказать? Мне тридцать три, если хочешь знать.

Она, конечно, знала это, это было почти все, что она о нем знала.

– Колин, - сказала она, немного раздраженная просящим тоном в своем голосе.

– Пенелопа, - ответил он, совершенно тем же тоном.

Она сделала глубокий вздох, и сказала:

– Я уже давно на полке, я старая дева, Колин. И мне не нужно волноваться о соблюдении всех правил приличия, как если бы мне было семнадцать.

– Я не думаю -

Пенелопа уперла руки в бока.

– Спроси свою сестру, если не веришь мне.

Он внезапно сделался очень серьезным.

– Я сделал вывод, что не следует спрашивать мою сестру по вопросам, имеющим отношение к здравому смыслу.

– Колин! - воскликнула Пенелопа. - Ты говоришь ужасные вещи.

– Я не говорил, что я не люблю ее. Я даже не говорил, что она мне не нравиться. Я обожаю Элоизу, и ты это прекрасно знаешь. Однако -

– Все что начинается со слова ‘однако’ всегда заканчивается плохо, - проговорила Пенелопа.

– Элоиза, - сказал он с несвойственной ему властностью, - Должна быть давно замужем к текущему времени.

Нет, это было уже слишком, особенно его тон голоса.

– Некоторые могли бы сказать, - в ответ проговорила Пенелопа, убежденная в своей правоте, - Что ты тоже должен быть давно женат к текущему времени.

– Ох, не -

– Поскольку, ты только что, так гордо сообщил мне, что тебе тридцать три года.

Выражение его лица стало немного удивленное, но с небольшим оттенком раздражения, который говорил ей, что он недолго будет оставаться удивленным.

– Пенелопа, даже не -

– Старичок! - язвительно прощебетала Пенелопа.

Он выругался вполголоса, чем очень поразил ее, поскольку она никогда не думала, что он мог сквернословить в присутствии леди.

Возможно, ей следовало принять это во внимание, но она была слишком раздражена. Она подумала, что старая пословица верна: храбрость порождала храбрость.

Или, что было вернее, безрассудство поощряло еще большее безрассудство, потому что, вместо того, чтобы остановиться, она лишь лукаво на него посмотрела и сказала:

– Разве оба твоих брата не женились раньше тридцати лет?

К ее удивлению, он улыбнулся и оперся плечом о дерево, под которое они встали, чтобы укрыться от дождя.

– Я и мои братья очень сильно отличаемся друг от друга.

Это было довольно голословное заявление, поскольку подавляющее большинство из высшего света, включая леди Уислдаун, считали, что братья Бриджертон очень похожи. Некоторые даже пошли дальше, утверждая, что они взаимозаменяемы. Пенелопа не думала, что братья будут обеспокоены этим сходством, фактически, она считала, что им польстит такое заявление, тем более что внешне они были очень похожи. Но, возможно, она ошибалась.

Или, скорей всего, она никогда не смотрела на него с такого близкого расстояния.

Что, было довольно странно, ведь она потратила почти половину своей жизни, наблюдая за Колином Бриджертоном.

Хотя, она знала и должна была помнить, что если у Колина и имелся характер, то он никогда не позволял ей его увидеть. Конечно, она льстила себе, когда подумала, что ее язвительное замечание о женитьбе его братьев до того, как им исполнилось тридцать, могло вывести его из себя.

Нет, его типом атаки была ленивая улыбка, и к месту сказанная шутка. Даже если Колин выйдет из себя…

Пенелопа легко потрясла головой, неспособная даже представить такое. Колин никогда, ни при каких обстоятельствах, не выйдет из себя. По крайней мере, перед ней. Он должен быть, действительно, по-настоящему, нет - глубоко расстроенным и разозленным, чтобы взорваться, и выйти из себя. И такой вид ярости, может быть зажжен только тем человеком, кого ты по-настоящему, очень сильно, хочешь.

Она довольно нравилась Колину - может быть даже больше, чем многие другие люди - но он не хотел ее. Она не в его вкусе.

– Возможно, мы должны прийти к какому-нибудь соглашению, - в конце концов, сказала она.

– Насчет чего?

– Э-э, - она не могла вспомнить. - Ну, насчет того, что может и чего не может делать старая дева.

Он, казалось, был удивлен ее колебаниями.

– Наверно необходимо, чтобы я согласился с мнением моей младшей сестры по некоторым вопросам, что, я уверен, ты вполне меня понимаешь, для меня чрезвычайно трудно.

– Но, ты не возражаешь согласиться с моим мнением?

Его улыбка стала ленивой и порочной.

– Нет, если ты пообещаешь, не говорить об этом, ни одной живой душе.

Он, конечно, не подразумевал это. И она знала, что он знал о том, что она знала, что он не подразумевал того, о чем можно было подумать.

Это была просто черта его характера. Юмор и улыбка могли сгладить любую неловкость. И, черт его возьми, это работало. Потому что она услышала свой собственный вздох, и прежде чем улыбнуться, а она знала, что она сейчас непременно улыбнется ему, она резко сказала:

– Хватит! Пошли на чаепитие к твоей маме.

Колин тепло улыбнулся ей.

– Ты думаешь, у нее будут бисквиты?

Пенелопа закатила глаза.

– Я знаю, что у нее всегда будут бисквиты к чаю.

– Хорошо, - сказал он, и пошел быстрым шагом, буквально таща ее за собой.

– Я очень люблю свою семью, но направляюсь туда, только ради бисквитов.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Трудно представить, что есть какие-либо другие новости с бала леди Бриджертон, не относящиеся к намерению леди Данбери узнать личность Вашего автора, но следующие события должны быть отмечены должным образом:

Мистер Джеффри Олбэнсдейл был замечен танцующим с мисс Фелицией Физеренгтон.

Мисс Фелиция Физеренгтон была замечена танцующей также с мистером Лукасом Хотчкисом.

Мистер Лукас Хотчкис был замечен танцующим также с мисс Гиацинтой Бриджертон.

Мисс Гиацинта Бриджертон была замечена танцующей также с виконтом Барвиком.

Виконт Барвик был замечен танцующим также с мисс Джейн Хотчкис.

Мисс Джейн Хотчкис была замечена танцующей также с мистером Колином Бриджертоном.

Мистер Колин Бриджертон был замечен танцующим также с мисс Пенелопой Физеренгтон.

И чтобы закончить этот небольшой кровосмесительный круг, следует отметить, что мисс Пенелопа Физеренгтон была замечена разговаривающей с мистером Джеффри Олбэнсдейлом (он мог быть полностью завершен, если бы она танцевала с ним, вы согласны, Дорогой читатель?)

Светская хроника Леди Уислдаун, 2 апреля 1824

Когда Пенелопа и Колин вошли в гостиную, Элоиза и Гиацинта уже потягивали чай с обеими леди Бриджертон. Вайолет, сидевшая посередине чайного стола, рядом с Кэйт, своей невесткой и женой Энтони, виконта Бриджертон, которая без особого успеха пыталась контролировать свою двухлетнюю дочь Шарлоту.

– Посмотрите, на кого я натолкнулся на Беркли-сквер, - сказал Колин.

– Пенелопа, - позвала ее, леди Бриджертон с теплой улыбкой, - Иди, садись сюда. Чай отменный и еще горячий, а повар сделал свои знаменитые бисквиты.

Колин тут же оказался рядом с ними, сделав лишь небольшую паузу, чтобы поприветствовать сестер. Пенелопа, последовав указанию леди Бриджертон, уселась на ближайший стул.

– Бисквиты вкусные, - сказала Гиацинта, подталкивая тарелку с ними к Пенелопе.

– Гиацинта, - неодобрительным голосом произнесла леди Бриджертон, - Старайся говорить целыми предложениями.

Гиацинта посмотрела на мать с удивленным выражением лица.

– Бисквиты. Вкусные, - она наклонила голову набок, - Существительное. Прилагательное.

– Гиацинта!

Пенелопа видела, что леди Бриджертон пыталась выглядеть строгой, поскольку отчитывала дочь, но ей это явно не удавалось.

– Существительное. Прилагательное, - сказал Колин, убирая крошки со рта, - Предложение правильное.

– Если вы безграмотные, - вставила Кэйт, беря бисквит. - Они просто изумительны, - сказала она Пенелопе со смущенной улыбкой, - Этот четвертый.

– Я люблю тебя, Колин, - сказала Гиацинта, игнорируя Кэйт.

– Конечно, ты любишь, - проговорил она.

– Я предпочитаю, - лукаво сказала Элоиза, - Помещать артикли перед моими существительными в моих собственных литературных произведениях.

– Литературные произведения, - фыркнула Гиацинта.

– Я пишу много писем, - проговорила Элоиза с сопением. - И я веду дневник, который, я уверяю вас, очень полезная привычка.

– Это дисциплинирует человека, - вставила Пенелопа, беря чашку и блюдце из рук леди Бриджертон.

– Ты ведешь дневник? - спросила Кэйт, не смотря на нее, поскольку в этот момент она вскочила со стула, и еле успела схватить свою двухлетнюю дочь, перед тем, как та взберется на стол.

– Я нет, - покачала головой Пенелопа, - Ведение дневника требует от меня слишком много дисциплины.

– Я не думаю, что артикль всегда необходимо ставить перед существительным, - настаивала Гиацинта, как всегда, абсолютно неготовая кому-либо позволить одержать над ней вверх в споре.

К несчастью для остальной части общества, Элоиза оказалась довольно стойкая.

– Ты только тогда можешь отбросить артикль перед существительным, если до этого ты ссылалась на это существительное в предыдущем предложении, - сказала она с надменным выражением лица,

– Но в этом случае, поскольку ты ссылалась на определенные бисквиты…

Пенелопа не была уверенна, но ей показалось, будто она слышала страдальческий стон леди Бриджертон.

– Тогда определенно, - проговорила Элоиза, приподнимая бровь дугой, - Ты не права.

Гиацинта повернулась к Пенелопе.

– Я уверена, что она использовала слово определенно неправильно в последнем предложении.

Пенелопа потянулась за еще одним бисквитом.

– Я определенно отказываюсь участвовать в вашем споре.

– Трусишка, - проговорил Колин.

– Нет, просто голодна. Пенелопа повернулась к Кэйт: - Они чудесны.

Кэйт кивнула, соглашаясь с ней.

– Я слышала слухи, - обратилась она к Пенелопе, - будто у вашей сестры скоро будет помолвка.

Пенелопа удивленно моргнула. Она не думала, что связь Фелиции с мистером Олбэнсдейлом стала всем известна.

– А где вы слышали такие сплетни?

– От Элоизы, конечно, - ответила Кэйт, - Она всегда все знает.

– А что я не знаю, - произнесла Элоиза с легкой улыбкой, - Гиацинта обычно знает. Это очень удобно.

– А вы уверены, что ни одна из вас не является леди Уислдаун? - пошутил Колин.

– Колин! - воскликнула леди Бриджертон, - Как ты можешь думать так?

Он пожал плечами.

– Они обе достаточно умны, чтобы суметь совершить такой подвиг.

Элоиза и Гиацинта просияли.

Даже леди Бриджертон не могла ничего сказать против такого комплимента.

– Гм, - засомневалась леди Бриджертон, - Гиацинта слишком молода, а Элоиза…

Она посмотрела через стола на Элоизу, которая наблюдала за матерью с несколько удивленным выражением лица.

– Ладно, Элоиза не является леди Уислдаун. Я уверена в этом.

Элоиза посмотрела на Колина.

– Я не леди Уислдаун.

– Очень плохо, - в ответ сказал он, - Я думаю, ты была бы безумно богата к настоящему времени.

– Знаете, - глубокомысленно сказала Пенелопа, - Есть довольно просто способ узнать личность леди Уислдаун.

Пять пар глаз повернулись в ее направлении.

– Она должна являться кем-то, кто имеет гораздо больше денег, чем у него должно быть, - пояснила Пенелопа.

– Неплохой способ, - сказала Гиацинта, - За исключением того, что я не имею понятия, сколько денег должно быть у людей.

– Как и я, - проговорила Пенелопа, - Но о каждом человеке в обществе имеется определенное представление.

Увидев недоумевающий взгляд Гиацинты, она добавила:

– Ну, скажем, если я неожиданно пошла к ювелиру и купила алмазное украшение, это было бы очень подозрительно.

Кэйт толкнула Пенелопу в бок.

– Купила недавно какое-то алмазное украшения, да? Я могла бы выиграть тысячу фунтов.

Пенелопа закатила глаза на секунду, прежде чем ответить, потому что нынешняя виконтесса Бриджертон, конечно, не нуждалась в тысяче фунтов.

– Я уверяю тебя, - сказала она, - Я у меня нет ни одного алмаза. Нет даже кольца.

– Уф-ф, - насмешливо фыркнула Кэйт. - Тогда, ты не особо и помогла

– Дело не в деньгах, - возвестила Гиацинта, - Это будет триумф.

Леди Бриджертон закашлялась чаем.

– Извини, Гиацинта, - сказала она, - Но что ты только что сказала?

– Сколько почестей мог бы получить тот человек, который откроет личность леди Уислдаун, - заявила Гиацинта, - Это было бы великолепно.

– Ты говоришь, - спросил Колин, с обманчиво спокойным выражением лица, - Тебя совсем не волнуют деньги?

– Я никогда не говорила такое, - с улыбкой произнесла Гиацинта.

Пенелопе неожиданно пришло в голову, что все Бриджертоны, в том числе Гиацинта и Колин очень похожи. Возможно, хорошо, что Колин довольно часто уезжает из в Англии. Если он и Гиацинта объединяться и всерьез захотят, они смогут перевернуть мир.

– Гиацинта, - твердо сказала леди Бриджертон, - Ты не сделаешь поиски леди Уислдаун смыслом всей своей жизни.

– Но -

– Я не говорила, что ты не можешь обдумывать задачу и задавать вопросы, - поспешила добавить леди Бриджертон, поднимаю вверх руку, чтобы прекратить дальнейшие возражения.

– Боже, я надеялась, что после почти сорока лет материнства, я буду знать лучшие способы, чем пытаться остановить тебя, когда у тебя имеется свое мнение, причем столь сильно направленное на такую ерунду.

Пенелопа поднесла свою чайную чашку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

– Сейчас ты, как известно, довольно, - леди Бриджертон деликатно откашлялась, - одинока и…

– Мама!

Леди Бриджертон продолжала говорить, не обращая внимание на Гиацинту.

– … я не хочу, чтобы ты забыла, что все твои усилия сейчас должны быть сконцентрированы на поиске мужа.

Гиацинта произнесла слово “Мама!” снова, но в этот раз, это было не более чем слабый стон протеста.

Пенелопа украдкой посмотрела на Элоизу, которая в этот момент уставилась в потолок, и старалась не улыбаться. Элоиза вынесла в руках матери годы неустанного поиска мужа, которая, в конце концов, смирилась, и перешла на Гиацинту.

По- правде говоря, Пенелопа была очень удивлена тем, что леди Бриджертон, казалось, согласилась с незамужнем положением Элоизы. Она никогда не скрывала тот факт, что хотела бы всех своих восьмерых детей видеть счастливыми в браке. Она пока успешно справилась с четырьмя.

Сначала Дафна вышла замуж за Саймона и стала герцогиней Гастингской. На следующий год Энтони женился на Кэйт. Потом было некоторое затишье. Затем Франческа и Бенедикт сыграли свадьбы в один год друг за другом, Бенедикт женился на Софии, а Франческа вышла замуж за шотландского графа Килмартина.

Франческа, к несчастью, овдовела спустя два года после своей свадьбы. Сейчас она все свое время проводила либо с семьей своего мужа в Шотландии, либо в своем собственном доме в Лондоне. Когда она бывала в городе, она настаивала на проживании в Килмартин-хаус вместо Бриджертонского дома Номер Пять. Пенелопа не осуждала ее. Если бы она была вдовой, ей бы тоже захотелось насладиться своей независимостью.

Гиацинта встречала матримониальные планы матери с юмором потому что, как она сказала Пенелопе, она в самом деле решила выйти замуж, в конечном счете. Можно было позволить матери выполнять всю нудную работу, и потом она вполне могла выбрать себе мужем одного из тех джентльменов, с которыми ее знакомила мать.

И именно с таким юмором, она и встала, поцеловала мать в щеку и покорно пообещала сосредоточить все свои силы на поиске мужа, в тоже время лукаво улыбаясь брату и сестре.

Она еле успела вернуться на свое место и сесть, как тут же громко спросила, обращаясь ко всем:

– Итак, вы думаете, ее все-таки откроют?

– Мы все еще обсуждаем леди Уислдаун? - простонала леди Бриджертон.

– Вы не слышали теорию Элоизы? - спросила Пенелопа.

Все посмотрели сначала на Пенелопу, затем на Элоизу.

– Э-э, какую это мою теорию? - удивилась Элоиза.

– Было это, я точно не помню, кажется, неделю назад, - сказала Пенелопа, - Мы обсуждали леди Уислдаун, и я сказала, что я не вижу, каким образом она сможет продолжать свое дело до бесконечности, в конечном счете, она обязательно где-нибудь допустит ошибку. Тогда Элоиза сказала, что она в этом не уверена, ведь, если она за десять лет не совершила ошибку, то может вообще никогда ее не совершит? Тогда я возразила, нет, она всего лишь человек. В конце концов, она допустит где-нибудь ошибку, потому что так не может продолжаться до бесконечности -

– А, вспомнила! - воскликнула Элоиза. - Мы были в твоем доме, у тебя в комнате. У меня появилась просто блестящая мысль! Я сказала Пенелопе, что я готова держать пари, леди Уислдаун уже сделала ошибки, но мы все настолько глупые, что просто не замечаем их.

– Не очень похвально для нас, должен сказать, - пробормотал Колин.

– Но, я же под словом ‘мы’ подразумевала все светское общество, не только Бриджертонов, - запротестовала Элоиза.

– Так, - размышляла Гиацинта, - Все, что мне надо сделать, чтобы поймать леди Уислдаун, это просто внимательно просмотреть все ее старые колонки.

В глазах леди Бриджертон появилась небольшая паника.

– Гиацинта Бриджертон, мне не нравится твое выражение лица.

Гиацинта улыбнулась и пожала плечами.

– Я могла бы, шутя выиграть тысячу фунтов.

– Боже, спаси нас, - пробормотала ее мать.

– Пенелопа, - внезапно сказал Колин, - Ты так и не рассказали нам про Фелицию. Неужели, на самом деле, у нее скоро помолвка?

Пенелопа от неожиданности сделала большой глоток чая, который она в этот момент потягивала маленькими глоточками. Колина умел смотреть на человека так, что казалось, будто во вселенной лишь два человека: ты и он. К несчастью для Пенелопы, такие взгляды делали из нее запинающуюся дурочку.

Если бы они сейчас что-нибудь обсуждали или разговаривали, тогда возможно Пенелопа сумела бы держать себя в руках. Но когда он удивлял ее подобно этому, внезапно обращая на нее внимание после того, как она убедилась в том, что для него она почти невидима, и ее наряды отлично гармонируют с цветом обоев; она полностью терялась.

– М-м…Да, это вполне возможно, - сказала она, - Мистер Олбэнсдейл недавно намекнул о своих намерениях. Но если он решиться сделать моей сестре предложение, я думаю, ему придется отправиться в Восточную Англию, чтобы просить у моего дяди ее руки.

– У твоего дяди? - спросила Кэйт.

– У моего дяди Джеффри. Он живет недалеко от Норвича. Он наш ближайший родственник, хотя, по правде говоря, мы видимся с ним очень редко. Но мистер Олбэнсдейл очень сильно чтит традиции. Я не думаю, что ему понравится разговаривать с мамой по этому поводу.

– Я надеюсь, он сделает предложение самой Фелиции, - сказала Элоиза, - Я часто думаю, что довольно глупо, когда мужчина просит руки девушки сначала у ее отца, прежде, чем сделает предложение самой девушке. Ведь не отец будет жить с ним всю его жизнь.

– Такое отношение, - сказала Колин, с задумчивой улыбкой, которая была немного скрыта чайной чашкой, - кстати, объясняет, почему ты до сих пор не замужем.

Леди Бриджертон одарила своего сына строгим взглядом, и произнесла его имя с неодобрением.

– Ох, нет, мама, - произнесла Элоиза, - Я не возражаю. Я чувствую себя совершенно комфортно в роли старой девы.

Она посмотрела на Колина с выражением превосходства на лице.

– Я предпочитаю дважды быть старой девой, чем один раз выйти замуж ради скуки. Также, - добавила она с воодушевлением, - Как и Пенелопа!

Побуждаемая к действию взмахом руки Элоизы, направленном в ее сторону, Пенелопа выпрямилась на стуле и пробормотала.

– Ах, да, конечно.

Но Пенелопа не чувствовала себя слишком устойчивой в этих убеждениях, как ее подруга. В отличие от Элоизы, она не отклонила шесть предложений руки и сердца. Она не отклонила вообще ни одного предложения, по правде сказать, она и не получила даже одного предложения руки и сердца.

Она говорила самой себя, что не приняла бы ни одного предложения, с тех самых пор, как ее сердце принадлежит Колину. Но была ли это настоящая правда, или это просто помогает ей чувствовать себя немного лучше после грандиозного провала на ярмарке невест?

Если кто- нибудь, попросит ее выйти за него замуж -кто-нибудь достаточно добрый и приемлемый, кого она может никогда не полюбить, но ей с ним будет, по всей вероятности, хорошо и спокойно - скажет ли она да?

Возможно.

И от этого ей стало печально, ведь если она допускает это в мыслях, значит, она по-настоящему распрощалась со всеми своим надеждами относительно Колина. Это означало, что она не так верна своим принципам, как ей хотелось бы. Это означало, что она желает выйти замуж за более-менее приемлемого мужа, иметь свой собственный дом, и свою собственную семью.

Это было то, что сотни женщин делают каждый год, они выходят замуж, у них есть свой дом и семья. Но это было то, что, как она часто думала, у нее никогда не будет.

– Твое лицо внезапно стало очень серьезным, - сказал ей Колин.

Пенелопа судорожно вздрогнула, и отвлеклась от своих раздумий.

– Я? Ах, нет-нет. Я просто забыла свою последнюю мысль, вот и задумалась.

Колин несильно кивнул в ответ на ее утверждение, и потянулся за другим бисквитом.

– У нас есть что-нибудь более существенное? - спросил Колин, морща нос.

– Если бы я знала, что ты придешь, - сказала мать сухим тоном, - Я бы удвоила количество пищи на нашем столе.

Он встал и подошел к колокольчику.

– Я позвоню, чтобы принесли еще.

Дернув за звонок, он повернулся и спросил:

– Ты слышала про теорию Пенелопы о леди Уислдаун?

– Нет, не слышала, - ответила леди Бриджертон.

– Она довольно умная, вообще-то, - сказал Колин, остановившись, чтобы приказать служанке принести еще бисквитов, после чего закончил: - Она думает, что это леди Данбери.

– Ооох, - Гиацинта была явно впечатлена, - Это очень хитро, Пенелопа.

Пенелопа кивнула в ответ на комплимент.

– Лишь такого рода вещи, могла с охотой делать леди Данбери, - добавила Гиацинта.

– Колонку или вызов? - спросила Кэйт, хватая Шарлоту за пояс прежде, чем девчушка смогла уйти за пределы досягаемости.

– И то, и другое, - проговорила Гиацинта.

– А Пенелопа, - встряла Элоиза, - сказала ей это. Прямо в лицо.

Рот у Гиацинты широко открылся, и она с восторгом посмотрела на Пенелопу, было очевидно, что та по оценке Гиацинты поднялась на недосягаемую высоту.

– Хотела бы я взглянуть на это! - сказала леди Бриджертон, широко улыбаясь. - Откровенно говоря, я удивлена, что не увидела никакого упоминания об этом в сегодняшней Уислдаун.

– Я с трудом верю, что леди Уислдаун могла бы комментировать теории отдельных людей о своей личности, - произнесла Пенелопа.

– Почему нет? - спросила Гиацинта, - Для нее это было бы превосходной возможностью дать несколько ложных следов. Например, - она вытянула руку к сестре в драматическом жесте, - Я думаю, что это Элоиза.

– Это не Элоиза, - запротестовала леди Бриджертон.

– Это не я, - сказала Элоиза с усмешкой.

– Но я сказала, что я думаю, что это она, - проговорила Гиацинта, - И я сказала такое публично.

– Что ты больше никогда не сделаешь, - очень строго сказала леди Бриджертон.

– Что я больше никогда не сделаю, - как попугай, повторила Гиацинта, - Но давайте чисто теоретически представим, что я сделала бы так. Сказала, что Элоиза, по-настоящему, является леди Уислдаун. Конечно же, она не леди Уислдаун, - поспешила добавить она прежде, чем мать смогла прервать ее снова.

Леди Бриджертон выставила руку вперед в молчаливом протесте.

– Что может еще лучше одурачить толпу, - продолжала Гиацинта, - Чем посмеяться надо мной в своей колонке?

– Конечно, если бы Элоиза по-настоящему была бы леди Уислдаун…, - размышляла Пенелопа.

– Она не леди Уислдаун! - взорвалась леди Бриджертон.

Пенелопа не смогла не улыбнуться.

– Но если бы она была…

– Знаешь, - проговорила Элоиза, - Сейчас, мне, действительно жаль, что я не она.

– Ты бы смогла пошутить над всеми нами, - продолжала Пенелопа, - Конечно, в колонке, выходящей в среду, ты не смогла бы посмеяться над Гиацинтой, потому что тогда бы мы все знали, что это должна быть ты.

– Разве только это не была ты сама, - засмеялась Кэйт, глядя на Пенелопу, - Тогда бы это была дьявольская уловка.

– Позвольте мне сказать, как я это вижу, - со смехом, сказала Элоиза, - Пенелопа это леди Уислдаун. И в среду, она собирается в колонке посмеяться над теорией Гиацинты, что Я леди Уислдаун, только для того, чтобы заставить всех верить в то, что я, действительно, леди Уислдаун, потому что Гиацинта предположила, что это могло бы быть довольно хитрой уловкой.

– Я полностью запутался, - сказал Колин, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Не считая того, то Колин вполне мог бы быть леди Уислдаун…, - проговорила Гиацинта с дьявольскими искорками в глазах.

– Остановитесь! - почти закричала леди Бриджертон. - Я прошу вас.

К тому времени, уже все смеялись, и для Гиацинты было довольно трудно продолжать, так или иначе.

– Возможности бесконечны, - сказала Гиацинта, вытирая слезы.

– Возможно, мы все должны взглянуть налево, - предложил Колин, садясь обратно. - Кто знает, может та персона и есть наша бессовестная леди Уислдаун.

Все посмотрели налево, за исключением Элоизы, которая посмотрела направо…прямо на Колина.

– Ты что-то хочешь мне сказать, - проговорила Элоиза с немного удивленной улыбкой, - раз ты сел от меня справа?

– Нет, ничего, - произнес он, протягивая руку к тарелке с бисквитами, и внезапно остановившись тогда, когда вспомнил, что тарелка пуста.

Но он даже не посмотрел в глаза Элоиза, когда она спросила.

Если кто и заметил то, что он избегал смотреть Элоизе в глаза, кроме Пенелопы, они бы не смогли спросить его об этом, потому что как раз в этот момент прибыла тарелка с бисквитами, и он был явно неспособен в данный момент вести беседу.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Внимание Вашего автора привлекла леди Блеквуд, умудрившаяся подвернуть лодыжку ранее на этой неделе, при попытке преследования мальчишки-разносчика вашей скромной газеты.

Тысяча фунтов, это конечно огромная сумма денег, но леди Блеквуд вряд ли нуждается в дополнительном финансировании, а кроме того, ситуация доходит до абсурда. У Лондонцев есть возможности гораздо лучше проводить свое время, чем, гоняться за бедными и несчастными разносчиками в бесплодных попытках раскрыть личность Вашего автора.

А может быть и нет.

Ваш автор, ведя хронику деятельности высшего света уже свыше десяти лет, не обнаружил свидетельств того, что они умеют более или менее нормально тратить свое свободное время.

Светская хроника Леди Уислдаун, 14 апреля 1824

Два дня спустя, Пенелопа снова срезала путь через Беркли-сквер до дома Номер Пять. На сей раз, однако, это было позднее утро, было солнечно, и она не врезалась в Колина по пути. Пенелопа не была уверена, хорошо это или плохо.

Пенелопа и Элоиза планировали еще на прошлой неделе, что сегодня отправятся по магазинам за покупками. Они решили встретиться у дома Номер Пять так, чтобы они смогли отправиться вместе, и отказаться от сопровождения своих горничных. В этот день стояла просто превосходная погода более подходящая июню, чем апрелю, и Пенелопа с нетерпением ждала небольшой прогулки по Оксфорд-стрит.

Но когда она подошла к входной двери дома Номер Пять, она была встречена дворецким с озадаченным выражением лица.

– Мисс Физеренгтон, - сказал он, быстро моргая, прежде чем произнести дальнейшие слова, - Я боюсь, мисс Элоизы сейчас нет дома.

Губы Пенелопы приоткрылись в изумлении.

– Куда она ушла? Мы планировали встретиться сегодня еще на прошлой неделе.

Викхэм потряс головой.

– Я не знаю. Но она вышла из дома со своей мамой леди Бриджертон и мисс Гиацинтой два часа назад.

– Понятно, - нахмурилась Пенелопа, пытаясь решить, то же ей делать, - Можно, я тогда ее подожду здесь?

Возможно, она что-то напутала, и встреча была отсрочена. Это так непохоже на Элоизу - забыть об их планах.

Он любезно кивнул и провел ее наверх по лестнице в неофициальную гостиную, обещая принести ей тарелку с легкими закусками и последнее издание леди Уислдаун, чтобы она могла почитать, пока будет ждать Элоизу.

Пенелопа, конечно, ее уже читала; газету леди Уислдаун приносили рано утром, и у нее уже выработалась привычка просматривать светские сплетни за завтраком. С тем, чтобы немного занять себя, она подошла к окну, и стала смотреть на городской пейзаж Мэйфер. Но там не было ничего нового, это были те же самые здания, которые она видела бесчисленное множество раз, даже люди, прогуливающиеся по Мэйфер, были ей знакомы. Может быть, потому что она не раз задумывалась об однообразии своей жизни, она быстро заметила один объект, выбивающийся из всеобщего вида: книгу в твердом переплете, лежащую открытой на столе. Даже с расстояния в несколько футов, она смогла заметить, что листы книга заполнены не ровными печатными знаками, а четкими рукописными линиями.

Она подошла ближе и заглянула в книгу, не прикасаясь к ней руками. Похоже, это был чей-то дневник. Посередине правой стороны книги был написан заголовок, который выделялся от остальной части текста небольшим чистым пространством выше и ниже его:

22 Февраля 1824 года Трудос Мантайнс, Кипр

Она тут же рукой прикрыла себе рот, чтоб не вскрикнуть от удивления. Это написал Колин! Он на днях сказал ей, что был на Кипре, вместо Греции. Она понятия не имела, но оказывается, он ведет личный дневник.

Она приподняла ногу, чтобы сделать шаг назад, но ее тело отказывалось ей повиноваться. Она не должна это читать, сказала она самой себе. Это личный дневник Колина. Она должна немедленно уйти отсюда.

– Прочь, - пробормотала она, смотря вниз на свою непослушную ногу, - Прочь.

Ее нога однако не двигалась с места.

Но, возможно, она не так уж неправа? В конце концов, как она сможет влезть в его личную жизнь, если она прочитает только то, что сможет увидеть без переворачивания страницы? Он сам оставил дневник лежать открытым на столе, любой может посмотреть.

Но, у Колина были все основания полагать, что никто не наткнется на его дневник, если он оставит его на несколько мгновений, так как мать и сестры ушли. По-видимому, он знал, что мать и сестры уехали утром. Большинство гостей проводились в официальную гостиную на нижнем этаже; насколько Пенелопа знала, лишь она и Фелиция, были единственными не-Бриджертонами, допущенными в неофициальную гостиную. А так как Колин не ожидал ее прихода (или, точнее, вообще о ней думал), он, и не подумал об опасности, оставляя здесь открытым свой дневник, в то время как сам ушел по какому-то делу.

А с другой стороны, он оставил дневник открытым.

Открытым, благодарение Богу! Правда, если бы в нем были какие-либо тайны, вряд ли он бы тогда оставил дневник открытым.

Он не такой глупый, в конце концов.

Пенелопа наклонилась вперед.

Вот, блин! Она не может прочитать написанное с такого расстояния, заголовок был четко виден, благодаря пустому пространству, окружающему его, а остальной текст сливался вместе и его невозможно было разобрать.

Так или иначе, подумала она, не будет ее вины в том, если она сделает небольшой шажок поближе к дневнику и почитает его. Не принимая в расчет, конечно, то, что она уже пересекла комнату, чтобы добраться туда, где она в данный момент стояла. Она потерла висок, и ей пришла в голову хорошая мысль. Она уже пересекла комнату некоторое время тому назад, означавшее то, что она уже совершила самый большой грех, и один маленький шажок роли не играет.

Она немного двинулась вперед, сделав полшага, затем еще полшага, затем наклонилась, и начала читать прямо с середины предложения:

…в Англии. Здесь песок струится по загорелой и белой коже, и ощущение, когда он скользит по голой коже, настолько изумительное, кажется, будто прикасаешься к тончайшему шелку. Вода такого синего оттенка, невообразима в Англии: аквамарин, вспыхивающий под лучами солнца, цвета кобальта, когда облака закрывают небо. И тепло - удивительно тепло, сверхудивительно тепло, прямо как в ванне, которую кто-то нагрел за полчаса до этого. Волны нежные, и они накатываются на берег с мягким натиском пены, щекоча кожу и превращая совершенный песок в болотистый источник наслаждения, который ласкает пальцы ног, пока не придет другая волна, чтобы убрать весь этот беспорядок. Понятно, почему называют это место, местом рождения Афродиты. С каждым моим шагом, я почти ожидал увидеть ее, как в картине Ботичели, поднимающуюся из океана, совершенно обнаженную, с ее золотисто-каштановыми волосами, струящимися вокруг нее. Если когда-либо и рождалась совершенная женщина, это место было, несомненно, здесь. Я в раю. И все же… И все же с каждый теплый бриз и безоблачное небо, напоминают мне, что это не мой дом, что я родился, чтобы прожить мою жизнь где-нибудь в другом месте. Это не подавляет желание - нет, наоборот, принуждает - смотреть, видеть, встречать. Но это, действительно, питает странную тоску коснуться покрытую росой траву, почувствовать на лице прохладный туман, и даже напоминает радость прихода ясного и совершенного дня, после целой недели дождя. Люди здесь не знают, что значит просто радоваться. Почти все их дни совершенны. Сможет ли кто-нибудь оценить совершенство, если оно постоянно? 22 Февраля 1824 года Трудос Мантайнс, Кипр Это просто замечательно, что мне холодно. В конце концов, сейчас февраль, и я, как и любой англичанин, весьма прохладно отношусь к февральскому холоду (как и любого другого месяца зимы), но я не в Англии. Я на Кипре, в сердце Средиземноморья, всего лишь два дня тому назад я был в Пафосе, на юго-западном побережье острова, где солнце жарче, а океан соленее и теплее. Здесь, каждый может увидеть пик горы Олимп, все еще увенчанной шапкой из снега настолько чистого белого цвета, что этот снег временно ослепляет тебя, когда солнечные лучи отражаются от него. Подъем к вершине был ненадежным, со скрытой опасностью, затаившейся повсюду. Дорога здесь была рудиментарная, ее почти не было заметно, и на этой дороге мы и встретились.

Пенелопа издала негромкое ворчание протеста, когда поняла, что страница закончилась посередине предложения. Кого он встретил? Что случилось? Какая опасность? Она уставилась вниз на дневник, умирая от желания перевернуть страницу, и узнать, что же случилось дальше. Но, когда она начала читать, она сумела оправдать этот поступок, говоря себе, что на самом деле она не вторгается в личную жизнь Колина: он сам, в конце концов, оставил дневник открытым. Она лишь посмотрела то, что было открыто.

Переворачивание страницы, однако, было совсем другим делом.

Она отошла немного назад, убирая руки подальше от дневника. Это неправильно. Она не может читать его дневник. Ну ладно, не может читать его дневник, кроме того, что она уже прочитала.

Но, с другой стороны, было совершенно ясно, что у него слова получались просто отлично. Это было преступлением для Колина, держать их только для себя. Эти слова должны быть известны и доступны всем.

Они должны быть -

– Ох, ради Бога, - прошептала она самой себе.

Она достигла края страницы.

– Что ты здесь делаешь?!

Пенелопа подпрыгнула на месте.

– Колин!

– Да, именно так. Что ты, - он почти, что щелкал челюстями.

Пенелопа качнулась назад. Она никогда не слышала от него такого тона. Она даже не думала, что он способен так говорить.

Он зашагал через всю комнату, схватил со стола дневник и захлопнул его.

– Что ты здесь делаешь? - снова потребовал он от нее ответа.

– Жду Элоизу, - с трудом сумела ответить она, в горле у нее все пересохло.

– В верхней гостиной?

– Викхэм всегда приводит меня сюда. Твоя мать приказала ему рассматривать меня как семью.

– Я… ух-х… он… м-м…

Она умоляюще сложила руки перед собой, прося его остановиться.

– Так же, как и мою сестру Фелицию. Потому что она и Гиацинта близкие подруги. Я-я прошу прощения. Я думала, ты знаешь.

Он небрежно бросил дневник в ближайшее кресло, и повернулся к ней, воинственно скрестив руки перед собой.

– И поэтому, ты привыкла читать личные записи других людей?

– Нет-нет, конечно, нет. Но дневник лежал открытым и…, - пробормотала она, судорожно сглотнув, и понимая, как ужасно извиняюще звучат ее слова. - Это общая комната, - проговорила Пенелопа, чувствую, что должна что-нибудь сказать в свое оправдание, - Возможно, тебе следовало взять дневник с собой.

– Туда, куда я ходил, - сквозь зубы, проговорил он, все еще заметно злящийся на нее, - Обычно книги не берут.

– Он не очень большой, - сказала она, удивляясь самой себе и тому, почему, почему, почему она все еще спорит с ним, хотя совершенно ясно, что она неправа.

– Ради Бога, - взорвался он, - Ты хочешь, чтобы я произнес слова уборная и ночной горшок в твоем присутствии?

Пенелопа почувствовала, как еще щеки заалели.

– Я лучше пойду, - пробормотала она, - Пожалуйста, скажи Элоизе -

– Я ухожу, - почти прорычал Колин, - Я все равно собирался выехать сегодня днем, так или иначе. Могу покинуть этот дом прямо сейчас, очевидно, ты уже захватила этот дом.

Пенелопа никогда не думала, что такие слова могут причинять такую физическую боль, почти такую же, она могла поклясться, как если бы он просто воткнул кинжал ей в сердце. Она до этого момента, никогда не осознавала, как много значит для нее общество леди Бриджертон и ее дочерей, с тех самых пор, когда она открыла двери этого дома для Пенелопы.

Или как сильно ранит ее знание того, что Колин обижается и не терпит ее присутствия здесь.

– Почему ты затрудняешь мне возможность извиниться? - вспыхнула она, наступая ему на пятки, когда он пересекал комнату, чтобы собрать остальные свои вещи.

– А почему, скажите, пожалуйста, я должен облегчить тебе это? - в ответ сказал он.

Он даже не обернулся посмотреть на нее, когда говорил. Он даже не замедлил шаг.

– Поскольку это была бы очень приятная вещь, - прошипела она.

Это привлекло его внимание. Он резко развернулся на месте, его глаза с такой яростью посмотрели на нее, что Пенелопа от неожиданности сделала шаг назад. Колин был очень хорошим и отходчивым человеком, он никогда не выходил из себя.

До сего момента.

– Поскольку это была бы очень приятная вещь? - прогремел он. - Вот, что ты думала, читая мой дневник? Довольно неплохо - прочитать чьи-нибудь личные записи?

– Нет, Колин, я -

– Тебе нечего сказать, - злобно проговорил он, тыкая ее в плечо указательным пальцем.

– Колин! Ты -

Он отвернулся от нее, чтобы собрать свои принадлежности, грубо показывая спину, в то время, как он говорил с ней. - Ничто не может оправдать твое поведение!

– Нет, конечно, нет, но -

– Ой!

Пенелопа почувствовала, как кровь отлила от ее лица. В вопле Колина слышалась настоящая боль. Его имя сбежало с ее губ паническим шепотом, и, сорвавшись с места, она помчалась к нему.

– Что - О, Господи!

Кровь лилась из раны на его ладони.

Никогда да этого, не говорящая членораздельно в кризисной ситуации, Пенелопа сумела выкрикнуть:

– Ой! Ой! Ковер! - перед прыжком вперед с листами писчей бумаги, которую она умудрилась схватить со стола и подставить под его руку, прежде, чем мог быть испорчен такой прекрасный ковер.

– Довольно заботливая сиделка, - нетвердым голосом пробормотал Колин.

– Но, ты-то, не собираешься умирать, - объяснила она, - А ковер -

– Все верно, - успокоил он ее, - Я просто пытался пошутить.

Пенелопа посмотрела на его лицо. Черты лица, особенно линии у рта заметно напряглись, и он выглядел бледным.

– Я думаю, тебе лучше сесть, - сказала она.

Он мрачно кивнул, и тяжело опустился в кресло.

Желудок Пенелопы дернулся, и она почувствовала тошноту. Она всегда ужасно себя чувствовала при виде крови.

– Возможно, мне тоже стоит сесть, - пробормотала она, почти падая на небольшой стул напротив него.

– С тобой все в порядке? - спросил он.

Она кивнула, сглотнув и снова почувствовав небольшой прилив тошноты.

– Нам надо найти что-нибудь, чем можно будет перевязать твою рану, - произнесла она, немного гримасничая, поскольку в этот момент она посмотрела на свое смехотворное приспособление.

Бумага была не впитывающая, и кровь просто скользила по ее поверхности, в то время как Пенелопа отчаянно пыталась помешать ее капанью на ковер.

– У меня есть носовой платок, - сказал он.

Она осторожно опустила лист бумаги вниз, и достала носовой платок из его нагрудного кармана, стараясь, не обращать внимание на теплое биение его сердца, пока ее пальцы возились в его кармане его одежды.

– Больно? - спросила она, обернув его руку платком. - Нет, не отвечай. Конечно, это больно.

Он слабо улыбнулся ей: - Это больно.

Она посмотрела на сильный порез, заставляя себя смотреть на это, хотя из-за этого ее желудок мог вот-вот взбунтоваться.

– Я не думаю, что необходимо будет зашивать твою рану.

– Ты так много знаешь о ранах?

Она покачала головой.

– Ничего. Но твоя рана не выглядит очень опасной. Если бы не…ах, вся эта кровь.

– Чувствуется это гораздо хуже, чем выглядит, - пошутил он.

Ее глаза уставились на его лицо в ужасе.

– Еще одна шутка, - заверил он ее, - Ладно, это неправда. Это, действительно, чувствуется хуже, чем выглядит, но уверяю тебя, это терпимо.

– Я сожалею, - сказала она, увеличивая давление на руку, чтобы остановить кровь. - Это моя вина.

– То, что я чуть было, не отрезал себе руку?

– Если бы ты не был так сердит…

Он лишь покачал головой, на некоторое время, закрыв глаза, чтобы справиться с болью.

– Не глупи, Пенелопа. Если бы я не рассердился на тебя, я с таким же успехом мог рассердиться на кого-нибудь другого.

– И ты бы, конечно, снова оставил свои записи открытыми, - пробормотала она, смотря на него через ресницы, поскольку она низко склонилась над его рукой.

Когда его глаза встретились с ее, они были заполнены юмором, и возможно, некоторой долей восхищения.

И кое- чем еще, что она не ожидала увидеть -уязвимостью, колебанием и даже какой-то боязнью. Он не понимает, как хорошо он может писать, поняла она с изумлением. Он понятия не имеет, как она отнеслась к его записям, и фактически, он смущен из-за того, что она читала его дневник.

– Колин, - сказала Пенелопа, инстинктивно сильнее нажимая на его рану, поскольку она еще больше наклонилась, - Я должна сказать тебе, ты -

Она замолчала, услышав четкие, даже довольно громкие звуки шагов, приближающихся по коридору.

– Это должно быть Викхэм, - сказала она, выжидательно глядя на дверь, - Он настоял на том, что принесет мне небольшой завтрак. - Ты сможешь удержать платок на ране?

Колин кивнул.

– Я не хочу, чтобы он знал, что я поранил сам себя. Он скажет матери, и мне будут бесконечно напоминать об этом.

– Ладно, тогда, - она встала, и, взяв дневник, бросила его Колину. - Притворись, что ты читаешь его.

Колин лишь успел открыть дневник и положить его сверху на пораненную руку, как открылась дверь, и вошел дворецкий с большим подносом.

– Викхэм! - воскликнула Пенелопа, вскакивая на ноги, и поворачиваясь к нему лицом, словно она не знала, что он сейчас войдет. - Как всегда, ты принес мне гораздо больше, чем я смогу съесть. К счастью, мистер Бриджертон составит мне компанию. Я уверена, что с его помощью, я сумею воздать должное вашей пище.

Викхэм кивнул, и снял крышки с блюд. Это были холодные закуски - немного мяса, сыра и фруктов, а также высокий стакан лимонада.

– Я надеюсь, ты не думал, что я смогла бы все это съесть сама.

– Леди Бриджертон с дочерьми ожидаются вскоре. Я подумал, то они могли быть голодными после прогулки.

– Здесь вряд ли, что останется, после меня, - произнес Колин с веселой улыбкой.

Викхэм легонько поклонился в его направлении.

– Я и не знал, что вы здесь, мистер Бриджертон, мне следовало бы утроить порции. Вы хотите, чтобы я поставил вам тарелку отдельно?

– Нет, нет - сказал Колин, махая своей здоровой рукой, - Я сам подойду к столу, как только я… ох… закончу читать этот раздел.

Дворецкий сказав: “Дайте мне знать, если вам потребуется дальнейшая помощь”, покинул комнату.

– О-о-ох, - простонал Колин, как только шаги дворецкого затихли в холле. - Черт подери - я имел в виду, проклятье… Как же больно!

Пенелопа тут же взяла салфетку с подноса.

– Вот, давай, заменим платок.

Она осторожно сняла платок с его кожи, стараясь смотреть на ткань, а не на рану. По некоторым причинам это, казалось, вовсе не беспокоило ее живот.

– Я боюсь, ваш носовой платок окончательно испорчен.

Колин лишь прикрыл глаза и покачал головой. Пенелопа была достаточно умна, чтобы интерпретировать его действие, как: Меня это не волнует. И она оказалось достаточно чуткой, чтобы больше не упоминать об этом предмете. Нет ничего хуже женщины, все время болтающей о ерунде.

Ему всегда нравилась Пенелопа, но как бы то ни было, он никогда не понимал до сего времени, какой умной она была. Он предполагал, что если бы его спросили, он бы сказал, что она достаточно яркая, но до этого времени он никогда не раздумывал на эту тему.

Ему наконец-то открылось, что она, в самом деле, была очень умной и чуткой. Он вспомнил как сестра однажды сказала, что Пенелопа довольно энергичный читатель.

И возможно такой же пристрастный и придирчивый.

– Я думаю, кровотечение остановилось, - сказала Пенелопа, обвязывая его руку салфеткой. - Фактически, я была бы уверена в этом, если бы не чувствовала себя плохо, всякий раз, когда я смотрю на рану.

Он очень хотел бы, чтобы она никогда не читала его дневник, но теперь, когда она его читала…

– Э-э, Пенелопа, - начал он, удивленный неуверенностью, прозвучавшей в его голосе.

Она подняла голову, и посмотрела на него.

– Прошу прощения. Я слишком сильно нажала?

Некоторое время Колин лишь глупо моргал. Почему он никогда не замечал, какие большие у нее глаза? Он, конечно, знал, что они карие и… Нет, задумывался об этом, но если быть честным с самим собой, то спроси его ранее этим утром о ее глазах, и он не смог бы определить, какого же он все-таки цвета.

Но, так или иначе, он знал, что теперь никогда не забудет снова.

Она ослабила давление. - Так хорошо?

Он кивнул.

– Спасибо тебе. Я сделал бы это сам, но это моя правая рука и -

– Ничего не говори. Это самое малое, то я могу для тебя сделать после…после, того как…

Она посмотрела в сторону от него, и он понял, что она снова собирается принести свои извинения.

– Пенелопа, - начал он снова.

– Нет, подожди, - она почти выкрикнула, ее темные глаза, вспыхнувшие от…

Могла ли это быть страсть?

Конечно, это была, скорее всего, совсем не та страсть, которая ему широко известна. Но разве нет других видов страсти? Страсти к учебе. Страсти к…литературе?

– Я должна тебе это сказать, - быстро проговорила она, - Я знаю, с моей стороны, это было непростительно смотреть твой дневник. Я просто… скучала… и ждала…ничего, не делая, и затем я увидела книгу, и мне стало любопытно.

Он открыл рот, чтобы прервать ее, чтобы сказать: что сделано, то сделано. Но слова лились из ее уст сплошным потоком, и ему оставалось лишь слушать ее.

– Я должна была сразу отойти, как только поняла, что это за книга, - продолжала она, - Но, как только я прочитала одно предложение, я должна была прочитать следующее! Колин, это было так замечательно! Это было так, словно я была там. Я могла чувствовать воду - я могла чувствовать температуру воды! Ты это очень интересно описал. Каждый знает, как он чувствует себя в ванне спустя полчаса, после ее наполнения.

Колин не мог ничего сказать, он лишь смотрел на нее. Он никогда не видел Пенелопу такой оживленной, это было очень странно и…чудесно, потому что все это волнение было из-за его дневника.

– Тебе…тебе понравилось? - в конце концов, спросил он.

– Понравилось? Колин, да я просто влюбилась в это! Я -

– Ох!

Волнуясь, она слишком сильно сжала его руку.

– Ох, прости, - покаянно сказала она. - Колин, я просто должна узнать. Что это была за опасность? Я не могу оставить это в таком подвешенном состоянии.

– Не было никакой опасности, - скромно сказал он, - На странице, которую ты читала, был просто захватывающий пассаж.

– Да, это было главным образом описание, - согласилась она, - Но это воспоминание было просто захватывающие и пробуждало разные чувства. Я словно видела, как это было. Это было словно - как же мне объяснить это?

Колин внезапно почувствовал, что с нетерпением ждет, когда же она объяснит, что хотела сказать.

– Иногда, - продолжала она, - Когда читаешь описание, оно довольно…ох, я даже не знаю, как сказать…оторванное и несвязное, что ли. Слишком беспристрастное. Ты сделал остров живым. Другие бы люди назвали бы воду теплой, но ты связал ее с тем, что мы знаем и понимаем. Это заставило меня почувствовать так, словно я нахожусь там, погружая туфли в песок, и идя рядом с тобой.

Колин улыбнулся, непонятно почему чувствуя себя очень довольным от ее слов.

– Ох! И я не хочу забыть - там была еще одна блестящая вещь, которую я хотела бы упомянуть.

Сейчас он знал, что улыбается, как идиот, и не может ничего с собой поделать. Блестяще, блестяще, блестяще.

Пенелопа наклонилась к нему и сказала:

– Ты также показываешь читателю, как ты сам относишься к этому месту, и как оно затрагивает и влияет на тебя. Это становиться гораздо большим, чем простое описание, потому что мы видим, как ты сам реагируешь на это место

Колин знал, что и так поймал большущий комплимент, но не удержался и спросил:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, если ты смотришь… Можно я посмотрю в дневнике, чтобы освежить свою память?

– Конечно, - проговорил он, передавая ей в руки свой дневник.

– Подожди, я сейчас найду нужную страницу.

Она принялась листать дневник, просматривая его записи, пока не нашла нужный раздел.

– Вот, нашла. В этой части, ты напоминал, что Англия - твой дом.

– Забавно, как путешествие проделывает это с человеком.

– Проделывает это с человеком? - спросила она, широко открывая глаза.

– Заставляет ценить дом, - мягко пояснил он.

Ее глаза, такие серьезные и любознательные, встретились с его зелеными глазами.

– И все же, ты до сих пор любишь путешествовать.

Он кивнул.

– Я ничего не могу с этим поделать. Это как болезнь.

Она засмеялась, и ее смех ему показался очень музыкальным.

– Не будь смешным, - сказала она. - Болезнь вредна. А путешествия питают вашу душу.

Она посмотрела вниз на его руку, осторожно снимая салфетку и проверяя его рану еще раз.

– Выглядит почти зажившей.

– Почти, - согласился он.

По правде, говоря, он давно подозревал, что кровотечение остановилось, но не хотел заканчивать такую беседу. И он знал, что в тот момент, когда она прекратит волноваться о его руке, она уйдет.

Он не думал, что ей хотелось уходить, но так или иначе, он знал, то она уйдет. Она, возможно, думает, что это будет самый правильный поступок, и что он хотел бы, чтобы она побыстрее ушла.

Ничто, не могло быть дальше от истины, понял он, чем это утверждение. И ничто, не могло испугать его больше.


Глава 6

<p>Глава 6</p>

У всех имеются свои секреты.

Особенно у меня.

Светская хроника Леди Уислдаун, 14 апреля 1824

– Мне жаль, что я не знала, что ты ведешь дневник, - сказала Пенелопа, повторно нажимая на его ладонь.

– Почему?

– Я не уверена, - сказала она, пожимая плечами. - Всегда интересно узнать, что в каком-нибудь человек скрыто намного больше, чем видно невооруженным глазом, ты не думаешь?

Колин несколько минут молчал, затем неожиданно выпалил:

– Тебе, правда, понравилось?

Выражение лица стало немного удивленным.

Он был испуган. Сейчас, он, по общему признанию один из самых популярный и искушенных джентльменов высшего света, превратился в робкого школьника, зависящего от каждого слова Пенелопы Физеренгтон, успокаиваясь лишь после ее похвалы.

О, Господи, он зависел от Пенелопы Физеренгтон.

Не то, чтобы что-то было не так с Пенелопой, поспешил он себе напомнить. Просто она была…ну, хорошо…она была Пенелопой.

– Конечно, мне понравилось, - произнесла она с мягкой улыбкой, - Я только что, тебе закончила тебе это говорить.

– А что было первой вещью, поразившей тебе, при чтении дневника? - спросил он, решив, то теперь он мог бы выглядеть законченным дураком, ведь он и так уже наполовину идиот, раз решился спрашивать ее.

Она озорно улыбнулась.

– Вообще-то первой вещью, поразившей меня, что твоя манера написания слов была гораздо более опрятной, чем я могла предположить.

Он нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне трудно представить тебя, склоняющимся над партой, и совершающим такие точные движения, выписывая закорючки - ответила она, напрягая губы, чтобы скрыть улыбку.

Даже если до этого не было причины для справедливого негодования, то теперь она точно появилась.

– Я хочу, чтобы ты знала, я много времени провел в классной комнате, склоняясь над партой и выписывая эти закорючки, как ты выразилась.

– Я в этом уверена.

– Хм-пх.

Она склонила голову вниз, стараясь не улыбнуться.

– Мои закорючки были довольно неплохие, - добавил он.

Сейчас это была просто игра, так или иначе, было забавно играть роль рассерженного школьника.

– Безусловно, - ответила она, - Мне они особенно понравились. Очень хорошо сделаны. Весьма неплохие… закорючки для вас.

– В самом деле?

Она постаралась сохранить серьезное выражение лица: - В самом деле.

Его пристальный взгляд скользнул по ней, и на мгновение, он почувствовал в себя непонятную робость.

– Я рад, что тебе понравилось чтение моего дневника, - произнес он.

– Это было чудесно, - сказала она, мягким далеким голосом. - Очень чудесно и… - смотря вдаль, она немного покраснела. - Ты можешь подумать, что я глупая.

– Никогда, - пообещал он.

– Ладно, одной из причин, почему я наслаждалась эти чтением, это потому, то у меня возникло чувство, будто ты испытывал наслаждение, записывая это.

Колин долго молчал. Не было никогда такого, чтобы он наслаждался своим письмом, это было нечто такое, что он просто делал.

Он писал, потому что не мог вообразить себя, не делающим это. Как мог он путешествовать по чужим землям, и не сохранить записей всего того, что он увидел, что он узнал, и наверно, самое важное, что он почувствовал?

Но сейчас, словно вернувшись назад во времени, он понял, что он каждый раз ощущал некое чувство удовлетворения всякий раз, когда он записывал фразу, по его мнению, точную, а предложение особенно верное.

Он отчетливо вспомнил то мгновение, когда он написал то описание, что читала Пенелопа. Он сидел на пляже в сумерках, когда солнце еще грело его кожу, а песок был твердый и в то же самое время мягкий под его голыми ступнями. Это был божественный момент - когда он мог ощущать то теплое, ленивое чувство, которое можно, по-настоящему, почувствовать лишь в конце лета (или на изумительных пляжах Средиземноморья), и он пытался придумать наиболее точной способе, описать

воду.

Он сидел там вечность - на самом деле не больше полчаса - перо стояло на бумаге дневника и ждало его вдохновения. А затем, он неожиданно понял, что температура была точно такой же, как в немного остывшей ванне, и на его лице появилась широкая восхищенная улыбка.

Да, он любил писать и наслаждался этим. Забавно, что он до сих пор не понимал этого.

– Хорошо, когда в твоей жизни есть что-то, - мягко сказала Пенелопа, - Что-то, приносящее удовлетворение и наполняет твою жизнь смыслом.

Она сложила руки на своих коленях, и посмотрела вниз на них.

– Я никогда не понимала радости спокойной и ленивой жизни.

Колину захотелось прикоснуться пальцами к ее подбородку, и увидеть ее глаза, когда он спросит ее:

“Что ты делаешь, чтобы наполнить свою жизнь смыслом?” Но, он не сделал этого.

Это было бы чересчур прямолинейно, и это бы значило, признаться самому себе, как ему интересен ее ответ. Поэтому, когда он спросил ее, он все еще держал руки скрещенными перед собой.

– Ничего, по правде говоря - ответила она, тщательно изучая свои ногти.

Потом, после долгой паузы, она неожиданно задрала подбородок вверх, так быстро, что он почти почувствовал приступ головокружения.

– Я люблю читать, - сказала она, - Хотя, фактически, я читаю не так уж и много. Еще я вышиваю время от времени, но я не очень хорошо делаю это. Я хотела бы сделать что-то большее, но, ладно…

– Что? - почти подталкивал ее Колин.

Пенелопа покачала головой.

– Ничего. Ты должен радоваться своим путешествиям. Я очень завидую тебе.

Наступило долгое молчание, не неуклюжие и неудобное, но, тем не менее, довольно странное и непонятное. Не выдержав, Колин резко сказал:

– Этого недостаточно.

Тон его голоса, казалось, был настолько неуместный в их разговоре, что Пенелопа лишь удивленно посмотрела на него и спросила:

– Что ты хочешь этим сказать?

Он небрежно пожал плечами.

– Мужчина не может всю жизнь путешествовать, это было бы крайне забавно.

Она рассмеялась, затем, посмотрев на него, неожиданно поняла, что он совершенно серьезен.

– Прости, - сказала она, - Я не хотела обидеть тебя.

– Ты не обидела, - произнес он, взяв стакан и сделав большой глоток лимонада.

Стакан издал хлюпающий звук, когда Колин поставил его обратно на стол; было ясно, что он не привык пользоваться правой рукой.

– Две самые лучшие части путешествия, - объяснил он, вытирая рот одной из чистых салфеток, - Это отъезд из дома и приезд домой, кроме того, что я теряю семью, когда уезжаю на неопределенное время.

Пенелопа не могла ничего ответить - по крайней мере, ничего, что не звучало бы как банальность, поэтому она просто ждала от него продолжения.

Некоторое время он ничего не говорил, затем он усмехнулся, и, взяв дневник, захлопнул его с громким звуком.

– Они так не считают, но они все для меня.

– Так и должно быть, - сказала она мягко.

Если он и услышал ее, то не подал вида.

– Это очень хорошо и интересно - вести личный дневник, когда путешествуешь, - продолжал он, - Но, как только я оказываюсь дома, мне просто нечего делать, - добавил он.

– Я думаю, в это трудно поверить

Он ничего не сказал, лишь взял кусок сыра с подноса. Она наблюдала за ним, пока он ел, затем после того, как он запил сыр лимонадом, его поведение изменилось. Он казался сильно взволнованным, словно услышал что-то тревожное, когда спросил ее:

– Ты в последнее время читала леди Уислдаун?

Пенелопа заморгала от неожиданной смены темы.

– Да, конечно, но к чему этот вопрос? Разве все ее не читают?

Он отмахнулся от ее вопроса.

– Ты заметила, как она описывала меня?

– Да, это почти всегда было благоприятно для тебя, разве не так?

Он снова замахал рукой - даже слишком интенсивно, по ее мнению.

– Да, да, но дело не в этом, - произнес он с отвлеченным видом.

– Ты будешь думать, что все дело именно в этом, - сухо сказала она, - Когда будешь походить на перезревший цитрус.

Он вздрогнул, дважды открыл и закрыл рот, и, в конце концов, сказал:

– Если тебе от этого станет легче, я могу сказать, что до этого момента, я не помнил, чтобы она тебя так называла.

Он замолчал, подумал немного, и добавил:

– Фактически, я до сих пор не помню это.

– Все в порядке, - сказала она, надевая на лицо свою лучшую маску: “Я девушка что надо!” - Я уверяю тебя, я никогда не принимала это близко к сердцу. Я всегда питала нежное отношение к лимонам и апельсинам.

Он, было, собрался что-то говорить, затем остановился, посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

– Я надеюсь, мои слова не покажутся тебе отвратительными и оскорбительными, но то, что уже сказано и сделано, я не могу этого исправить.

Пенелопа с некоторым замешательством поняла, что часто думает так же.

– Но я говорю тебе, - продолжал он, глаза его были ясные и серьезные, - Поскольку думаю, что ты можешь понять меня.

Это был комплимент, странный, непохожий на остальные, но, тем не менее, комплимент.

Пенелопа больше всего на свете захотелось сейчас положить свою руку поверх его руки, но, конечно же, она так не сделала. Она лишь кивнула, и сказала:

– Ты можешь говорить со мной о чем угодно, Колин.

– Мои братья, - начал он, - Они, - он замолчал, безучастно глядя в окно, затем резко повернулся к ней и сказал: - Они достигли того, чего хотели. Энтони - виконт, и я не хотел бы взваливать на себя его обязанности, но у него есть цель в жизни. Все наше наследство и имущество в его руках.

– Я думаю не только оно одно, - мягко сказала Пенелопа.

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Я думаю, твой брат чувствует ответственность за всю свою семью, - пояснила она.

– Представь, какое это тяжкое бремя, - произнес он.

Колин старался сохранять безразличное выражение лица, но он никогда не был умелым стоиком, и наверно, на его лице было видно тревога, потому что Пенелопа поднялась со своего стула и горячо добавила:

– Но я не думаю, что он возражает против этого! Это очень подходит ему.

– Совершенно точно! - воскликнул Колин, с таким видом, словно она открыла что-то по настоящему важное.

В противоположность этому… этот… глупый разговор о его жизни. У него не было причин жаловаться. Он знал, что у него не было никаких причин для жалоб, и все же…

– Ты знаешь, что Бенедикт рисует? - спросил он ее.

– Конечно, - ответила она, - Все знают, что он рисует. Его картина висит в Национальной Галерее. И я думаю, что планируют повесить еще одну его картину. Его пейзаж.

– Правда?

Она кивнула.

– Элоиза сказала мне.

– Тогда, должно быть это правда. Я не могу поверить, что мне об это ничего не сказали.

– Ты был далеко, - напомнила она ему.

– Я пытаюсь сказать, - продолжил он, - То, что у них у обоих имеется цель в жизни. А у меня нет ничего.

– Это не может быть правдой, - сказала она.

– Я думаю, мне то лучше знать.

Пенелопа села обратно на стул, пораженная его язвительным тоном.

– Я знаю, что люди думают обо мне, - начал он, и хотя Пенелопа решила не прерывать его и дать ему высказаться, она не могла не вмешаться.

– Ты всем нравишься, - поспешила сказать она, - Все просто обожают тебя.

– Я знаю, - простонал он, выглядя страдающим и робким в одно и тоже время, - Но…

Он взъерошил свои волосы рукой.

– Боже, как же выразить это, и не выглядеть при этом полной задницей?

Глаза Пенелопы широко открылись от изумления.

– Меня тошнит от того, что я, никто иной, как простой пустоголовый соблазнитель, - наконец выпалил он.

– Не будь глупцом, - почти немедленно отозвалась она, так быстро, как это только было возможно.

– Пенелопа -

– Никто не считает тебя тупицей, - сказала она.

– Как ты -

– Потому что, я провела в Лондоне гораздо больше времени, чем должна обычная девушка, - резко ответила она. - Я могу быть не самой популярной девушкой в городе, но после десяти лет, я слышала более чем достаточно сплетен, лжи и чьих-нибудь дурацких мнений, и Я никогда - ни разу - не слышала, чтобы кто-нибудь, назвал тебя глупцом.

Он уставился на нее, немного удивленной тем, как страстно она его защищает.

– Я вообще-то, не имел в виду, что я глупый, - сказал он мягко и спокойно. - Я хотел сказать… без цели. Даже леди Уислдаун говорит обо мне, как о соблазнителе.

– И что в этом такого плохого?

– Ничего, - ответил он раздражительно, - Если бы она не делала это почти через день.

– Она издает свою газету через день.

– Все правильно, - сказал он, - Если бы она не считала меня таким легендарным соблазнителем, разве она написала бы про меня?

Пенелопа замолчала, затем спросила:

– Разве имеет значение, что думает леди Уислдаун?

Он наклонился вперед, уперев руки в колени, затем, вскрикнув от боли, когда он запоздало вспомнил про свою рану.

– Ты уклоняешься от темы, - возразил Колин, вздрогнув, снова надавив на ладонь. - Меня не волнует леди Уислдаун. Но хочется нам того или нет, но она представляет собой высшее общество.

– Я думаю, найдутся люди, не согласные с таким утверждением.

Он вопросительно приподнял бровь?

– Включая тебя?

– Вообще-то, я думаю, что леди Уислдаун очень проницательна и умна, - сказала она, держа руки на коленях.

– Женщина, которая назвала тебя перезрелой дыней!

Два красных пятна появились на ее щеках.

– Перезревшим цитрусом, - сердито сказала она. - Я уверяю тебя, это большая разница.

Колин тут же решил, что женский ум очень странный и непостижимый орган, который мужчины могут даже не пытаться понять. На свете просто не было женщины, которая бы идя из точки А в точку B, не останавливалась бы по пути в точках С, D и X.

– Пенелопа, - наконец, сказал она, смотря на нее с недоверием, - Это женщина оскорбляла тебя. Как ты можешь защищать ее?

– Она не сказала ничего, кроме правды, - сказала она, скрещивая на груди руки. - Она была довольно добра ко мне, с тех пор, как моя мать позволила мне самой выбирать себе наряды.

Колин простонал.

– Мы же обсуждаем кое-что другое в это момент. Надеюсь, ты не собираешься обсуждать со мной свой гардероб?

Глаза Пенелопы сузились.

– Я полагаю, мы обсуждали твое неудовлетворение от жизни в роли самого популярного мужчины в Лондоне.

Ее голос повысился на четыре октавы, и Колин понял, что его отчитывают. Причем, обоснованно. Что он нашел, еще более раздражающим.

– Не знаю, почему я думал, что ты можешь понять меня, - прошипел он, ненавидя ребяческий тон своего голоса, но он ничего не мог с собой поделать.

– Прости, - проговорила она, - Но это немного сложно для меня, сидеть здесь и слушать, как ты жалуешься, что в твоей жизни ничего нет.

– Я не говорил такого!

– Ты почти точно также сказал!

– Я сказал, что у меня ничего нет, - уточнил он, стараясь не обращать внимание на то, как глупо и по-ребячески звучит его голос.

– Я знаю, что ты имеешь гораздо больше, чем любой человек в Лондоне, - сказала она, тыкая его в плечо. - Но если ты не можешь этого понять; тогда, возможно, ты прав - твоя жизнь ничтожна и пуста.

– Это слишком трудно объяснить, - раздражительно пробормотал он.

– Если ты хочешь, что-то новое в своей жизни, - сказала она, - Господи, просто выбери это, и займись им. Мир и зарубежные страны, просто твоя устрица, Колин, в которой, ты постоянно прячешься. Ты молод, богат, и ты мужчина, - голос Пенелопы стал ожесточенным и обиженным:

– Ты можешь делать все, то ты захочешь.

Он нахмурился, что не удивило ее. Когда люди были убеждены, что у них проблемы, то последнее, что они бы хотели услышать это простое и непосредственное решение.

– Это не так то просто, - сказал он.

– Это очень просто.

Она надолго уставилась на него, возможно впервые в жизни, спрашивая себя, а кто он собственно такой. Она думала, что она все о нем знает. Но, вот оказалось, что он ведет личный дневник, а она даже понятия не имела об этом.

Она не знала, что он обладал неуравновешенным характером, и мог выйти из себя.

Она не знала, что он чувствует неудовлетворение от своей жизни.

И, конечно же, она не знала, что он был в достаточной степени раздражительным и испорченным, чтобы быть способным почувствовать неудовлетворение, хотя ему совсем не было причины чувствовать неудовлетворение от своей жизни.

Какое право, он имел чувствовать себя неудовлетворенным собственной жизнью?

Как смеет он жаловаться, особенно на свою жизнь?

Она встала, разгладив платье в неуклюжем защитном жесте.

– В следующий раз, когда ты захочешь пожаловаться на трудности и несчастье всеобщего поклонения, попытайся представить себя на месте старой девы, которую давно забыли на полке. Пойми, каково чувствовать себя старой девой, и тогда дай мне знать, когда в следующий раз захочешь пожаловаться.

А затем, пока Колин все еще оставался на софе, на которую перед этим уселся, смотрел на нее так, словно она превратилась в некое причудливое создание с тремя головами, двенадцатью пальцами и хвостом, стрелой вылетела из комнаты.

Это был, подумала она, спускаясь по ступенькам дома на Брутон-стрит самая великолепная выходка за всю ее жизнь

Но на самом деле, все было очень ужасно, поскольку мужчину, которого она с такой поспешностью оставила, был единственный мужчина на свете, в обществе которого она хотела навсегда остаться.

Колин провел весь день, как в аду.

Рана на руке дьявольски болела, несмотря на бренди, которое он вылил и на кожу и себе в глотку. Агент по недвижимости, который составлял арендный договор на небольшой аккуратный домик с террасой, и которого он нашел в Блюмсбари; сообщил ему о том, что предыдущий арендатор испытывает трудности, поэтому Колин не сможет переехать сегодня, как планировалось, и спросил, будет ли для него приемлемо переехать лишь на следующей недели.

И в довершение всех бед, он с тревогой подозревал, что мог нанести непоправимый ущерб его дружбе с Пенелопой.

Что заставляло его чувствовать себя хуже всего, с тех пор, как:

А) он очень ценил свою дружбу с Пенелопой,

В) он осознал, как сильно он ценил свою дружбу с Пенелопой,

С) он подался панике, при мысли потерять дружбу с Пенелопой.

Пенелопа была постоянной и неизменной в его жизни. Подруга сестры - она всегда была поблизости, не слишком близко, но и не слишком далеко.

Но мир, оказывается, изменился. Он только две недели тому назад вернулся в Англию, но Пенелопа уже изменилась. Или может быть, он изменился. Или может быть, она не изменилась, но его восприятие и отношение к ней изменилось. Но она неожиданно стала иметь важное значение в его жизни. Он не знал, как еще преподнести то, что случилось.

И после десяти лет того, что она для него было просто… там, было довольно странно, чувствовать, что ее мнение и дружба, так важны для него.

Ему не нравилось, что они расстались днем при столь неуклюжих причинах. Он не мог вспомнить, когда он чувствовал такую неловкость и неуклюжесть в обществе Пенелопы, даже - нет, это была неправда.

Был такой момент… Господи, как много лет прошло с тех пор? Шесть? Семь? Его мать тогда приставала к нему, чтобы он женился, в этом не было ничего нового, кроме того, что она предложила Пенелопу в качестве потенциальной невесты, что было весьма ново. Это выбило его из колеи, и Колин тогда был не в том своем состоянии, в котором он обычно в ответ на просьбы матери о женитьбе, шутил и дразнил ее.

И потом, она не остановилась. Она болтала о Пенелопе все дни и все ночи, кажется, не прекращая, до тех пор, пока он не сбежал из Англии. Ничего такого решительного - просто небольшая поездка в Уэльс. По правде сказать, о чем еще его мать могла думать?

Когда он вернулся, его мать снова захотела поговорить с ним о Пенелопе, конечно, кроме того раза, когда его сестра Дафна снова была беременна и хотела сделать в семье объявление. Но, как он мог знать это? Он не ждал с нетерпением посещение дома матери, так как был уверен, что это повлечет за собой снова намеки о необходимости жениться. Затем он столкнулся со своими братьями, и они стали его мучить насчет женитьбы так, как это могут делать только братья, и следующим, что он сделал, это объявил очень громким голосом, что он не собирается жениться на Пенелопе Физеренгтон!

К несчастью в этот момент, Пенелопа стояла в дверном проем, ее рука была прижата к губам, ее глаза были широко открыты, и в них стояла боль и замешательство, а также наверно еще дюжина других неприятных эмоций, до которых он стыдился доискиваться.

Это было одно из самых ужасных мгновений в его жизни. Единственное мгновение, фактически, которое он прилагал усилия забыть. Он не думал, что Пенелопа обожала и любила его - по крайней мере, не больше, чем другие молодые леди - а он так смутил ее. Выбирать ее имя для такого объявления…

Это было непростительно.

Он принес извинения, и конечно, она их приняла, но он никогда не будет по-настоящему прощен.

И теперь, он забылся и оскорбил ее снова. Не прямым способом, конечно, но он должен был подумать немного больше и усерднее, прежде чем начать жаловаться на свою жизнь

Проклятье, это звучало глупо, даже для него. О чем он должен был в таком случае жаловаться?

Ни о чем.

И все же была это изводящая пустота внутри. Тоска о чем-то, что он не мог никак определить. Он ревновал к братьям, Боже, он ревновал к их любимому делу и их успехам.

Единственная отметка, которую оставил Колин в этом мире, была светская хроника леди Уислдаун. Какая изысканная шутка.

Но все относительно, не так ли? И по сравнению с Пенелопой, он вообще не имел причин для жалоб. Это означало, вероятно, что ему следовало держать свои мысли при себе. Ему не нравилось думать о ней, как о забытой на полке старой деве, но он предположил, что это было точное изображение ее жизни. И эта позиция не приносила особого почтения в британском обществе.

Фактически, это была ситуация, о которой могли жаловаться многие люди. Горько.

Пенелопа никогда не показывала больше, чем стоическое не согласие со своей участью, но, по крайней мере, она принимала ее. Хотя, кто знает?

Возможно, Пенелопа мечтала и надеялась о другой жизни, а не о жизни вместе с матерью и сестрой в их небольшом доме на Маунт-стрит.

Возможно, у нее были планы и собственные цели, но она держала их в себе под завесой достоинства и юмора.

Возможно, в ней было гораздо больше спрятано, чем казалось.

Возможно, подумал он с вздохом, она заслуживает извинений.

Он не был точно уверен в том, что он должен принести ей извинения; он не был уверен в том, что это была именно та необходимая вещь.

Но ситуация нуждалась в каком-нибудь изменении.

Ох, проклятье. Теперь он оказался перед необходимостью посетить музыкальный вечер Смитти-Смит этим вечером. Это было самое болезненное и немузыкальное ежегодное событие; в чем все были уверенны. Когда все дочери Смитти-Смит выросли, то их место заняли кузины, у каждых последующих с музыкальным слухом дело обстояло еще хуже, чем у предыдущих.

Но туда собиралась пойти сегодня вечером Пенелопа, а это подразумевало, что Колину придется быть там.


Глава 7

<p>Глава 7</p>

Колин Бриджертон имел впечатляющую по размерам стайку молодых леди, собравшихся вокруг него на ежегодном музыкальном вечере Смитти-Смит в среду, раболепствующих ему по поводу его раненой руки.

Ваш автор не знает, как была получена рана - фактически, мистер Бриджертон был чересчур раздражающе молчалив об этом. Говоря о раздражениях, рассматриваемый мужчина казался скорее раздраженным оказываемым ему вниманием и почестями. Ваш автор слышал, как он говорил своему брату Энтони, что желал бы поскорее покинуть это… (непроизносимое и непечатное слово) и поскорее уехать домой.

Светская хроника Леди Уислдаун, 16 апреля 1824

Почему, почему, почему она сама по собственному желанию делала это?

Год за годом приходил посыльный с приглашением, и год за годом Пенелопа клялась себе, что она никогда, пусть Господь будет ей свидетелем, не посетит еще одного музыкального вечера Смитти-Смит.

И год за годом, она обнаруживала себя, сидящей в музыкальном зале у Смитти-Смит, отчаянно пытаясь не съеживаться (по крайней мере, не слишком явно), поскольку последнее поколение девочек Смитти-Смит безжалостно убивало бедного Моцарта в музыкальном исполнении.

Это было болезненно. Ужасно, ужасно, ужасно болезненно. Фактически, не было другого способа описать это.

Больше всего озадачивало Пенелопу то, что казалось, она всегда попадает на первый ряд, или довольно близко к нему, что было очень болезненно и мучительно. И не только для ушей. Каждые несколько лет, была, по крайней мере, одна девочка Смитти-Смит, которая понимала, что она принимала участие в преступлении против законов музыки. В то время, как остальные девушки играли с энтузиазмом на своих скрипках и пианино, у одной девушки было странное страдальческое выражение лица, которое Пенелопа знала очень хорошо.

Это было лицо, обладательница которого хотела бы оказаться где-нибудь еще, в другом месте, но только не здесь. Это можно пытаться скрыть, но это всегда выходит в уголках рта, которые сильно напряжены. И конечно это было видно в глазах, если хорошо присмотреться.

Лишь небеса знали, сколько раз такое же выражение появлялось на лице Пенелопы. Возможно, поэтому она не могла остаться дома, во время этих вечеров Смитти-Смит.

Кто- то должен ободряюще улыбаться, и притворяться, что наслаждается музыкой. Кроме того, это, так или иначе, случалось лишь один раз в год.

Однако никто не мог не подумать о том, что было бы довольно удачно сделать осторожные затычки для ушей.

Квартет девушек заиграл разминку со все более возрастающим пылом - беспорядок противоречащих нот и гамм обещал лишь еще больше ухудшиться, когда они начинали играть всерьез. К опасению ее сестры Фелиции, Пенелопа заняла место в середине второго ряда.

– Здесь есть два превосходных места на краю последнего ряда, - прошипела Фелиция ей в ухо.

– Уже слишком поздно менять места, - ответила Пенелопа, усаживаясь на стуле, не намного лучшем, чем музыка в этом доме.

– Господи, помоги мне, - простонала Фелиция.

Пенелопа достала свою программку и начала ее пролистывать.

– Если бы мы не сели здесь, кто-нибудь другой мог сесть, - сказала она.

– Это было мое заветное желание!

Пенелопа наклонилась так, что только ее сестра могла слышать ее шепот:

– На нас можно рассчитывать, что мы будет вежливо улыбаться. Представь себе, ели бы кто-нибудь, подобный Крессиде Туомбли сядет здесь, и будет хихикать, и насмехаться все представление.

– Я не думаю, что Крессида Туомбли может оказаться здесь.

Пенелопа проигнорировала ее заявление.

– Последнее, что им нужно, так это, чтобы кто-либо здесь уселся, прямо перед ними, и делал недобрые и язвительные замечания. Бедные девочки точно будут сильно уязвлены.

– Они все равно будут уязвлены, так или иначе, - проворчала Фелиция.

– Нет, они не будут, - сказала Пенелопа, - По крайней мере, вон та, вон та, и вон та не будут уязвлены, - проговорила она, указывая на две скрипки и фортепиано, - Но вон та, девушка, - она осторожно показала на девушку, сидящую с виолончелью, - уже несчастна. Самое малое, что мы можем для них сделать, так это не позволить кому-нибудь ехидному и жестокому сесть здесь.

– Ну, она все равно будет распотрошена на этой неделе леди Уислдаун, - проговорила Фелиция.

Пенелопа открыла рот, чтобы что-нибудь сказать в ответ, но в это мгновение осознала, что человеком, который только что уселся рядом с ней с другой стороны, была Элоиза.

– Элоиза, - сказала Пенелопа с очевидным восхищением, - Я думала, ты планировала остаться дома.

Элоиза состроила гримаску, ее кожа явно побледнела и немного позеленела. - Я не могу объяснить, но, кажется, я не могу убраться от сюда. Это похоже на дорожное происшествие. Ты просто не можешь не смотреть.

– Или слушать, - сказала Фелиция, - В зависимости от обстоятельств.

Пенелопа улыбнулась. Она не могла ничем помочь.

– Я слышала, вы говорил о леди Уислдаун, когда я пришла? - спросила Элоиза.

– Я говорила Пенелопе, - пояснила Фелиция, наклоняясь довольно неизящно через свою сестру, чтобы поговорить с Элоизой, - Что эти девушки буду выпотрошены леди Уислдаун на этой неделе.

– Я не знаю, - глубокомысленно произнесла Элоиза, - Она не издевается каждый год над бедными девочками Смитти-Смит. Я не знаю почему.

– Зато я знаю почему, - фыркнул голос сзади.

Элоиза, Пенелопа и Фелиция развернулись, как по команде, на своих местах, затем резко отпрянули назад, поскольку трость леди Данбери появилась в опасной близости от их лиц.

– Леди Данбери! - воскликнула Пенелопа, неспособная сопротивляться желанию, коснуться своего носа, чтобы проверить все ли на месте.

– Я вычислила характер леди Уислдаун, - сказала леди Данбери.

– Вы вычислили? - переспросила Фелиция.

– Она слишком мягка, - продолжала старая леди, - Видите, вон ту, - она ткнула своей тростью в направлении виолончелистки, по пути почти ткнув Элоизе в ухо. - Прямо там?

– Да, - ответила Элоиза, потирая ухо, - Хотя я уже не думаю, что способна услышать ее.

– Это для тебя благословение, - сказала леди Данбери, прежде чем вернуться к объекту ее размышлений, - Ты можешь поблагодарить меня позже.

– Вы хотели что-то сказать о виолончелистке? - быстро спросила Пенелопа, прежде чем Элоиза огрызнется на леди Данбери, и скажет что-нибудь совсем неподходящее.

– Конечно. Я хотела. Посмотрите на нее, - сказала леди Данбери, - Она несчастна. И такой она и должна быть. Она явно единственная из них, кто понимает, насколько ужасно они играют. Другие вообще явно не имеют музыкального слуха.

Пенелопа посмотрела довольно самодовольно на свою сестру.

– Запомните мои слова, - сказала леди Данбери, - Леди Уислдаун ничего не скажет об этом музыкальном вечере. Она не захочет повредить чувства этой девушки.

– Но остальные девушки -

Элоиза, Пенелопа и Фелиция резко отклонились назад, поскольку в этот момент трость начала покачиваться.

– Чушь. Она может совсем не беспокоится насчет остальных девушек.

– Очень интересная теория, - проговорила Пенелопа.

Леди Данбери опустилась на свое место с довольным видом.

– Да, это так. Разве вы так не думаете?

Пенелопа кивнула.

– Я думаю, вы правы.

– Хм-пх. Я обычно всегда права.

Все еще сидя повернувшись на своем кресле, Пенелопа сначала обернулась к Фелиции, затем к Элоизе, и сказала:

– Вот почему я хожу каждый год, год за годом, на музыкальные вечера Смитти-Смит.

– Чтобы увидеть леди Данбери? - спросила Элоиза в замешательстве.

– Нет. Потому что есть девушки, такие как она, - Пенелопа указала на виолончелистку, - Потому что я совершенно точно знаю, как она себя чувствует.

– Не глупи, Пенелопа, - произнесла Фелиция, - Ты никогда не играла на фортепиано на публике, но даже если бы ты играла, ты все равно довольно неплохо играешь, и тебе не о чем волноваться.

Пенелопа повернулась к своей сестре.

– Я совсем не о музыке, Фелиция.

Затем случилась самая странная вещь с леди Данбери. Ее лицо изменилось. Изменилось полностью. Ее глаза стали туманными и задумчивыми. А ее губы, сжатые обычно в саркастической улыбке, расслабились.

– Я была точно такой же девушкой, как вы, мисс Физеренгтон, - сказала она так тихо, что Элоиза и Фелиция были вынуждены наклониться вперед, чтобы разобрать ее голос.

Элоиза с фразой: - Прошу прощения?

Фелиция с менее вежливой: - Что?

Но леди Данбери смотрела только на Пенелопу.

– Я тоже из-за этого посещала все музыкальные вечера Смитти-Смит, - сказала старая леди. - Точно так же, как и ты.

И в этот момент, Пенелопа почувствовала странное чувство близости с этой старой женщиной. Что было полным безумием, потому что у них не было ничего общего - ни возраста, ни статуса, ничего. И все же, так или иначе, графиня выбрала почему-то ее, для какой цели, Пенелопа даже не догадывалась.

Но она казалось решительно настроенной зажечь огонь в хорошо-упорядоченной и очень скучной жизни Пенелопы.

И Пенелопа не могла понять почему, но это, так или иначе, работало. Разве это не, приятно - обнаружить то, что мы на самом деле совсем не такие, как мы о себе думаем? Слова леди Данбери с того вечера до сих пор эхом отдавались в ушах Пенелопы.

Почти как наваждение.

Почти как вызов.

– Знаете, что я думаю, мисс Физеренгтон? - спросила леди Данбери, ее голос звучал обманчиво мягко.

– Я не могу даже догадываться, - сказала Пенелопа, с уважением в голосе.

– Я думаю, вы могли бы быть леди Уислдаун.

Элоиза и Фелиция задохнулись от изумления.

Пенелопа приоткрыла губы от удивления. Никто прежде даже не думал обвинить ее в этом. Это было невероятно… невероятно… и…

Фактически, довольно лестно.

Пенелопа почувствовала, как ее губы складываются в хитрую улыбку, она наклонилась вперед, словно собираясь поделиться новостями огромного значения.

Леди Данбери наклонилась.

Элоиза и Фелиция наклонились.

– Знаете, что я думаю, леди Данбери, - голос Пенелопы был неотразимо спокоен.

– Хм, - пробормотала леди Данбери с лукавым блеском в глазах. - Я могла бы сказать, что я затаила дыхание в ожидании, но вы уже сказали мне, что вы думаете, будто я леди Уислдаун.

– А вы леди Уислдаун?

Леди Данбери лукаво улыбнулась. - Может быть и я.

Фелиция и Элоиза громко перевели дыхание.

Живот Пенелопы скрутило.

– Вы признаетесь в этом? - прошептала Элоиза.

– Ну, конечно, я не признаюсь в этом, - буквально рявкнула в ответ леди Данбери, выпрямляясь и ударяя своей тростью об пол с такой силой, что на мгновение остановила игру четверых незадачливых музыкантов.

– Даже, если бы это было верно - но я не говорю, действительно, ли это так - я что, по-твоему, достаточно глупа, чтобы признаться в этом?

– Тогда почему вы сказали -

– Потому, что ты просто простофиля, а я пытаюсь отстоять свою точку зрения, - она начала потихоньку затихать.

Но тут Пенелопа спросила ее: - Какую?

Леди Данбери одарила их всех крайне сердитым взглядом.

– То, что любой человек может оказаться леди Уислдаун, - воскликнула она, энергично постукивая тростью об пол. - Вообще любой.

– Ну, кроме меня, - вставила Фелиция, - Я совершенно уверена, что это не я.

Леди Данбери даже не удостоила Фелицию взглядом.

– Позвольте мне сказать еще кое-что.

– Разве можем мы остановить вас, - Пенелопа проговорила это настолько сладко, что это выглядело, как комплимент.

По- правде говоря, это и был комплимент. Она всегда восхищалась леди Данбери. Она восхищалась любым человеком, кто был способен, по ее мнению, светски разговаривать.

Леди Данбери усмехнулась.

– Роль леди Уислдаун подходит тебе, Пенелопа Физеренгтон, гораздо больше, чем это кажется на первый взгляд.

– Это верно, - сказала Фелиция с улыбкой, - Она может быть довольно жестока. Никто в это не поверил бы, но когда мы были маленькими -

Пенелопа толкнула ее в бок.

– Видели? - проговорила Фелиция.

– Что я собиралась сказать, - продолжала леди Данбери, - Так это то, что высший свет собирающийся принять мой вызов, абсолютно неправ.

– Вы предполагаете, что мы тоже можем быть леди Уислдаун? - спросила Элоиза.

Леди Данбери отрицательно махнула рукой в сторону Элоизы.

– Я вынуждена объяснить, с самого начала думают неправильно, - сказала она. - Они продолжают присматриваться к очевидным людям. Таким людям, как ваша мать, - сказала она, повернувшись к Пенелопе и Фелиции.

– Мама? - эхом откликнулись обе.

– Вот вам, пожалуйста, - сказала леди Данбери, насмехаясь, - Более назойливого человека, этот город еще не видел. Она совершенно точно именно такой человек, которого все будут подозревать.

У Пенелопы совсем не было мыслей, что сказать на это. Ее мать была печально известной сплетницей, но было довольно трудно представить ее в роли леди Уислдаун.

– Которая почему-то, - продолжала леди Данбери, проницательно посмотрев на Пенелопу, - Не может быть леди Уислдаун.

– Хорошо, тогда, - проговорила Пенелопа с сарказмом, - Фелиция и Я могли бы с уверенностью сказать вам, что это точно она.

– Пиф-ф, - фыркнула леди Данбери, - Если бы ваша мать была леди Уислдаун, она нашла бы способ скрыть от вас это.

– Моя мама? - сомнением переспросила Фелиция, - Я так не думаю.

– Что я пыталась сказать, - рявкнула леди Данбери, - До всех этих прерываний -

Пенелопе показалось, будто она услышала смешок Элоизы.

– что если бы леди Уислдаун была бы кем-то очевидным, то вы не думаете, что ее бы вычислили к настоящему моменту?

Последующая тишина требовала от них ответа, и поэтому все три девушки кивнули с соответствующей энергией и задумчивостью.

– Она должна быть кем-то, кого никто не подозревает, - сказала леди Данбери, - Она просто обязана быть таким человеком.

Пенелопа снова кивнула. Точка зрения леди Данбери действительно имела смысл.

– Вот, почему, - продолжала старая леди с торжеством в голосе, - Я не самая вероятная кандидатка!

Пенелопа моргнула, совсем не поняв такой логики.

– Прошу прощения?

– Вот, - леди Данбери одарила Пенелопу своим самым презрительным взглядом. - Ты думаешь, ты первая, кто подозревал меня?

Пенелопа лишь покачала головой в ответ.

– Я все еще думаю, что это вы.

Это повысило уважение старой леди к ней. Леди Данбери одобрительно кивнула и сказала:

– Ты гораздо нахальнее, чем это может показаться на первый взгляд.

Фелиция наклонилась вперед, и произнесла довольно заговорщицким тоном: - Это правда.

Пенелопа шлепнула по плечу сестры: - Фелиция!

– Я думаю, музыка сейчас вот-вот начнется, - произнесла Элоиза.

– Небеса нам помогут выдержать это, - возвестила леди Данбери, - Не знаю почему я -

– Мистер Бриджертон!

Пенелопа обернулась, чтобы посмотреть на небольшую сцену, но услышав это восклицание, она резко обернулась назад, и увидела как Колин пробирается по ряду к свободному месту, рядом с леди Данбери, по пути добродушно извиняясь перед людьми.

Его извинения, конечно, сопровождались одной из его смертельных улыбок, и в результате, не меньше трех молодых леди положительно растаяли на своих местах.

Пенелопа нахмурилась. Это было отвратительно.

– Пенелопа, - тихо прошептала Фелиция, - Ты ворчишь?

– Колин, - сказала Элоиза, - Я и не знала, что ты сюда придешь.

Он пожал плечами и хитро улыбнулся.

– Я передумал буквально в самый последний момент. В конце концов, я всегда был большим любителем музыки.

– Что объясняет твое присутствие здесь, - произнесла Элоиза исключительно сухим тоном.

Колин согласился с ее утверждением слегка кивнув, и повернулся к Пенелопе.

– Добрый вечер, мисс Физеренгтон, - он повернулся к Фелиции, и тоже кивнул, - Мисс Физеренгтон.

Это время потребовалось Пенелопе, чтобы собраться с мыслями, днем они расстались довольно неловко, а теперь он здесь с дружеской улыбкой.

– Добрый вечер, мистер Бриджертон, - наконец-то справилась она сама с собой.

– Кто-нибудь знает, что будет в сегодняшней программе? - спросил он, выглядя при этом ужасно заинтересованным.

Пенелопа вынуждена была восхититься им. Колин умел смотреть на вас так, словно ничего в мире не могло заинтересовать его больше, чем ваше следующее предложение. Это был талант. Особенно сейчас, когда они все знали, что он просто не может быть заинтересованным в том, что же будут играть девушки Смитти-Смит в этот вечер.

– Я думаю, это должно быть Моцарт, - задумчиво произнесла Фелиция, - Они почти всегда играют Моцарта.

– Прекрасно, - ответил Колин, откидываясь назад на своем стуле так, словно он только что приятно покушал, - Я большой поклонник Моцарта.

– В таком случае, - фыркнула леди Данбери, тыча его под ребро пальцем, - Ты должен хотеть успеть сделать от сюда ноги, до тех пор, пока еще открыты двери.

– Не глупите, - сказал он, - Я уверен, девушки сделают все от них зависящее, чтобы играть хорошо.

– Ох, вопрос вовсе не в том, будут ли они стараться или нет, - зловеще проговорила Элоиза.

– Ш-ш, - зашипела на них Пенелопа, - Я думаю, они готовы начать.

Она призналась самой себе, что у нее не было особого стремления услышать музыку Eine Kleine Nacht в исполнении девочек Смитти-Смит.

Она чувствовала себя очень неловко с Колином. Она не была уверена, что ей следует сказать ему - за исключением того, что независимо от того, что она должна сказать ему, это определенно не должно быть сказано перед Элоизой, Фелицией и леди Данбери.

Пришел дворецкий и задул несколько свечей, что служило знаком того, что девочки готовы начать.

Пенелопа приготовилась, и сглотнула таким образом, чтобы забить внутренние ушные канала (правда это не сработало), а затем пытка началась. И продолжалась… продолжалась… продолжалась. Пенелопа не была уверена, что больше заставляло ее мучиться эта музыка или знание того, что Колин сидит прямо позади нее. Ее затылок закололо пониманием, она сидела, волнуясь, и как безумная неустанно мяла пальцами голубой бархат своих юбок.

Когда квартет Смитти-Смит наконец-то закончил, трое девушек просто сияли в ответ на вежливые аплодисменты, и лишь четвертая - виолончелистка - выглядела так, словно хотела провалиться сквозь землю.

Пенелопа вздохнула. Ее, по крайней мере, во всех ее неудачных Сезонах, не вынуждали выставлять напоказ свои недостатки перед высшим светом, как этих бедных девочек. Ей всегда позволялось стоять в тени, спокойно парить у периметра комнаты, наблюдая, как других девушек приглашают на танцы. О, ее мать, конечно, тянула ее туда или сюда, стараясь разместить ее на пути любого приемлемого джентльмена, но это было ерунда - ничто! - по сравнению с тем, что заставляли делать бедных девочек Смитти-Смит.

Хотя, сказать по правде, три из этих четырех девушек, казались блаженно не сознающими свою музыкальную неуместность. Пенелопа лишь улыбнулась и захлопала в ладоши. Она, конечно, не собиралась уничтожать их коллективное заблуждение.

И если теория леди Данбери была верна, леди Уислдаун не напишет ни слова об этом музыкальном вечере.

Аплодисменты прекратились довольно быстро, и скоро все вокруг вежливо беседовали со своими соседями, периодически глазея на скудно заставленный стол с освежающими напитками, стоящий в конце зала.

– Лимонад, - пробормотала Пенелопа сама себе.

Превосходно. Ей было ужасно жарко - что она думала, когда одевала такой толстый бархат этим теплым вечером? - и к тому же прохладный напиток охладил бы не только ее, но и ее разгоряченные чувства.

Следует упомянуть, что Колин как раз попался в ловушку леди Данбери, и ему пришлось беседовать с ней, так что для Пенелопы это был идеальный момент, чтобы спастись бегством.

Но как только Пенелопа взяла стакан с лимонадом в руку, она услышала такой знакомый голос Колина позади себя, бормочущий ее имя.

Она обернулась, и прежде чем подумать, как ей следует вести себя с ним, она сказала:

– Я прошу прощения.

– Ты?

– Да, - заверила она его, - По крайней мере, я так думаю.

Его глаза весело блеснули.

– Беседа становиться все более интригующей.

– Колин!

Он протянул ей руку.

– Пройдешься со мной по комнате?

– Я не думаю -

Он придвинул свою руку поближе к ее руке на дюйм или около того, но намек был ясен.

– Пожалуйста, - произнес он.

Она кивнула, и допила свой лимонад.

– Ладно.

Они молча шли вместе почти в течение целой минуты, затем Колин сказал:

– Я хотел бы извиниться перед тобой.

– Это я грубо выскочила из комнаты, - указала Пенелопа.

Он наклонил голову к ней, и она увидела, как на его губах играла снисходительная улыбка.

– Я едва могу назвать это ‘грубо’, - сказал он.

Пенелопа нахмурилась. Она, вероятно, не должна была убегать в таком гневе, но теперь, когда она это сделала, она даже гордилась этим. Не каждый день женщина позволяет себе такой драматический выход.

– Ладно, я не должна была так сильно бушевать, - пробормотала она, сама не понимая, что бы это могло значить.

Он вопросительно выгнул бровь, но не стал спрашивать.

– Я хотел бы принести извинения, - повторил он, - Что был таким плаксивым маленьким сопляком.

От таких слов Пенелопа споткнулась и чуть было не упала. Она подхватил ее за руку, затем сказал:

– Я понимаю, что в моей жизни есть много, много всего, за что я должен быть благодарен. За что я всегда благодарен, - проговорил он, его лицо не улыбалось, выглядел он при этом немного робко.

– Было непростительно грубо жаловаться тебе на свою жизнь.

– Нет, - сказала она, - Я провела весь вечер, раздумывая над тем, что ты сказал, в то время, как Я…

Она сглотнула, облизнув губы, которые внезапно стали очень сухими. Она провела весь день, раздумывая над тем, что ему сказать, и как ей казалось нашла правильные слова, но сейчас, когда он стоял здесь рядом с ней, она не могла думать об их ужасно неудобном разговоре.

– Стакан лимонада? - вежливо спросил Колин.

Она покачала головой.

– Ты абсолютно прав в своих чувствах, - наконец выпалила она. - Возможно, они совсем не такие, какие ощущала бы я, будучи на твоем месте, но ты прав во всем. Но -

Внезапно она замолчала. Колин почувствовал, что отчаянно хотел бы узнать, что она собиралась сказать.

– Но, что, Пенелопа? - спросил он ее.

– Ничего.

– Для меня это не ничего, - ее рука была в его, и он легонько сжал ее, давая ей понять, что он хочет узнать, что она хотела сказать.

Сначала он не думал, что она отреагирует, а затем, когда он уже начинал думать, что его лицо треснет от вежливой улыбки, которую он так тщательно держал на лице - они все-таки были на публике, и ему не нужны были лишнее внимание - она вздохнула.

Это был чудесный звук, странно успокаивающий, спокойный и мудрый. И от этого он захотел узнать ее поближе, узнать о чем она думает, и услышать ее сердцебиение.

– Колин, - мягко сказала Пенелопа, - Если ты недоволен своей нынешней жизнью, ты должен сделать что-нибудь, чтобы ее изменить. Это, действительно, просто.

– Это то, что я и делаю, - сказал он, небрежно пожимая плечами, - Моя мать обвиняет в постоянных сборах и отъездах из Англии из-за прихоти, но правда в том -

– Ты уезжаешь, когда снова разочаровываешься в своей жизни, - закончила она за него.

Он кивнул. Она поняла его. Он не был уверен, как это произошло, или что это действительно было, но Пенелопа Физеренгтон поняла его.

– Я думаю, тебе стоит опубликовать свои дневники, - сказала он.

– Я не могу.

– Почему?

Он остановился, выпуская ее руку. У него не было нормального ответа, лишь небольшое странное покалывание в сердце.

– Кто захочет читать их? - в конце концов, спросил он.

– Я бы прочитала их, - ответила она искренне. - Элоиза, Фелиция…- добавила она, загибая свои пальцы на каждом имени. - Твоя мать, и, конечно же, леди Уислдаун, - добавила она с лукавой улыбкой. - Она так много пишет про тебя.

Ее светлый юмор был заразителен, и Колин не смог подавить улыбку.

– Пенелопа, если считать, что дневники будут читать лишь те люди, кого я знаю, то не стоит их издавать.

– Почему не стоит? - ее губы задрожали. - Ты знаешь много людей. К тому же, если подсчитать Бриджертонов -

Он схватил ее за руку. Он не знал откуда такой порыв, но он резко схватил ее за руку.

– Пенелопа, прекрати.

Она лишь засмеялась.

– Элоиза говорила мне, что у тебя просто кучи и кучи кузенов, и -

– Хватит, - предупредил он.

Но он улыбался, говоря это. Пенелопа посмотрела вниз на свою руку в его ладони, затем сказала:

– Много людей захотят почитать о твоих путешествиях. Возможно, сначала это будет из-за того, что ты довольно известный человек в Лондоне, но совсем скоро они поймут, какой ты хороший писатель. И тогда, они будут требовать еще.

– Я не хочу, чтобы у меня был успех, лишь из-за того, что ношу имя Бриджертон, - сказал он.

Она выдернула руку, и сердито уперла руки в бока.

– Ты хоть слышишь, что я тебе говорю? Я только что тебе сказала, что -

– О чем это вы тут вдвоем болтаете? - рядом с ними появилась Элоиза.

Выглядела она очень, очень любопытной.

– Ничего, - они оба пробормотали почти одновременно.

Элоиза фыркнула.

– Не оскорбляйте мои чувства. Это совсем не похоже на ничего.

Пенелопа посмотрела на нее так, словно в любой момент могла дыхнуть огнем, как рассерженный дракон.

– Твой брат, просто оказался довольно тупым, - проговорила Пенелопа.

– Ну, в этом нет ничего нового, - сказала Элоиза.

– Э, погодите, - воскликнул Колин.

– Но, почему, - Элоиза потихоньку прощупывала почву, и полностью игнорировала Колина, - он оказался довольно тупым?

– Это личное дело, - прошипел Колин.

– Что делает его все более интересным, - проговорила Элоиза.

Она с надеждой посмотрела на Пенелопу.

– Прости, - сказала Пенелопа, - Я не могу тебе ничего рассказать.

– Я не могу поверить в это! - воскликнула Элоиза, - Ты не собираешься мне ничего рассказывать.

– Нет, - ответила Пенелопа, чувствуя довольно странное чувство удовлетворения, - Я не собираюсь ничего тебе рассказывать.

– Я не могу поверить в это, - сказала Элоиза снова, поворачиваясь к своему брату, - Просто не вериться.

Его губы сложились в немного нахальную усмешку: - Поверь в это.

– У тебя есть секреты от меня.

Он вопросительно приподнял бровь.

– Неужели ты думала, я тебе все рассказываю?

– Ну, конечно, нет, - нахмурилась Элоиза, - Но я думала, Пенелопа сделает это

– Но это не мой секрет, чтобы рассказать его тебе, - сказала Пенелопа, - Это секрет Колина.

– Мне все-таки кажется, будто наша планета сошла со своей орбиты, - проворчала Элоиза, - Или возможно, Англия потерпела поражение от Франции. Все, что я знаю, так это то, что это уже не тот самый мир, в котором я проснулась утром.

Пенелопа ничего не смогла с собой поделать. Она просто глупо захихикала.

– Ты смеешься надо мной! - сердито добавила Элоиза.

– Нет, - сказала Пенелопа, смеясь, - Я, правда, не смеюсь.

– Знаешь, в чем ты действительно нуждаешься? - спросил Колин.

– Я? - удивилась Элоиза.

Колин кивнул.

– В муже.

– Ты такой же нудный, как Мама!

– Я могу быть намного хуже, если по-настоящему возьмусь за это.

– Ну, в это я не сомневаюсь, - выстрелила Элоиза в ответ.

– Стоп, стоп, стоп! - сказала Пенелопа, уже смеясь во всю.

Они оба посмотрели на нее выжидательно, словно спрашивая: - Что, сейчас?

– Я так рада, что пришла сюда, - сказала Пенелопа, слова весело слетали с ее губ, - Я не смогу забыть такой чудесный вечер. Правда, не смогу.

Несколько часов спустя, когда Колин лежал в постели и смотрел в потолок своей спальне своего нового дома в Блюмсбари, ему пришло в голову, что он тоже не сможет забыть сегодняшний вечер.


Глава 8

<p>Глава 8</p>

Колин Бриджертон и Пенелопа Физеренгтон были замечены беседующими на музыкальном вечере Смитти-Смит, хотя никто, кажется, не имеет ни малейшего представления о чем же они говорили.

Ваш автор рискнул бы предположить, что их беседа крутилась вокруг личности Вашего автора. Кажется, все говорили об этом перед, после, и (что было довольно грубо по мнению Вашего автора) во время представления.

Из других новостей: скрипка мисс Гонории Смитти-Смит была сломана, когда леди Данбери случайно смахнула ее со стола, когда размахивала своей тростью.

Леди Данбери настаивала на замене инструмента, а затем объявила, что поскольку не в ее привычках покупать не самое лучшее, то у мисс Гонории Смитти-Смит будет скрипка Раджиери, доставленная из Кремоны, что в Италии.

Как думает Ваш автор, учитывая изготовление и время доставки, пройдет, по меньшей мере, шесть месяцев, прежде чем скрипка Раджиери достигнет берегов Англии.

Светская хроника Леди Уислдаун, 16 апреля 1824

В жизни женщины встречаются моменты, когда ее сердце замирает в груди, а весь мир начинает видеться в розовым свете, причем необыкновенно совершенным, когда симфония начинала слышаться в каждом позвякивании колокольчика входной двери.

Такой момент наступил для Пенелопы Физеренгтон спустя два дня после музыкального вечера Смитти-Смит.

А начался он со звона колокольчика у входной двери, и голоса дворецкого, сообщающего ей:

– Мистер Колин Бриджертон пришел навестить вас.

Пенелопа рухнула на пол прямо с кровати.

Бриарли, служащий в семье Физеренгтон достаточно долго, даже глазом не моргнув на неуклюжесть Пенелопы, проговорил:

– Должен ли я передать ему, что вас нет дома?

– Нет! - почти завопила Пенелопа, поднимаясь на ноги, - То есть, я хотела сказать, нет, - добавила она более разумным голосом.

– Но мне потребуется десять минут, чтобы привести себя в порядок.

Она посмотрела в зеркало и вздрогнула от своего растрепанного вида.

– Пятнадцать.

– Как пожелаете, мисс Физеренгтон.

– Да, и отдай распоряжение приготовить поднос с едой. Мистер Бриджертон обычно голоден. Он почти всегда голоден.

Дворецкий кивнул.

Пенелопа стояла спокойно, пока Бриарли не исчез за дверью, затем неспособная больше сдерживать себя, затанцевала какой-то непонятный танец, и с ее губ сорвался звук, больше напоминающий радостный визг - которой, она была уверена, или, по крайней мере, надеялась, никогда прежде не раздавался из ее рта.

Сейчас, она не могла вспомнить, сколько прошло времени со дня последнего визита джентльмена к ней, правда это было гораздо меньше времени существования ее любви: Колина она любила почти половину своей жизни.

– Успокойся, - сказала она, разводя пальцы, и махая ладонями, словно надавливая на воздух таким движением, как если бы она пыталась успокоить небольшую непослушную толпу.

– Ты должна оставаться спокойной. Спокойной, - повторила она, словно это могло помочь. - Спокойствие.

Но глубоко внутри ее сердце продолжало танцевать не останавливаясь.

Она сделала несколько глубоких вздохов, подойдя к своему туалетному столику, и беря расческу.

Расчесывание волос должно занять не больше нескольких минут; Колин никуда не убежит за такой короткий срок. К тому же, он ведь ждет, что у нее займет довольно много времени привести себя в порядок, разве не так?

Так или иначе, она уложилась в рекордные сроки, и к тому моменту, когда прошла через дверь в гостиную, прошло не больше пяти минут с момента объявления дворецким о приходе Колина.

– Это было быстро, - произнес Колин с улыбкой.

Он стоял у окна, глядя на Маунт-стрит.

– О, что, было? - спросила Пенелопа, надеясь, что тепло, которое она почувствовала на коже не превратиться в румянец.

Леди, как предполагалось, должна была заставлять джентльмена ждать, хоть и не особенно долго. Однако не имело смысла придерживаться такого глупого поведения с Колиным. Он никогда не интересовался ею в любовном плане, и, кроме того, они были друзьями.

Друзьями. Это казалось, было, такое странное понятие, но, тем не менее, это точно отражало отношения между ними. Они всегда были близкими знакомыми, но с тех пор, как он вернулся с Кипра, они, по настоящему, стали друзьями.

Это было волшебно.

Даже если он никогда не полюбит ее - она сама уже давно думала что так и будет - дружеские отношения между ними были гораздо лучше, тому, что было до этого.

– Так чем я обязана удовольствию видеть тебя здесь? - спросила она, садясь на мамину, немного обесцветившуюся со временем, желтую дамасскую софу.

Колин сел напротив нее на довольно неудобный, прямо сказать, старый и потертый стул. Он наклонился вперед, положив руки на колени, и Пенелопа тут же поняла: что-то случилось. Это совсем не была принятая поза джентльмена во время светского визита. Он выглядел слишком смущенным и был слишком напряжен.

– Дело довольно серьезное, - сказал он, лицо его было мрачным.

Пенелопа близка была к тому, чтобы вскочить на ноги и забегать по комнате:

– Что случилось? Кто-нибудь заболел?

– Нет-нет, совсем не в этом дело, - он замолчал на некоторое время, взъерошил рукой волосы, и сделал глубокий вздох. - Это насчет Элоизы.

– А что с ней?

– Я не знаю, как сказать это. Я… У тебя есть чего-нибудь перекусить?

Пенелопа была готова свернуть ему шею.

– Ради Бога, Колин!

– Прости, - пробормотал он, - Я ничего не ел весь день.

– Во-первых, я уверена, - сказала Пенелопа нетерпеливо, - Бриарли уже почти приготовил поднос, и скоро его принесет. Теперь, ты, наконец, скажешь, что случилось, или планируешь подождать до тех пор, пока я не взорвусь от нетерпения.

– Я думаю, она и есть леди Уислдаун, - выпалил он.

Челюсть Пенелопы упала. Она не была уверена в том, что он скажет, но не до такой же степени.

– Пенелопа, ты слышишь меня?

– Элоиза? - переспросила она, хотя она точно слышала, что он сказал.

Он кивнул.

– Она не может быть леди Уислдаун!

Он встал, и начал нервно вышагивать туда-сюда.

– Почему нет?

– Потому…потому…Почему? Потому что нет такого способа, чтобы она не могла делать это десять лет, а я ни о чем не подозревала.

Выражение его лица из взволнованного превратилось в презрительное.

– Я сомневаюсь, что ты посвящена во все тайны Элоизы.

– Конечно, нет, - ответила Пенелопа, кидая на него раздражительный взгляд, - Но я могу сказать тебе, что абсолютно уверенна в том, что Элоиза не могла скрывать секрет такой величины от меня в течение долгих десяти лет. Она просто не способна на это.

– Пенелопа, она самый любопытный человек, из всех кого я знаю.

– Ну, ладно, это действительно так, - согласилась Пенелопа, - Кроме, наверно, моей мамы, я полагаю. Но этого недостаточно, чтобы обвинить ее.

Колин прекратил вышагивать, и уперев руки в бока, сказал:

– Она всегда записывает события, которые происходят.

– Почему ты так думаешь?

Он потер пальцами одной руки ладонь другой.

– Заляпана чернилами. Постоянно.

– Много людей используют перо и чернила, - Пенелопа махнула в его сторону, - Ты, когда пишешь свои дневники. Я уверена, у тебя на пальцах остаются пятна от чернил.

– Да, но я никуда не исчезаю, когда пишу свой дневник.

Пенелопа почувствовала, как ее пульс резко участился.

– Что ты хочешь этим сказать? - спросила она, ей стало не хватать воздуха.

– Я хочу сказать, что она запирается в свое комнате в течение многих часов, и после таких периодов, ее пальцы становятся испачканными в чернилах.

Пенелопа ничего не могла сказать мучительно долго.

“Свидетельство” Колина, действительно, влекло за собой осуждение, особенно в комбинации со всеми известной и всеми задокументированной склонности Элоизы выведывать чужие секреты.

Но она не была леди Уислдаун. Она просто не могла ею быть. Пенелопа была готова заложить собственную жизнь на это.

В конце концов, Пенелопа скрестила на груди руки и тоном, чрезвычайно похожим на тон шестилетнего упрямого ребенка проговорила:

– Это не она. Не она.

Колин опустился обратно на стул, выглядя при этом побежденным.

– Мне жаль, но я не могу разделить твою уверенность.

– Колин, тебе нужно -

– Где, черт подери, эта еда?

Она была потрясена, но так или иначе, отсутствие его манер, сильно развлекло ее.

– Я уверена, Бриарли скоро будет здесь.

Он потянулся на стуле.

– Я голоден.

– Да, - сказала Пенелопа, губы ее задергались, - Я полагаю очень сильно.

Он утомленно вздохнул и нахмурился.

– Если она действительно леди Уислдаун, это будет стихийное бедствие. Ужасное стихийное бедствие.

– Это не может быть так плохо, - осторожно сказала Пенелопа, - Не то, что я думаю, что она леди Уислдаун, я так совсем не думаю! Но, даже если бы она была леди Уислдаун, разве это было бы так ужасно? Мне даже нравится леди Уислдаун.

– Да, Пенелопа, - резко сказал Колин, - это было бы так ужасно. Ее просто уничтожат.

– Я не думаю, что ее уничтожат.

– Конечно, ее уничтожат. Как ты думаешь, скольких людей обидела эта женщина за все эти годы.

– Я никогда не думала, что ты ненавидишь леди Уислдаун, - сказала Пенелопа.

– Я не ненавижу ее, - нетерпеливо сказал Колин, - Не имеет значение, ненавижу я ее или нет. Все вокруг ненавидят ее.

– Я не думаю, что это так. Они все покупают ее газету.

– Ну, конечно, они покупают ее газету! Все вокруг покупают ее проклятую газету.

– Колин!

– Прости, - проговорил он, но это совсем не звучало как извинение.

Пенелопа кивнула, принимая его извинения.

– Кто бы ни была эта леди Уислдаун, - сказал Колин, ткнув пальцев в ее сторону с такой интенсивностью, что она инстинктивно подалась назад, - Когда с нее сорвут маску, она будет не способна появляться в Лондоне.

Пенелопа деликатно откашлялась.

– Не думала, что ты так сильно волнуешься из-за мнения света.

– Я не волнуюсь, - возразил он, - Ну, хорошо, но, по крайней мере, не сильно. Любой, кто скажет тебе, что его абсолютно не волнует мнение света, лжец и лицемер.

Пенелопа подумала, что он действительно прав. Ее удивило, что он согласился с ней.

Кажется, всем мужчинам нравится притворяться, будто бы они самодостаточные личности, и не подвержены воздействию вредных привычек и мнений высшего света.

Колин наклонился вперед, его зеленые глаза загорелись дьявольским огнем.

– Сейчас речь идет не обо мне, Пенелопа, речь идет об Элоизе. Если ее выбросят из общества, жизнь ее будет поломана.

Он снова сел на стул, но все его тело просто излучало напряжение.

– Не говоря о том, как это отразиться на моей матери.

Пенелопа выдохнула.

– Я действительно думаю, что ты расстраиваешься раньше времени, и непонятно из-за чего, - сказала она.

– Я надеюсь, ты права, - ответил он, закрывая глаза.

Он не был точно уверен, когда он начал подозревать, что его сестра могла бы быть леди Уислдаун. Возможно, после того, как леди Данбери сделала свое сенсационное заявление. В отличие от большинства людей в Лондоне, Колин никогда особо не интересовался настоящей личностью леди Уислдаун. Ее колонка была довольно интересна, и он, конечно, читал ее, как и все вокруг, но, по его мнению, леди Уислдаун была просто… леди Уислдаун, и это все, кем она была.

Но наглость леди Данбери заставила его думать, а, как и все остальные Бриджертоны, когда его разумом завладела навязчивая идея, он уже не был способен думать ни о чем другом. Так или иначе, ему на ум пришло то, что у Элоизы был очень подходящий характер и способности, чтобы написать такую колонку, и прежде, чем он смог убедить себя, что он рехнулся, он увидел ее пальцы, заляпанные чернилами. С того момента, он был близок к сумасшествию, неспособный думать ни о чем другом, кроме возможности того, что у Элоизы была своя тайная жизнь.

Он не знал, что его больше раздражало - то, что Элоиза могла бы быть леди Уислдаун, или то, что она сумела скрывать это от него в течение десяти лет.

Раздражение вызывал тот факт, что он был обманут свое сестрой. Ему всегда нравилось думать, что он умнее, чем она.

Но, ему следует сосредоточится на настоящем. Потому что, если его подозрения верны, то что еще остается делать со скандалом, который непременно разразится, когда откроется кто она.

А это, скорее всего, откроется. Против всего Лондона, жаждущего заполучить обещанную тысячу фунтов, у леди Уислдаун нет никаких шансов.

– Колин! Колин!

Он открыл глаза, задаваясь вопросом, как долго звала его Пенелопа по имени.

– Я действительно думаю, что тебе нужно прекратить волноваться об Элоизе, - сказала она. - В Лондоне сотни и сотни народу. Леди Уислдаун вполне может быть кем-то из них. Благодаря твоей способности детализировать, - она помахала пальчиками, чтобы напомнить ему об заляпанных чернилами пальцах Элоизы. - Ты сам мог бы быть леди Уислдаун.

Он посмотрел на нее довольно снисходительно.

– Исключая одну маленькую деталь - я отсутствовал в Лондоне большую часть времени.

Пенелопа проигнорировала его сарказм.

– Ты достаточно хороший писатель, чтобы вынести это.

Колин собирался было сказать что-нибудь забавное и не слишком грубое, в ответ на ее слабые аргументы, но правда была в том, что он был втайне сильно очарован ее словами ‘хороший писатель’.

И все что он смог сделать - это просто сидеть и глупо улыбаться немного чокнутой улыбкой.

– C тобой все в порядке? - поинтересовалась Пенелопа.

– Просто отлично, - ответил он, моментально приходя в себя, и стараясь придать своему лицу более нормальное выражение. - Почему ты спросила.

– Поскольку, ты внезапно стал выглядеть довольно неважно. Словно у тебя головокружение.

– Я в порядке, - проговорил он, возможно немного громче, чем это было необходимо. Я просто подумал о скандале.

Она издала осуждающий вздох, который раздражал его, потому что он не видел причины, по которой она могла бы почувствовать себя такой нетерпеливой с ним.

– Какой скандал? - спросила она.

– Который произойдет тогда, когда откроется, кто она, - произнес он.

– Она не леди Уислдаун! - настаивала она.

Колин резко выпрямился на стуле, его глаза засветились новой идеей.

– Знаешь, - сказал он, довольно напряженным голосом, - Не имеет значение, является ли она леди Уислдаун или нет.

Пенелопа тупо уставилась на него в течение нескольких секунд, затем пробормотала:

– Ну, где же еда. Я должно быть немного не в себе. Разве мы не провели последние десять минут, положительно сходя с ума, пытаясь узнать, кто она?

Словно в ответ на реплику, в комнату вошел Бриарли с тяжело нагруженным подносом. Пенелопа и Колин в молчании смотрели, как дворецкий раскладывал закуски.

– Не хотели бы вы, чтобы я разложил вам все по тарелкам? - спросил он.

– Нет, все в порядке, - быстро сказала Пенелопа. - Мы сможем справиться сами.

Бриарли кивнул, и как только разложил столовые приборы, и наполнил два стакана лимонадом, вышел из комнаты.

– Послушай меня, - сказал Колин, вскакивая на ноги, и прикрывая дверь так, чтобы дверь легко касалась дверного проема (но при этом технически оставалась открытой, чтобы нельзя было придраться к правилам приличия).

– Разве ты не хочешь что-нибудь поесть? - спросила Пенелопа, держа тарелку перед собой и заполняя ее различными мелкими закусками.

Он схватил кусок сыра, съел его в два, довольно неделикатных, укуса, затем продолжил:

– Даже если Элоиза не является леди Уислдаун - хотя, я все же думаю, это именно она - это не имеет значения. Потому что если я подозреваю, что она леди Уислдаун, то найдутся такие, которые ее так же будут подозревать.

– Ты так считаешь?

Колин понял, что протягивает вперед руки, и остановил их прежде, чем успел схватить ее за плечи и хорошенько потрясти.

– Это не имеет значения! Разве ты не понимаешь! Если кто-нибудь укажет пальцем в ее сторону, она будет погублена.

– Нет, - сказала Пенелопа, казалось, прилагая большие усилия, чтобы разжать зубы, - она будет погублена, если только она, и в самом деле, леди Уислдаун!

– Как ты сможешь доказать это? - спросил Колин, вышагивая туда-сюда. - Как только пойдут слухи, ущерб будет уже нанесен. Они дальше развиваются уже сами.

– Колин, у тебя напрочь исчез здравый смысл еще пять минут назад.

– Нет, ты дослушай меня, - он повернулся лицом к ней, и был захвачен чувством такой силы, что не смог бы отвести глаз от ее лица, даже если бы вокруг рушился дом.

– Предположим, я скажу всем, что я совратил тебя.

Пенелопа замерла.

– Ты была бы погублена навсегда, - продолжал он, приседая на корточки, возле края софы, так чтобы их лица находились на одном уровне.

– Не имело бы значения то, что мы даже не целовались. Это, моя дорогая Пенелопа, и есть сила слова.

Она выглядела застывшей, лицо ее сильно покраснело.

– Я… я не знаю, что сказать, - запнувшись, пробормотала она.

И затем произошла самая причудливая вещь в его жизни. Он внезапно понял, он тоже не знает, что сказать. Он совсем забыл о слухах и силе слова, обо всей этой ерунде, единственной вещью, о которой он мог думать в тот момент, это о поцелуе и… И - И.

Великий Боже, он хотел поцеловать Пенелопу Физеренгтон. Пенелопу Физеренгтон!

Он мог сказать - это то же самое, что поцеловать сестру.

Кроме одного - он украдкой бросил на нее взгляд; она выглядела необыкновенно привлекательной, и он удивился, как же он раньше не замечал, что она не его сестра, и к тому же довольно привлекательная молодая женщина.

Она определенно не была его сестрой.

– Колин? - его имя, шепотом слетело с ее губ, ее глаза восхитительно мигали и одурманивали, как это могло случиться, что он до сих пор не заметил, какого интригующего оттенка они были?

Как расплавленное золото возле зрачка. Он никогда не видел ничего, подобного этому, хотя он ее видел сотни раз до этого.

Он встал - внезапно, шатаясь, словно пьяный. Лучше всего, если они не будут на одном и том же уровне. Было гораздо труднее отсюда смотреть в ее глаза.

Она тоже встала.

Проклятье!

– Колин? - голос ее звучал едва слышно. - Могу я попросить тебя об одном одолжении?

Можно назвать это мужской интуицией, можно назвать это безумием, но очень настойчивый голос, внутри него кричал, что, чего бы она ни хотела, это была очень плохая идея.

Но, он, однако, был идиотом.

Он точно, им был, поскольку, он сначала почувствовал, как двигаются его губы, затем услышал голос, ужасно похожий на его собственный: - Конечно.

– Ты не хотел бы -

Просто фраза. Но он уже испугался.

– Ты не хотел бы поцеловать меня?


Глава 9

<p>Глава 9</p>

Каждую неделю, кажется, имеется приглашение, которое желаннее всех остальных, а приз этой недели - получить приглашение к графине Максфилд, которая устраивает грандиозный бал в ночь на понедельник.

Леди Максфилд не частая гостья здесь в Лондоне, но она очень популярна, так же как и ее муж. Ожидается, что довольно много холостяков придут на этот бал, включая мистера Колина Бриджертона (если конечно, он не заболел от истощения после четырех дней, проведенных с десятью внуками Бриджертонов), виконта Барвика и мистера Майкла Анстрадер-Уэзерби.

Ваш автор ожидает, что много достойных и не состоящих в браке молодых леди захотят посетить этот бал, после публикации этой колонки.

Светская хроника Леди Уислдаун, 16 апреля 1824

Его жизнь закончилась.

– Что? - спросил он, зная, что моргает, как сумасшедший.

Ее лицо приобрело более глубокий оттенок темно-красного цвета, чем было вообще возможно, и она быстро отвернулась.

– Ничего, - пробормотала она, - Забудь, все, что я сказала.

Колин подумал, что это очень хорошая идея.

Но затем, только он успел подумать, что все вернется на круги своя (или, по крайней мере, он смог бы притворяться, что все вернулось на круги своя), она резко повернулась обратно, глаза ее горели таким страстным огнем, что он удивился, и немного испугался.

– Нет, я не собираюсь забыть это, - закричала она, - Я всю свою жизнь провела, забывая и то, и это, никогда и никому не говоря, что я действительно хочу

Колин попытался что-нибудь сказать, но для него быстро стало ясно, что он не может вымолвить ни слова. В любую минуту, сейчас он умрет. Он был уверен в этом.

– Это не будет означать, - сказала она, - Это ничего не будет значить, и я никогда не буду ожидать от тебя из-за этого, но я могу завтра умереть, и -

– Что?

Ее глаза были огромными и трогательными, и молили, и -

И он почувствовал, как его решение убежать тает.

– Мне двадцать восемь лет, - сказала она тихо и грустно. - Я всего лишь старая дева, и меня никогда не целовали.

– Пере…пере…перес…

Он знал, что он всегда знал, что говорить; и он был уверен, что был совершенно членоразделен несколькими минутами ранее. Но сейчас, он казался неспособным произнести ни одного слова.

А Пенелопа продолжала говорить, ее щечки, восхитительно розовые, и ее губы двигались так быстро, что он не мог не спрашивать себя, на что это будет похоже, когда они прикоснуться к его коже, его шее, плечам и… другим местам.

– Я собираюсь быть старой девой и в двадцать девять, - сказала она, - Я буду старой девой и в тридцать. Я могу умереть завтра, и -

– Ты не собираешься завтра умирать! - каким-то образом, к нему снова вернулся голос.

– Но я могу! Я могу, и это убивает меня, потому что -

– Ты бы уже была мертва, - проговорил он, думая, что его голос звучит довольно странно и бесплотно.

– Я не хочу умереть, не попробовав хотя бы один поцелуй, - в конце концов, закончила она.

Колин мог придумать сотни причин, почему целовать Пенелопу Физеренгтон, было очень плохой идеей, первая была в том, что он по настоящему хотел ее поцеловать.

Он открыл рот, надеясь, что у него будет внятная и понятная речь, но не было ничего, лишь звуки дыхания слетали с его губ.

И затем Пенелопа сделала одну вещь, незамедлительно сломавшую, всю его оборону.

Она посмотрела глубоко ему в глаза и тихо прошептала одно простое слово:

– Пожалуйста.

Он пропал.

Было что- то душераздирающее в ее глазах, когда она смотрела на него, словно она могла умереть, если он не поцелует ее. Умереть не от разочарования, не от смущения. В ее глазах было что-то такое, что казалось, словно он питал ее душу, и заполнял ее сердце.

И Колин не смог вспомнить никого, кто бы так горячо нуждался в нем.

Это покорило его.

Это заставило его хотеть ее с такой интенсивностью, что бриджи стали ему немного тесноваты. Он посмотрел на нее, и так или иначе, он не увидел женщины, которую видел много раз до этого. Она изменилась. Она вся светилась изнутри. Она была зовущей сиреной, богиней, и он задавался вопросом, почему никто не заметил этого прежде.

– Колин? - прошептала она.

Он сделал шаг вперед - всего лишь полшага, но это оказалось достаточно, чтобы, когда он прикоснулся к ее подбородку и приподнял ее голову, ее губы были не дальше дюйма от его рта.

Их дыхание смешалось, а воздух становился все горячее и тяжелее. Пенелопа задрожала - он мог чувствовать это своими пальцами, но он не был уверен в том, что сам не дрожит.

Он полагал, что он скажет что-нибудь легкое и веселое, что-нибудь соответствующее его репутации беспечного и бесшабашного члена общества. Что-то похожее на: “Для тебя все что угодно” или “Каждая женщина заслуживает, по крайней мере, один поцелуй”.

Но как только, он сократил дистанцию между ними, он осознал, что никакие слова не смогут выразить интенсивности момента.

Нет слов для страсти. Нет слов для желания.

Не было слов, которые могли описать божественность момента.

И таким образом, днем в ничем ни примечательную пятницу, в самом центре Мэйфер в тихой гостиной на Маунт-стрит, Колин Бриджертон поцеловал Пенелопу Физеренгтон.

И это было великолепно.

В первый раз его губы мягко коснулись ее губ, но не потому, что он пытался быть нежным, хотя если бы он в тот момент был в состоянии подумать об этих вещах, возможно бы, так с ним и случилось; ведь это ее первый поцелуй, и это должно быть почтительно и красиво, так как каждая девочка мечтает об этом, когда ложится спать.

Правда заключалась в том, что в момент поцелуя Колин совсем об этом не думал. Фактически, он почти ни о чем не думал, а точнее просто не способен был думать. Его поцелуй был мягким и нежным, потому что он был сильно удивлен тем, что он все-таки целует ее. Он знал ее долгие годы, но никогда прежде даже не думал о прикосновении их губ. Но теперь, возможно, он бы не позволил ей уйти, даже если бы огни ада стали лизать их ноги. Он мог только верить в то, что он делал - или что он хотел сделать с такой проклятой силой.

Это был не тот поцелуй, который возникает, благодаря тому, что кто-то из них поддался страсти, или возбуждению, или гневу, или желанию. Это был медленный поцелуй, поцелуй изучения и исследования - как для Пенелопы, так и для Колина.

И он узнавал, что все, что до этого он знал о поцелуях, было ерунда.

Все остальное до этого, было непонятными прикосновениями губ, и могло быть выражено ничего не значащими бессмысленными словами.

Это же был Поцелуй.

Что- то было еще в их прикосновении, отчего он мог слышать и чувствовать ее дыхание в одно и тоже время. Что-то, что позволяло ей стоят перед ним, и в то же время, он мог чувствовать удары ее сердца через ее кожу.

Было что- то необычное в том факте, что он знал, это ее дыхание, это удары ее сердца.

Колин передвинул губы немного левее, до тех пор, пока он не прижался губами к уголку ее рта, нежно щекоча место, где соединялись ее губы, его язык опустился и обследовал контуры ее рта, впитывая сладковато-соленный вкус ее сущности.

Это был больше, чем поцелуй.

Его руки, находившиеся на ее спине, нажимали на нее, ласкали ткань ее платья. Он мог чувствовать жар под кончиками его пальцев, просачивавшийся сквозь муслин, рождавшийся в мускулах ее спины.

Он тянул ее к себе, тянул все ближе, ближе, пока их тела не были вжаты одно в другое. Он мог чувствовать ее по всей длине, и это еще больше распаляло его.

Он наливался силой, и он хотел ее - Боже, как он хотел ее.

Его рот становился все более настойчивым, и его язык бросился вперед, подталкивая ее, до тех пор, пока ее губы не раскрылись. Он проглотил, сорвавшийся с ее губ мягкий стон согласия, затем проник дальше, чтобы попробовать ее. Она была сладкой, и немного кисловатой из-за лимонада, и она также опьяняла, как отличный бренди, и Колин начал сомневаться в своей способности остаться на ногах.

Он перемещал руки по ее телу, медленно, чтобы не пугать ее.

Она была мягкая, соблазнительная, и пышная, именно там, где и должна быть пышной, по его мнению, женщина. Ее бедра были изумительны, низ совершенным, а ее груди…Боже, ее груди буквально со всей силой прижимались к его телу.

Его ладони испытывали сильный зуд, накрыть их, и он вынудил руки оставаться там, где они были (скорее наслаждающимися на ее спине, так что это была не особо большая жертва от них). Кроме факта, который он внезапно осознал, заключавшегося в том, что он не может ощупывать груди молодой невинной леди посередине ее гостиной, у него появилось довольно болезненное подозрение, что если он прикоснется к ней таким образом, он полностью потеряет себя.

– Пенелопа, Пенелопа, - бормотал он, удивляясь, почему ее имя, было таким вкусным на его губах.

Он алчно жаждал ее, такую горячую и одурманенную страстью. И он отчаянно хотел, чтобы она ощущала то же самое. Она чувствовала себя превосходно в его руках, но к этому моменту, она не никак не реагировала в ответ на его действия. О, она трепетала в его руках, и открывала свой ротик, чтобы приветствовать его сладкое вторжение, но кроме этого, она ничего не делала.

И все же, по ее затрудненному дыханию, и участившимся ударам ее сердца, он знал, что она была возбуждена.

Он отклонился на несколько дюймов назад так, чтобы он смог коснуться ее подбородка и приподнять ее голову так, чтобы ее лицо было напротив его. Ее веки трепетали, открывая глаза, ошеломленные страстью, полностью соответствуя ее губам, немного приоткрытым, мягким, и распухшим от его поцелуев.

Она была прекрасна. Крайне, совершенно, трогательно прекрасна. Он не знал, как он мог не замечать этого все прошедшие годы.

Неужели мир населен одними слепыми или тупыми мужчинами?

– Ты тоже можешь меня поцеловать, - прошептал он, наклоняя голову, и легко касаясь своим лбом ее лба.

Она ничего не сделала, лишь усердно заморгала.

– Поцелуй, - пробормотал он, на мгновение снова опуская свои губы на ее, - предназначен для двух человек.

Ее руки переместились на его плечи.

– Что я должна делать? - прошептала она.

– Все, что ты захочешь сделать.

Медленно, словно проверяя, она провела рукой по его лицу. Ее пальцы легко пробежали по его щеке, скользнули по линии челюсти, и убежали прочь.

– Спасибо, - прошептала она.

Спасибо?

Он хотел еще.

Неверно было так сказать. На самом деле, он не хотел, чтобы она благодарила его за поцелуй. Это заставило его почувствовать себя виноватым.

И мелочным.

Словно это было сделано из жалости. Самое худшее, что он знал, что если бы это случилось несколькими месяцами ранее, то это точно было бы сделано из жалости.

Что, черт возьми, в таком случае можно сказать о нем?

– Не благодари меня, - сказал он грубо, отодвигаясь назад так, чтобы они больше не прикасались.

– Но -

– Я же сказал, не благодари меня, - резко повторил он, отворачиваясь от нее, словно он больше не мог переносить ее вида, хотя правда была в том, что он больше не мог переносить самого себя.

И это было самой проклятой вещью, правда, он не был уверен почему. Отчаянно грызущее чувство - было чувством вины? Потому что он не должен был ее целовать? Потому что ему не должно было это понравиться?

– Колин, - сказала она, - Не злись на самого себя.

– Я не злюсь, - резко ответил он.

– Я попросила тебя поцеловать меня. Я фактически вынудила тебя -

Это, был безошибочный способ заставить мужчину почувствовать себя мужчиной.

– Ты не вынуждала меня, - рявкнул он.

– Нет, но -

– Ради Бога, Пенелопа, хватит!

Широко открыв глаза, она отодвинулась от него. - Прости, - прошептала она.

Он посмотрел вниз на собственные руки. Они дрожали. Он мучительно прикрыл глаза.

Почему, ну почему, он чувствовал себя такой задницей?

– Пенелопа…, - начал он.

– Нет, все в порядке, - быстро сказала он, - Ты не должен ничего говорить.

– Нет, я должен.

– Я хочу, чтобы ты ничего не говорил.

Сейчас она выглядела спокойно и с чувством собственного достоинства. Что заставило его почувствовать себя еще хуже. Она стояла перед ним, скромно сложив руки на груди, и опустив глаза на пол.

Она, должно быть, думала, что он поцеловал ее из жалости.

А он был подлецом, потому что небольшая его часть хотела, чтобы она так думала. Поскольку, если она так думала, то, возможно, он бы смог убедить себя, что это правда, и им двигала лишь жалость и ничего больше.

– Я должен уйти, - сказал он тихо, но его голос прозвучал необычайно громко в тишине комнаты.

Она не пыталась остановить его. Он направился к двери.

– Я должен уйти, - сказал он снова, хотя ноги его напрочь отказывались двигаться.

Она кивнула.

– Я не, - начал он говорить, затем, словно испугавшись слов, слетевших с языка, замолчал, резко повернулся и направился к двери.

Но Пенелопа, конечно, окликнула его - она не могла его не окликнуть - Ты не что?

А он не знал, что ей сказать, поскольку то, что он начал говорить, было: “Я не целовал тебя из жалости”.

Если он хотел, чтобы она знала это, если он хотел убедить себя в этом, это могло значить лишь то, что ему необходимо было ее хорошее мнение о нем, что могло означать, лишь одно -

– Я должен идти, - выпалил он, совсем отчаявшись, и думая, что лишь немедленный уход от нее, был единственным способом прервать его мысли, бегущие по такой опасной дорожке.

Он сократил расстояние до двери, немного задержался у нее, словно ожидая, что она что-нибудь скажет, позовет его, что-нибудь сделает.

Но она ничего не сделала.

И он ушел.

И он еще никогда не испытывал к себе такого огромного отвращения.

Колин был в крайне плохом настроении, когда вернулся домой, и обнаружил лакея с запиской от матери с просьбой навестить ее. К тому же, он еще не пришел в себя, после посещения Пенелопы.

Проклятье! Кажется, она снова будет строить свои планы, и будет докучать ему с просьбами жениться. Обычно все такие ее записки, в итоге, заканчивались разговорами о женитьбе. А сейчас, он был совсем не в том настроение, чтобы спокойно говорить с матерью на эту тему.

Но она была его матерью. И он любил ее. А это означало, что он не может ее игнорировать. Таким образом, ворча и проклиная все на свете, он скинул ботинки и пальто и зашел к себе в кабинет.

Он жил в Блюмсбари, не в самой фешенебельной части города, по мнению аристократии, хотя Бедфорд-сквер, где он заключил арендный договор на небольшой элегантный домик с террасой, была местом довольно высококлассным и респектабельным.

Колину даже нравилось жить в Блюмсбари, где его соседями были доктора, адвокаты и ученые, люди, которые занимались своим делом, а не посещали бал за балом. Он не был готов пустить в оборот свое наследство и стать торговцем - в конце концов, довольно неплохо было носить имя Бриджертон - но что-то стимулирующее было в наблюдении за жизнью работающих людей: торговцев, ежедневно говорящих о своем деле; адвокатов, направляющихся на восток, к зданию главного суда; докторов, идущих на север в Портленд плэйс.

Было бы достаточно просто проехать в экипаже через город, он совсем недавно вернулся в конюшни, после визита Колина к Физеренгтонам.

Но Колин чувствовал потребность в свежем воздухе, не говоря о сильном желании, выбрать самый долгий способ добраться до дому Номер Пять.

Если уж его мать намеривалась прочитать ему еще одну лекцию о преимуществах и достоинствах брака, сопровождаемую долгими описаниями каждой приемлемой мисс в Лондоне, пусть тогда, черт подери, подождет его подольше.

Колин прикрыл глаза и простонал. Его настроение было хуже, чем он предполагал, если он осмелился ругаться на мать, к которой он (да и вообще, все Бриджертоны) чувствовал самое глубокое уважение и привязанность.

Это была вина Пенелопы.

Нет, это была вина Элоизы, подумал он, стиснув зубы. Лучше обвинить ее.

Нет - он резко опустился в кресло, за письменным столом, и простонал - это его вина.

Раз он в плохом настроении, раз он хочет свернуть чью-нибудь шею - это была полностью его вина и виноват в этом лишь он один.

Он не должен был целовать Пенелопу. Это не означало, что он не хотел ее поцеловать, даже не осознавая это, задолго до того, как она упомянула о поцелуе.

И все же, он не должен был целовать ее. Хотя, когда он толком об этом поразмыслил, он так и не понял, почему он не должен был целовать ее.

Он встал, подошел к окну, и, опустив голову, коснулся лбом стекла. Бедфорд-сквер был тих и спокоен, лишь несколько мужчин прогуливались по тротуару

Они выглядели, как рабочие, возможно, это именно они работают на строительстве нового музея, которые строится на востоке (Поэтому Колин выбрал себе дом в западной части, строительство обещало быть довольно шумным).

Его взгляд скользнул на север, и остановился на статуе Чарльза Джеймс Фокса. Это был человек, имевший цель в своей жизни. Он вел за собой либералов, или как их еще называли партию Вигов в течение многих лет.

Он не всегда и не всем нравился, правда, в это лишь верили старое поколение. Колин задумался о том, что значение слов ‘нравится всем’, слишком преувеличено. Вот взять к примеру его, человека, который всем нравится и все его обожают, а теперь посмотрите на него - расстроенный, недовольный, ворчливый и готовый наброситься на любого, кто встанет у него поперек дороги.

Он вздохнул, оттолкнулся от оконной рамы рукой, и выпрямился. Ему необходимо выходить уже сейчас, особенно если он собирается пройтись пешком до Мэйфер. Хотя, по правде сказать, отсюда до района Мэйфер было не особо далеко. Скорее всего, не более тридцати минут, если он будет идти оживленным шагом (он всегда так делал), и если тротуары не будут переполнены медлительными людьми. Для большинства аристократов это была слишком долгая прогулка, если только они не ходили за покупками или модно прогуливались в парке. Но Колин почувствовал необходимость освежить голову и прийти в себя.

Его удача в тот день подвела его, и когда он достиг пересечения Оксфорд-стрит и Регент-стрит, первые капли дождя начали танцевать перед его лицом. К тому времени, когда он свернул с Ганновер-стрит на Сайнт-джордж-стрит, дождь уже усердно поливал землю. А так как он был довольно близко к Брутон-стрит, было бы смешно окликать наемный экипаж, и проделывать на нем оставшуюся часть пути.

Таким образом, он продолжил идти пешком.

Через минуту или около того, его раздражение, хотя дождь все продолжал лить, постепенно исчезло. Дождь был теплый, ему не было холодно, а большие мокрые капли дождя, попадающие на него, он воспринимал почти, как покаяние.

И он подумал, что, возможно, это именно то, что он заслужил.

Дверь дома матери, открылась прежде, чем он ступил на последнюю ступеньку крыльца; Викхэм должно быть ждал его.

– Могу я предложить полотенце? - словно нараспев, проговорил дворецкий, протягивая ему большую белую ткань.

Колин взял его, удивляясь, как Викхэм мог догадаться приготовить полотенце для него. Он не мог знать, что Колин будет достаточно глупым, чтобы пойти пешком в дождь.

Не в первый раз, голову Колина посетила мысль, что дворецкие, должно быть, обладают какими-то необычными мистическими силами. Возможно, это было требование к их работе.

Колин с помощью полотенца вытер волосы, чувствую некоторую боязнь по отношению к Викхэму, который, несомненно, обладал этими силами и ожидал появление Колина еще за полчаса, до того, как тот пришел в дом.

– Где, мама? - спросил Колин.

Губы Викхэма сжались, и он многозначительно посмотрел вниз на ноги Колина, возле которых появились небольшие лужицы.

– Она в кабинете, - ответил он, - Но, сейчас, она разговаривает с вашей сестрой.

– С которой? - спросил Колин, сияя солнечной улыбкой, пытаясь досадить Викхэму, который, несомненно, пытался досадить ему, не упоминая имя его сестры.

Как можно просто сказать “ваша сестра” кому-то из Бриджертонов, и ожидать, что он поймет о ком идет речь.

– С Франческой.

– Ах, да. Она скоро снова возвращается в Шотландию, не так ли?

– Завтра.

Колин вернул полотенце обратно Викхэму, который взял его с таким видом, словно полотенце было мерзким насекомым.

– Я тогда не буду ее беспокоить. Просто дай ей знать, что я здесь, когда она закончит с Франческой.

Викхэм кивнул.

– Вы не хотели бы сменить одежду, мистер Бриджертон? Я думаю, у нас остались некоторые предметы одежды вашего брата Грегори, лежащие в его комнате.

Колин улыбнулся. Грегори заканчивал последний триместр в Кембридже. Он был на одиннадцать лет моложе Колина, и было довольно трудно думать в то, что они действительно, могли бы поменяться одеждой. Но пора признать тот факт, что его маленький брат вырос.

– Отличная идея, - произнес Колин.

Он взглянул на свой промокший рукав пальто.

– Я оставлю его здесь, чтобы его почистили, и потом заберу его.

Викхэм кивнул, затем проговорил:

– Как пожелаете, - и исчез в неизвестном направлении.

Колин шел по коридору, когда услышал звук открываемой двери. Повернувшись, он увидел, что это была Элоиза.

Ее он совсем не хотел сейчас видеть. Она тут же напомнила ему во всех подробностях его визит к Пенелопе.

Их беседу. Их поцелуй. Особенно поцелуй.

И что еще хуже, он снова ощутил чувство вины.

– Колин, - сказала она, - Не понимаю, почему это ты пошел пешком.

Он пожал плечами.

– Мне нравится дождь.

Она серьезно изучала его, даже склонила голову набок, как она делала всегда, когда решала какую-то головоломку.

– У тебя сегодня довольно странное настроение.

– Я весь мокрый, Элоиза.

– Не надо на меня огрызаться, - фыркнула она, - Я не заставляла тебя идти пешком под дождем через весь город.

– Дождя не было, когда я выходил из дома, - вынужден был признаться он.

Было такое ощущение, что он вернулся в восьмилетний возраст.

– Я уверена, что небо было серое, - проговорила она.

Ясно, в ней тоже много чего осталось от восьмилетнего ребенка.

– Может, мы продолжим это обсуждение после того, как я переоденусь и высохну? - спросил он нетерпеливым голосом.

– Конечно, - ответила она, странно смотря на него, - Я подожду тебя прямо здесь.

У Колина заняло немало времени переодеться в одежду Грегори. И наибольшие трудности возникли с шейным платком, все же он был уже в годах. Затем, уверившись, что Элоиза уже скрипит зубами от нетерпения, вышел из комнаты.

– Я слышала, ты сегодня навещал Пенелопа, - тут же сказала она, без всякой преамбулы.

Это была совсем неуместная тема для разговора.

– Где это ты такое слышала? - осторожно спросил он.

Он знал, что его сестра и Пенелопа, очень близкие подруги, но не верил, что Пенелопа могла ей рассказать о его визите к ней.

– Фелиция рассказала Гиацинте.

– А Гиацинта рассказала тебе.

– Конечно.

– Кто-то, - проговорил Колин, - способствует распространению сплетен в нашем городе.

– Я с трудом верю, что это может вылиться в сплетню, - сказала Элоиза, - Если, конечно, ты не заинтересовался Пенелопой.

Если бы она говорила о какой-нибудь другой женщине, Колин ожидал бы, что она глянет на него искоса, прикидываясь скромной, и как бы говоря: Не так ли?

Но это была всего лишь Пенелопа, и даже Элоиза, будучи ее лучшей подругой и самым лучшим защитником, не могла представить себе, чтобы человек с репутацией и популярностью Колина заинтересовался бы женщиной с репутацией и популярностью (точнее ее отсутствием) Пенелопы.

Настроение Колина перешло из плохого в отвратительное.

– Так или иначе, - продолжала Элоиза, - полностью не замечая грозы, которая назревала в ее обычно веселом и общительном брате. - Фелиция рассказала Гиацинте, что Бриарли сказал ей, будто ты посещал Пенелопу сегодня днем. Мне стало интересно, с чего бы это?

– Это не твое дело, - произнес Колин, надеясь, что она оставит его в покое, но не веря в это.

Он сделал шаг по направлению к лестнице, тем не менее, надеясь на чудо.

– Это насчет моего день рождения, да? - предположила Элоиза, бросившись к нему, и загородив проход, так неожиданно, что один из его ботинков врезался в ее комнатную туфлю.

Он вздрогнула, но он ей даже не посочувствовал.

– Нет, это не насчет твоего дня рождения, - резко ответил он, - Твой день рождения будет лишь -

Он остановился. Проклятие!

– через неделю, - пробормотал он.

Она хитро улыбнулась. Затем, как если бы ее ум осознал нечто такое, чего не может быть, она приоткрыла рот в удивлении.

– Так, - продолжала она, вставая так, чтобы лучше загородить ему проход, - Если ты ходил туда не из-за моего предстоящего дня рождения - то нет ничего, что могло бы объяснить мне - Почему ты навещал Пенелопу?

– В этом мире не осталось ничего личного?

– Только, не в нашей семье.

Колин решил, что в данный момент, для него лучше всего принять свой обычный вид веселого человека, даже если он не чувствовал ничего весело. Поэтому он улыбнулся своей самой беспечной улыбкой, немного наклонил голову набок и спросил:

– Мне кажется, я слышу мамин голос, зовущий меня.

– Ничего такого я не слышала, - весело сказал Элоиза, - Что с тобой? Ты выглядишь очень странно.

– Я прекрасно себя чувствую.

– Я так не думаю. Ты выглядишь так, словно только что был у зубного врача.

Он пробормотал: - Как же приятно получать комплименты от своей семьи.

– Если ты не можешь довериться своей семье, - выстрелила она в него залпом, - То кому ты вообще можешь доверять?

Он облокотился на стену и скрестил руки:

– Я предпочитаю лесть честности.

– Нет, ты так не делаешь.

Господи, ему захотелось просто отшлепать ее. Он не делал этого с тех пор, ему было двенадцать. Его за это потом отхлестали ремнем. Это был единственный раз, когда отец поднял на него руку

– Чего я хочу, - сказал он, выгнув дугою бровь, - Так это немедленного прекращения этого разговора.

– Чего ты хочешь, - уколола его Элоиза, - Так это, чтобы я прекратила допытываться у тебя, почему ты ходил к Пенелопе Физеренгтон, но мы оба прекрасно знаем, что этого не произойдет.

И тогда он понял. Знание пришло изнутри, и проникло в его разум: его сестра - леди Уислдаун. Все кусочки сошлись. Не было никого более упрямого и настырного, кто мог бы - и желал бы - тратить все свое время, чтобы добраться до сути каждой последней сплетни и инсинуации.

Когда Элоиза хотела чего-нибудь, она не останавливалась до тех пор, пока, наконец, не заполучала то, что хотела. Это не относилось к деньгам и материальным ценностям. Для нее это было знание.

Ей нравилось все узнавать. Она колола, колола и колола до тех пор, пока ты сам ей не расскажешь все то, что ей захотелось узнать. Было чудом, что никто до сих пор, не понял кто она такая.

И словно из неоткуда, он проговорил:

– Мне нужно поговорить с тобой.

Он схватил ее за руку, и буквально втащил за собой в ближайшую комнату, которая, как это ни странно, оказалась ее собственной.

– Колин! - завопила она, безуспешно пытаясь вырвать руку из его хватки. - Что ты делаешь?!

Он закрыл дверь, повернулся к ней и воинственно скрестил руки, выражение его лица стало угрожающим.

– Колин? - голос ее прозвучал немного испугано.

– Я знаю, кем ты была до сих пор.

– Кем я была -

И затем, черт бы ее побрал, она начала смеяться.

– Элоиза! - прогрохотал он, - Я с тобой разговариваю!

– Ясно, - с трудом сумела она ответить.

Он с трудом сдерживался, сердито уставившись на нее.

Она хохотала. В конце концов, она проговорила:

– Что ты -

Но как только она посмотрела на него, даже притом, что она пыталась сдержаться, она снова расхохоталась.

Если бы она недавно, что-нибудь выпила, без тени юмора, подумал Колин, это давно бы вылилось у нее через нос.

– Что, черт подери, твориться с тобой?! - рявкнул он.

Это привлекло ее внимание. Он не знал, то ли это из-за тона его голоса, то ли из-за того, что он выругался, но она моментально успокоилась.

– На мой взгляд, - спокойно сказала она, - Ты слишком серьезен.

– По-твоему, я выгляжу так, словно рассказываю шутку?

– Нет, - ответила Элоиза, - Хотя ты сделал это в самом начале. Я сожалею, Колин, но тебе совсем не походит негодовать и вопить. Ты выглядел в точности, как Энтони.

– Ты -

– Фактически, - сказала она, несколько неосторожно, - Ты был похож на самого себе, пытающегося имитировать Энтони.

Он собирался удушить ее. Прямо здесь, в ее комнате в доме матери, он собрался совершить убийство собственной сестры.

– Колин? - нерешительно спросила она его, словно только сейчас заметила, что он перешел из состояния злости в состояние полной ярости.

– Садись, - он дернул головой в сторону стула. - Сейчас же.

– С тобой все в порядке?

– СЯДЬ! - заорал он.

И она села. С большой готовностью.

– Я не могу вспомнить, когда последнее время ты повышал голос, - прошептала она.

– Я не могу вспомнить, когда я последнее время имел вескую причину для этого.

– Что случилось?

Он решил, что стоит ей прямо сказать все.

– Колин?

– Я знаю, что ты леди Уислдаун.

– Чтооооооо?

– Нет смысла пытаться отрицать это. Я видел -

Элоиза подпрыгнула на ноги.

– За исключением того, что это абсолютная неправда!

Внезапно, он больше не чувствовал себя злым. Вместо этого, он почувствовал очень уставшим.

– Элоиза, я видел доказательство.

– Какое доказательство? - ее голос звучал недоверчиво. - Как может быть доказательство того, что неправда.

Он схватил ее за руку.

– Посмотри на свои пальцы.

Она посмотрела на свои руки. - А что с ними не так?

– Они заляпаны чернилами.

Ее рот широко открылся.

– И, из-за этого, ты пришел к выводу, что я леди Уислдаун?

– Почему тогда они такие?

– Ты никогда не пользовался гусиным пером?

– Элоиза… - в его голосе прозвучало предупреждение.

– Я не обязана говорить тебе, почему у меня пальцы в чернилах.

Он повторил ее имя еще раз.

– Я не обязана - запротестовала она, - Я не - ох, ну ладно, прекрасно, - она мятежно скрестила руки. - Я пишу письма.

Он посмотрел на нее с крайним недоверием.

– Я пишу письма! - протестовала она, - Каждый день. Иногда два раза в день, когда Франческа уезжает из Лондона. Я надежный корреспондент. Ты должен знать. Я даже писала письма с твоим именем на конверте, хотя, сомневаюсь, что они все до тебя дошли.

– Письма? - спросил он, его голос звучал недоверчиво и… высмеивал ее.

– Ради Бога, Элоиза, - произнес он, - Ты действительно думаешь, что я поверю? Кому, черт подери, ты пишешь так много писем?

Элоиза покраснела. По-настоящему, довольно сильно, покраснела.

– Это не твое дело.

Он был бы заинтриговался ее реакцией, если бы не был настолько уверен, что это она скрывается под личиной леди Уислдаун.

– Элоиза, - резко сказал он, - Кто поверит тебе, скажи ты ему, что ты пишешь письма каждый день? Я, конечно, не верю.

Она впилась в него взглядом. Ее темно-серые глаза вспыхнули от ярости.

– Меня не волнует, что ты думаешь, - сказала она очень низким голосом, - Нет, это неправда. Я просто в бешенстве оттого, что ты не можешь поверить мне.

– Ты не даешь мне возможности поверить тебе, - устало сказал он.

Она встала, подошла к нему, и ткнула его пальцем в грудь. Сильно.

– Ты мой брат, - буквально выплюнула она, - Ты должен верить мне без сомнений. Любить меня безоговорочно. Вот что, значит, быть одной семьей.

– Элоиза, - произнес он, ее имя прозвучало, как вздох.

– Не пытайся теперь оправдываться!

– Я не пытаюсь.

– Это еще хуже! - она подошла к двери, - Ты должен на коленях просить у меня прощение.

Он не думал, что сможет улыбнуться, но так или иначе, улыбка появилась на его лице.

– Сейчас, это точно не подходит к моему характеру, тебе так не кажется?

Она открыла рот, чтобы сказать еще что-нибудь, но звук который раздался, точно был не словом из английского языка. У нее получилось, что-то вроде: - Оо-оо-ох! - с очень сердитыми интонациями в голосе, затем она выбежала из комнаты, громко хлопнув за собой дверью.

Колин сел, ссутулившись, на стул, задаваясь вопросом, осознавала ли она, что оставляет его в своей собственной спальне.

Это ирония, размышлял он, была, возможно, единственным светлым моментом за весь скверный день.


Глава 10

<p>Глава 10</p>

Дорогой читатель!

С поразительно сентиментальным сердцем, пишу я эти строки. После одиннадцати лет ведения хроники событий и жизни высшего общества, Ваш автор откладывает свое перо в сторону.

Хотя, конечно, заявление леди Данбери явилось катализатором этого ухода, но, по правде сказать, вина не может быть возложена на плечи этой графини. Колонка становилась все более и более утомительной и скучной в последнее время, занимало меньше времени, чтобы написать, и возможно стала менее интересно для чтения. Ваш автор нуждается в замене. Понять это не так трудно. Одиннадцать лет - очень долгий срок.

И, фактически, недавнее возобновление интереса к личности Вашего автора, стало довольно тревожным фактом. Друзья идут против друзей, братья против сестер в бессмысленных попытках открыть эту почти неразрешимую тайну. Кроме того, это выслеживание становится все более опасным для общества. На прошлой неделе леди Блеквуд подвернула лодыжку, на этой неделе повреждения достались Гиацинте Бриджертон, которая немного поранилась на субботнем приеме у лорда и леди Ривердейл (не ускользнул от внимания Вашего автора тот факт, что лорд Ривердейл - племянник леди Данбери). Мисс Гиацинта должно быть кого-то подозревала из присутствующих, потому что она поранилась из-за падения в библиотеку, когда дверь резко открылась, а она в тот момент стояла, прижавшись ухом к двери.

Подслушивание под дверьми, упорное преследование мальчиков-разносчиков - и это лишь те пикантные кусочки, которые достигли ушей Вашего автора. До чего может дойти Лондонское общество? Ваш автор уверяет вас, дорогой читатель, что она никогда не подслушивала под дверью в течение одиннадцати лет своей карьеры. Все сплетни в этой колонке доставались честно, без всяких хитростей и других уловок, кроме острых глаз и ушей.

Я говорю: “Аревуар, Лондон!” Для меня было удовольствием служить тебе.

Светская хроника Леди Уислдаун, 19 апреля 1824

Что было неудивительно, весь разговор на балу у Максфилдов шел о леди Уислдаун.

– Леди Уислдаун ушла!

– Ты можешь в это поверить?

– Что я буду читать за завтраком?

– Как я узнаю, что произошло, если пропущу вечеринку?

– Мы теперь, никогда не узнаем, кто она!

– Леди Уислдаун ушла!

Одна женщина упала в обморок, чуть не головой ударившись об стол, резко и довольно непристойно осела на пол. По-видимому, она не читала утреннего выпуска леди Уислдаун, и таким образом, услышала новости впервые здесь на балу у Максфилдов. Ее быстро привели в чувство с помощью нюхательной соли, но затем она довольно быстро снова упала в обморок.

– Она мошенница, - пробормотала Гиацинта Бриджертон Фелиции Физеренгтон, они обе стояли в небольшой группе с вдовствующей леди Бриджертон и Пенелопой Физеренгтон. Пенелопа официально числилась дуэньей Фелиции, благодаря решению матери остаться дома из-за боли в желудке.

– Первый обморок был настоящим, - объяснила Гиацинта, - Любой скажет, что она довольно неуклюже упала. Но этот…, - она щелкнула пальцами в сторону леди на полу с отвращением, - Никто не падает обморок, словно балерина в балете. Даже та самая балерина.

Пенелопа, слышавшая всю беседу, так как Гиацинта находилась прямо слева от нее, спросила:

– Ты когда-нибудь падала в обморок? - продолжая смотреть на невезучую женщину, которая становилась все более активной с легким трепетанием ресниц, как только нюхательную соль снова поднесли к ее носу.

– Никогда! - ответила Гиацинта, без всякой гордости, - Обмороки существуют для мягкосердечных и для идиоток, - добавила она. - И если бы леди Уислдаун все еще писала, заметьте мои слова, она бы непременно написала то же самое в своей следующей колонке.

– Увы, больше некому будет замечать это, - ответила Фелиция с грустным вздохом.

Леди Бриджертон согласилась.

– Это просто конец эпохи, - сказала она, - Я чувствую себя, лишенной чего-то важного без нее.

– Ладно, такое ощущение, словно мы провели свыше восемнадцати часов без ее колонки, - Пенелопа почувствовала себя вынужденной указать на это, - Мы ведь получили ее колонку сегодня утром.

– Это вопрос принципа, - сказала леди Бриджертон с вздохом, - Если бы сегодня был обычный понедельник, я бы знала, что получу следующий отчет о нашем обществе в среду. Но сейчас…

Фелиция фактически засопела носом. - Сейчас, мы лишились этого.

Пенелопа повернулась к своей сестре, и посмотрела на нее с недоверием. - По-моему, ты слишком драматизируешь.

Напыщенное пожатие плеч Фелиции было достойно сцены: - Я? Я?

Гиацинта сочувствующе ее похлопала по плечу.

– Я не думаю так, Фелиция. Я чувствую то же самое, что и ты.

– Это всего лишь колонка сплетен, - сказала Пенелопа, оглядываясь вокруг себя, ища признаки здравомыслия в ее собеседницах.

Конечно, они должны понять, что мир не близок к завершению, из-за того леди Уислдаун решила закончить свою карьеру.

– Ты, конечно права, - сказала леди Бриджертон, выдвигая вперед подбородок, и немного поджимая губы, что, как предполагалось, должно придать лицу выражение практичности.

– Спасибо за то, что была голосом нашего рассудка в нашей небольшой компании.

Но затем, казалось, опровергая сама себя, она проговорила:

– Но должна признаться, я привыкла к ее присутствию поблизости. Кто бы она ни была.

Пенелопа решила, что вполне пришло время сменить тему:

– А где Элоиза?

– Боюсь, она заболела. Сильная головная боль, - ответила леди Бриджертон, немного нахмурившись, из-за чего ее лицо скривилось. - Она испытывает головные боли уже почти неделю. Я начинаю беспокоиться о ней.

Пенелопа бесцельно смотрела на подсвечник, висевший на стене, но ее внимание тут же привлекли слова леди Бриджертон.

– Я надеюсь, ничего серьезного?

– Ничего серьезного, - ответила Гиацинта, прежде чем ее мать успела открыть рот. - Элоиза никогда не болеет.

– Что заставляет меня волноваться еще сильнее, - вставила леди Бриджертон, - Элоиза уже давно нормально не питалась.

– Это неправда, - сказала Гиацинта. - Прямо сегодня днем, Викхэм заносил в ее комнату очень тяжелый поднос. Булочки и яйца, а также, думаю, я чувствовала аромат жареной курицы.

Она приподняла бровь, не обращаясь ни к кому конкретно. - А когда Элоиза выставила поднос в коридор, он уже был пустой.

Гиацинта Бриджертон, подумала Пенелопа, обладает удивительно острым зрением.

– Она просто в плохом настроении, - продолжала Гиацинта, - С тех пор, как она поссорилась с Колином.

– Она поссорилась с Колином? - переспросила Пенелопа, от ужасного предчувствия у нее скрутило живот. - Когда?

– Где-то на прошлой неделе, - ответила Гиацинта.

КОГДА? - захотелось закричать Пенелопе, но выглядело бы очень странно, если бы она начала выпытывать точный день. Была ли это пятница? Была ли их ссора именно в этот день?

Пенелопа всегда будет помнить, что ее первый и, скорее всего, единственный поцелуй произошел в пятницу.

Странно все это было. Она всегда хорошо помнила дни недели.

Она встретила Колина в понедельник.

Она поцеловалась ним в пятницу.

Двенадцать лет спустя.

Она вздохнула, это казалось чистой патетикой.

– Что-то не так, Пенелопа? - спросила ее леди Бриджертон.

Она посмотрела на мать Элоизы. Ее голубые глаза светились добротой, и были заполнены участием, и было что-то такое в том, как она склонила голову, глядя на Пенелопу, отчего той захотелось заплакать.

Она становиться чересчур эмоциональной в последние дни. Готова плакать просто из-за наклона чьей-то головы.

– Со мной все хорошо, - ответила она, надеясь, что ее улыбка никому не покажется странной. - Я просто волнуюсь за Элоизу.

Гиацинта фыркнула.

Пенелопа решила, что она должна как можно скорее бежать отсюда. Все эти Бриджертоны - хорошо, две из трех, по крайней мере - заставляли ее все время думать о Колине.

Что она и делала, ежеминутно, последние три дня. Но тогда, она была наедине с собой, и могла спокойно вздохнуть или застонать, или проворчать в адрес ее сердечной привязанности.

Но, сегодня, видна был очень счастливый день для нее, подумала Пенелопа, услышав голос леди Данбери, зовущий ее (Во что, только превратился ее мир, если она считала себя удачливой, когда ее звал к себе в уголок, самый едкий язык Лондона?).

Но леди Данбери обеспечивала ее отличным поводом, чтобы покинуть ее текущий квартет четырех леди, и, кроме того, она пришла к странному выводу, что ей, действительно, нравиться леди Данбери.

– Мисс Физеренгтон! Мисс Физеренгтон!

Фелиция тут же сделала шаг назад.

– Я думаю, она имеет в виду тебя, - быстро прошептала она.

– Ну, конечно, она зовет меня, - сказала Пенелопа с небольшим высокомерием. - Я считаю леди Данбери своей хорошей подругой.

Глаза Фелиции широко открылись от сильного изумления и небольшого испуга.

– Ты что?

– Мисс Физеренгтон, - произнесла леди Данбери, ударяя своей тростью на расстоянии около дюйма от ноги Пенелопы, как только подошла к ней.

– Не ты, - сказала она Фелиции, хотя, Фелиция всего лишь пыталась вежливо улыбаться, глядя на приближение графини.

– Ты, - проговорила она, обращаясь к Пенелопе.

– Э-э… Добрый вечер, леди Данбери, - сказала Пенелопа, думая, что это наиболее подходящие слова, учитывая обстоятельства.

– Я искала тебя весь вечер, - возвестила леди Данбери.

Пенелопа немного удивилась. - Вы искали меня?

– Да. Я хотела поговорить с тобой о последней колонке леди Уислдаун.

– Со мной?

– Да, да с тобой, - проворчала леди Данбери, - Я была бы просто счастлива поговорить с кем-нибудь еще, если бы ты смогла бы мне найти здесь человека, имеющего хотя бы половину мозгов.

Пенелопа подавила смешок, чуть было не вырвавшийся у нее, после реплики леди Данбери, и немного придвинулась к своим компаньонкам.

– Я уверена, что леди Бриджертон -

Леди Бриджертон неистово затрясла головой.

– Она слишком занята попытками заставить жениться или выйти замуж свое неимоверное количество отпрысков, - заявила леди Данбери, - Не думаю, что она сможет нормально поддерживать разговор.

Пенелопа бросила украдкой испуганный взгляд на леди Бриджертон, пытаясь определить, сильно ли она огорчена оскорблением - в конце концов, она пытается заставить вступить брак свое неимоверное количество отпрысков уже свыше десяти лет. Но леди Бриджертон, вовсе не выглядела расстроенной. Фактически, казалось, будто она тоже пытается заглушить смех.

Заглушить смех и шагнуть назад, включая Гиацинту и Фелицию. Они потихоньку отходили от нее.

Трусливые маленькие предатели.

Ну, в общем, Пенелопа не должна жаловаться. Она хотела сбежать от Бриджертонов, не так ли? Но ей не понравилось, что Гиацинта и Фелиция могли подумать, будто сами смогли оставить ее один на один с леди Данбери.

– Они сбежали, - фыркнула леди Данбери, - И это довольно хорошая вещь. Те две девочки совсем не могут разговаривать на умные темы.

– О, это не правда, - вынуждена была запротестовать Пенелопа. - И Фелиция, и Гиацинта, обе довольно яркие и умные девушки.

– Я никогда не говорила, что они не умны, - едко проговорила леди Данбери, - Они не могут разговаривать на умные темы.

– Но не волнуйся, - добавила она, утешая Пенелопу - утешая? - кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы леди Данбери утешала? - ласково погладив ее по руке.

– Это не их вина, но беседа у них бессмысленная. Они перерастут это. Люди как хорошее вино: если они вначале довольно хорошие, то с возрастом становятся еще лучше.

Пенелопа фактически смотрела чуть правее лица леди Данбери, видя через ее плечо мужчину, которого она поначалу приняла за Колина (но он не был им), и она вернулась взглядом к ожидающей ее графине.

– Хорошее вино? - невпопад спросила Пенелопа.

– Хм-м. А я думала, ты меня слушаешь.

– Нет, что вы, я вас внимательно слушаю, - Пенелопа почувствовала, как ее губы сложились в небольшую улыбку, - Я просто… отвлеклась.

– Без сомнения, искала этого мальчишку Бриджертона.

Пенелопа почувствовала удушье.

– Ох, да не смотри ты на меня, так потрясенно. Все это было написано у тебя на лице. Я лишь удивляюсь, как он до сих пор ничего не замечает.

– Я думаю, он замечает, - пробурчала Пенелопа.

– Замечает? Хм-м, - леди Данбери нахмурилась, уголки ее рта превратились в две вертикальные морщины. - Это не характеризует его с хорошей стороны, раз он до сих пор ничего не предпринял по этому поводу.

У Пенелопы заныло в груди. Было что-то странно сладкое в вере старой леди в нее, как будто такой мужчина, как Колин мог и вправду влюбиться в женщину, похожую на Пенелопу.

Господи, Пенелопа была вынуждена просить его, чтобы он поцеловал ее. И видеть, как все это закончилось. Он покинул дом в таком состоянии, что они уже целых три дня не разговаривали.

– Не волнуйся из-за него, - довольно неожиданно сказала леди Данбери, - Мы подыщем тебе кого-нибудь еще.

Пенелопа деликатно кашлянула.

– Леди Данбери, вы решили за меня взяться?

Та просияла и улыбнулась, от улыбки ее морщинистое лицо разгладилось и, словно засветилось.

– Конечно! Я удивлена, сколько времени у тебя заняло понять это.

– Но почему? - спросила Пенелопа, абсолютно неспособная понять то, что говорила леди Данбери.

Леди Данбери вздохнула. Звук был не грустный - больше задумчивый.

– Ты не против, если мы присядем? Мои старые кости, уже не те, что были раньше.

– Конечно, - быстро сказала Пенелопа, чувствуя себя ужасно, что она даже не подумала о возрасте леди Данбери, хотя они стояли в душном и переполненном танцевальном зале.

Но графиня была такой живой и полной жизни; было очень трудно представить ее больной или слабой.

– Сюда, - сказала Пенелопа, беря ее за руку и подводя ее к ближайшей скамье.

Как только леди Данбери уселась, Пенелопа заняла место рядом с ней.

– Вам удобно? Может лимонад?

Леди Данбери с благодарностью кивнула, и Пенелопа, взмахом руки подозвав лакея, попросила его принести два стакана лимонада, ей не хотелось оставлять графиню одну, когда она выглядела такой бледной.

– Я, на самом деле, не столь молода, какой я кажусь, - сказала леди Данбери Пенелопе, как только лакей заспешил к столу с освежающими напитками.

– Никто из нас, на самом деле, не такая молодая, какой мы кажемся другим, - ответила Пенелопа.

Это, возможно, был зеркальный комментарий, но она говорила его с теплотой, и надеялась, что леди Данбери оценит это.

Так и случилось. Леди Данбери насмешливо фыркнула, и благодарно посмотрела на Пенелопу, прежде чем сказать:

– Чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, что большинство людей в этом мире - идиоты.

– Вы только сейчас подсчитываете это? - дразня, спросила Пенелопа, поскольку, учитывая обычное поведение леди Данбери, был довольно трудно представить, что она не пришла к такому заключению много лет тому назад.

Леди Данбери сердечно рассмеялась.

– Нет, конечно, иногда я думаю, я знала это, еще до своего рождения. Что я понимаю теперь, так это то, что сейчас как раз тот момент, когда я могу что-нибудь сделать.

– Что вы имеете ввиду?

– Я не смогла бы еще меньше обращать внимание на глупцов и идиотов, чем сейчас. Но такие люди, как ты, - не имея носового платка, леди Данбери, быстро провела пальцем по глазу, словно вытирая слезы, - ну, я хотела бы видеть тебя устроенной и счастливой в жизни.

Несколько секунд, Пенелопа, молча, уставившись, смотрела на нее

– Леди Данбери, - осторожно проговорила она, - Я высоко ценю жест… и ваше чувство… но вы должны знать, что я не ваша подопечная, и вы не отвечаете за меня.

– Ну, конечно, я знаю это, - усмехнувшись, сказала леди Данбери. - Но не бойся, я не чувствую никакой ответственности за тебя. Если б я чувствовала себя ответственной за тебя, это бы не было и вполовину так забавно.

Пенелопа знала, что выглядит полной идиоткой, но все, что она могла сказать, было:

– Я не понимаю.

Леди Данбери надолго замолчала. Она подождала пока до них дойдет лакей с лимонадом, и начала говорить, после того, как сделала несколько маленьких глоточков.

– Ты мне нравишься, мисс Физеренгтон. Мне не нравятся очень много людей. Здесь все просто. Я хочу видеть тебя счастливой.

– Но я счастлива, - сказала Пенелопа, больше из противоречия.

Леди Данбери высокомерно приподняла одну бровь - этот жест у нее получался лучше всего.

– Ты счастлива?

Была ли она счастлива? Что бы это могло значить? Она вынуждена была остановиться и подумать на этот вопрос. Она не была несчастной, в этом она была точно уверена. У нее были замечательные подруги, она нашла верную подругу и наперсницу в своей младшей сестре Фелиции, и даже если бы старшие сестры и мать, не были женщинами, она бы все равно выбрала их в качестве своих друзей - да, она любит их. И она знала, что они любят ее.

В общем, ее жизнь, была не так уж плоха. Да, она испытывала недостаток в драматичности и волнениях, но она была довольна и удовлетворена своей жизнью.

Но удовлетворение это не то же самое, что счастье, и она почувствовала острую и резкую боль в груди, поскольку, поняла, что не может ответить положительно на мягко сформулированный вопрос леди Данбери.

– Я вырастила своих детей, - сказала леди Данбери, - Четыре ребенка, и они все хорошо женились и вышли замуж. Я даже нашла невесту для моего племенника, которого, по правде, сказать, - она наклонилась и прошептала последние слова так, словно собиралась открыть государственную тайну, - Я люблю даже больше собственных детей.

Пенелопа не смогла сдержать улыбки. Леди Данбери выглядела такой шаловливой, такой проказливой.

– Это может удивить тебя, - продолжала леди Данбери, - Но по своей натуре, я такая зануда.

Пенелопа с трудом сохранила серьезное выражение лица.

– Я нахожу себя слишком свободной под конец жизни, - сказала леди Данбери, держа свои руки так, словно она капитулировала. - Я просто хочу видеть одну молодую женщину полностью устроенной прежде, чем я уйду.

– Не говорите так, леди Данбери, - сказала Пенелопа, импульсивно беря ее за руку.

Она легонько сжала руку старой леди.

– Вы еще переживете всех нас. Я уверена.

– Пфф-фф, не будь такой глупой, - проговорила леди Данбери, но она не пыталась высвободить руку из рук Пенелопы. - Я не в депрессии, - добавила она. - Я просто реально смотрю на вещи. Я оставила позади семьдесят лет своей жизни, и не собираюсь говорить тебе, как это много лет. У меня осталось не так много времени в этом мире, и меня это совсем не расстраивает.

Пенелопа надеялась, что когда она сама окажется перед фактом своей смерти, она будет вести себя так же хладнокровно.

– Но, ты мне нравишься, мисс Физеренгтон. Ты мне напоминаешь саму себя в молодости. Ты не боишься говорить то, что думаешь.

Пенелопа потрясенно уставилась на нее. Она прожила десять лет своей жизни, никогда не говоря того, что она хотела сказать. С людьми, которых она хороша знала, она была открытой и искренней, иногда даже забавной, но среди незнакомцев, она не могла вымолвить ни слова.

Она впомнила бал-маскарад, который однажды посетила. Она посетила много бал-маскарадов, но один бал был для нее особенным, потому что тогда, она нашла себе маскарадный костюм - ничего особенного, всего лишь платье, стилизованное под начало 17 века, в котором она могла чувствовать, что ее личность хорошо скрыта. Благодаря маске. Она была большой и закрывала почти все ее лицо.

Она чувствовала себя преобразованной. Внезапно, свободная от бремени быть Пенелопой Физеренгтон, она чувствовала, как на передний план вышла новая индивидуальность.

Это было не так, словно появилась новая индивидуальность, она была все та же, но она совсем на себя не походила.

Она смеялась; она шутила; она даже флиртовала.

Она поклялась самой себе, что следующей ночью, когда все костюмы будут убраны, и она будет одета в свое лучшее вечернее платье, она будет самой собой.

Но этого не случилось. Она пришла на бал, она кивала и вежливо улыбалась. Но, так или иначе, она снова стояла у периметра комнаты, и пыталась слиться с обоями.

Казалось, что быть Пенелопой Физеренгтон, кое-что означает. Ее тут же отбросило на годы назад, в тот ее первый ужасный сезон, когда ее мать настояла на том, чтобы выйти в свет, даже притом, что Пенелопа умоляла этого не делать. Пухлая девочка. Неуклюжая девочка. Всегда одетая в цвета, неподходящие ей. Не имело значения, что она стала гораздо стройнее и изящнее, и наконец-то выбросила все свои желтые платья. В этом мире - мире Лондонского высшего общества - она всегда будет той же самой Пенелопой Физеренгтон.

Это была ее ошибка в такой же степени, как и ошибка окружающих. Настоящий порочный круг.

Каждый раз, когда Пенелопа входила в танцевальный зал, она видела всех тех людей, которые давно ее знали, и каждый раз чувствовала, как снова превращается в застенчивую, неуклюжую девочку из прошлого, а не в самоуверенную молодую женщину, которой как ей нравилось думать, она стала - по крайней мере, глубоко внутри.

– Мисс Физеренгтон, - позвала ее леди Данбери мягким - даже можно сказать, удивительно нежным - голосом. - Что-то не так?

Пенелопа знала, что долго молчит, и ей надо что-то сказать, но так или иначе, ей потребовалось еще несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

– Не думаю, что вы правы, - наконец, сказала она, поворачиваясь к леди Данбери, и смотря на нее, когда говорила последние слова: - Я никогда не знала, что сказать людям.

– Ты знаешь, что сказать мне.

– Вы другая.

Леди Данбери откинула голову назад, и засмеялась.

– Даже если считать это приуменьшением…Ох, Пенелопа… Я надеюсь, ты не возражаешь, если я буду называть тебя по имени - если ты можешь высказывать свое мнение мне, ты можешь делать это с любым человеком. Половина мужчин в этом зале трусливо разбежались по углам через минуту, после моего появления в зале.

– Они просто не знают вас, - сказала Пенелопа, поглаживая старую леди по руке.

– Также, они не знают и тебя, - довольно многозначительно проговорила леди Данбери.

– Да, - сказала Пенелопа с покорностью в голосе, - Они не знают меня.

– Я бы сказала, что это большая потеря с их стороны, но это было бы слишком бесцеремонно с моей стороны, - проговорила леди Данбери. - Бесцеремонно по отношению не к ним, а к тебе, потому что, я довольно часто называю их дураками - а я, действительно, называя их дураками слишком часто, а поскольку я уверена, ты знаешь это - некоторые из них фактически нормальные люди - это просто преступление с их стороны не хотеть познакомиться с тобой. Я - Хм-м… Интересно, что же будет.

Пенелопа сидела на стуле, необъяснимо постепенно выпрямляясь от слов леди Данбери. Она спросила старую леди: - Что вы имеете в виду?

Но стало ясно, что все вокруг пришло в движение.

Люди шептались и двигались по направлению к небольшому возвышению, где сидели музыканты.

– Вы! - леди Данбери ткнула своей тростью в бедро близстоящего джентльмена, - Что происходит?

– Крессида Туомбли собирается сделать свое заявление, - ответил он и быстро отошел в сторону, чтобы избежать продолжения беседы с леди Данбери и ее тростью.

– Я ненавижу Крессиду Туомбли, - пробормотала Пенелопа.

Леди Данбери издала приглушенным смешок.

– И ты говоришь, что не знаешь, что сказать? Не вводи меня в заблуждение. Почему ты так сильно терпеть ее не можешь?

Пенелопа пожала плечами.

– Она всегда вела себя крайне плохо по отношению ко мне.

Леди Данбери понимающе кивнула.

– У всех хулиганок есть своя любимая жертва.

– Сейчас не так плохо, - сказала Пенелопа, - Но раньше, когда мы обе - когда она была Крессидой Купер - она не упускала случая помучить меня. И люди… ладно…, - она потрясла головой, - Это уже не имеет значения.

– Нет, пожалуйста, - проговорила леди Данбери, - продолжай.

Пенелопа вздохнула.

– Это все, действительно, ерунда. Просто я заметила, что люди не спешат защищать другого человека. Крессида была популярной - по крайней мере, по сравнению с другими - она скорее пугала всех остальных девочек нашего возраста. Никто не смел идти против нее. Хорошо, почти никто.

Это привлекло внимание леди Данбери, и она улыбнулась.

– Кто же был твоим защитником, Пенелопа?

– Защитниками, - поправила Пенелопа, - Бриджертоны всегда приходили ко мне на помощь. Энтони Бриджертон однажды проигнорировал ее, и повел меня к столу - ее голос прервался от воспоминаний, - хотя, по правде, сказать, он не должен был этого делать. Это бы официальный обед, и предполагалось, что он будет сопровождать какую-нибудь маркизу. Я так думаю, - вздохнула, она, храня в памяти это воспоминание, как ценное сокровище. - Это было чудесно.

– Он очень хороший человек, этот Энтони Бриджертон.

Пенелопа кивнула.

– Его жена потом сказала мне, что в тот день, она в него влюбилась. Когда она увидела, как он геройски спасает меня.

Леди Данбери улыбнулась.

– А молодой Бриджертон приходил к тебе на помощь?

– Вы хотите сказать, Колин? - Пенелопа, даже не дождавшись кивка от леди Данбери, добавила:

– Конечно, приходил, правда, никогда это не происходило так драматично. Но я должна сказать, так чудесно, что все Бриджертоны так благосклонно ко мне относятся, но…

– Но что, Пенелопа? - спросила леди Данбери.

Пенелопа вздохнула снова. Кажется, сегодня просто вечер вздохов.

– Я лишь хотела бы, чтобы им не приходилось так часто защищать меня. Вы думаете, я могу защищаться сама. Или, по крайней мере, вести себя так, что никакая защита не будет нужна никакая защита.

Леди Данбери ласково погладила Пенелопу по руке.

– Я думаю, это могло бы получиться у тебя гораздо лучше, чем ты думаешь. А что же касается Крессиды Туомбли… - лицо леди Данбери скривилось от отвращения, - Хорошо, она получит по заслугам, если ты спросишь меня. Хотя, - едко добавило она, - люди в последнее время почем-то почти не спрашивают меня.

Пенелопа не смогла подавить насмешливое фырканье.

– Посмотри, кем она стала, - сказала леди Данбери, - Овдовевшая, и даже без более-менее приличного состояния. Она вышла замуж за старого развратника Горация Туомбли, а оказалось, что он обманул всех и каждого, глупцы думали, будто у него были деньги. И сейчас у нее не осталось ничего, кроме своей увядающей внешности.

Честность заставила Пенелопу пробормотать:

– Она все еще довольно привлекательная женщина.

– Хм-м. Если только тебя нравятся кричаще одетые женщины с развязными манерами, - глаза леди Данбери сузились. - Это, очевидно, точно характеризует это женщину.

Пенелопа посмотрела на возвышение, где Крессида ждала, стоя там с удивительным терпением, пока все в зале успокаивались.

– Интересно, что же она собирается сказать?

– Ничего, что могло бы заинтересовать меня, - ответила леди Данбери, - Я - О, - она замолчала, ее лицо приняло странное выражение, слегка нахмуренное, слегка улыбающееся.

– Что такое? - спросила Пенелопа, она закрутила головой, пытаясь увидеть, что привлекло внимание леди Данбери, но довольно полный джентльмен закрывал ей весь обзор.

– Приближается твой мистер Бриджертон, - сказала леди Данбери, улыбка осветила ее хмурый взгляд. - И выглядит он решительно настроенным.

Пенелопа тут же стала вращать головой во все стороны.

– Ох, ради Бога, девочка, да не смотри ты так! - воскликнула леди Данбери, ткнув Пенелопу локтем в бок. - Он поймет, что ты им очень заинтересована.

– Я не думаю, что имеется хоть малейший шанс, что он это до сих пор не понял, - проворчала Пенелопа.

И затем появился он, прямо перед ней, словно красавец Аполлон, соизволивший почтить землю своим присутствием.

– Леди Данбери, - произнес он, вежливо и изящно кланяясь, - Мисс Физеренгтон.

– Мистер Бриджертон, - сказала леди Данбери, - Как приятно видеть вас здесь.

Колин посмотрел на Пенелопу.

– Мистер Бриджертон, - пробормотала Пенелопа в ответ, абсолютно не зная, что сказать.

Что следует говорить мужчине, который недавно целовал тебя? У Пенелопы, конечно, не было никакого опыта в этой области. Не упоминать же, его поспешное бегство из дома, после того, как он поцеловал ее.

– Я надеялся…, - начал Колин, затем остановился и нахмурился, посмотрев на возвышение, - На что это все смотрят?

– Крессида Туомбли собирается сделать какое-то объявление, - пояснила леди Данбери.

Лицо Колина приняло хмурое и раздраженное выражение.

– Независимо, оттого, что она собирается сказать, я это не хочу слышать, - пробормотал он.

Пенелопа не могла не улыбнуться. Крессида Туомбли считалась лидером в обществе, или так, по крайней мере, было, когда она была молодой и не состоящей в браке, но Бриджертонам она никогда не нравилась, что всегда заставляло Пенелопу чувствовать себя немного лучше.

Именно тогда прозвучал звук трубы, и в комнате наступила тишина, поскольку все посмотрели на графа Максфилда, который стоял на возвышении рядом с Крессидой, и выглядел определенно неуютно из-за обрушившихся на него со всех сторон взглядов.

Пенелопа улыбнулась. Ей рассказывали, что граф был когда-то отъявленным повесой, но сейчас граф был примерным мужем, и все свое время посвящал семье. Хотя, он все еще был достаточно красивым, чтобы быть повесой. Почти такой же красивый, как Колин.

Но только почти. Пенелопа знала, что она слишком предубеждена, но трудно представить, что на свете есть мужчина, такой же магнетически притягательный, как Колин, когда последний улыбался.

– Добрый вечер, - громко произнес граф.

– Добрый вечер и тебе, - раздался чей-то пьяный выкрик из дальнего угла комнаты.

Граф добродушно кивнул, терпимо улыбаясь.

– Моя, э-э, многоуважаемая гостья, - он кивнул в сторону Крессиды, - Хотела бы сделать объявление. Если вы готовы обратить ваше внимание на леди, стоящую рядом со мной, я представляю вам Крессиду Туомбли.

Волна шепота, прокатилась по залу, когда Крессида, шагнула вперед, кивая толпе, словно королева своим поданным. Она подождала пока установиться полная тишина.

– Леди и джентльмены, спасибо вам, что нашли время оторваться от ваших развлечений, и уделили мне ваше бесценное внимание.

– Давай, побыстрее, - прокричал кто-то, возможно, тот же самый человек, который кричал и графу.

Крессида проигнорировала этот выкрик.

– Я пришла к выводу, что больше не могу продолжить обман, который управлял моей жизнью в течение последних одиннадцати лет.

Зал загудел. Каждый понял, что она собирается сказать, и все же, никто из них не верил, что это могло быть правдой.

– Поэтому, - продолжала Крессида, голос ее нарастал, - Я решила открыть вам мою тайну.

– Леди и Джентльмены, Я леди Уислдаун!


Глава 11

<p>Глава 11</p>

Колин не мог вспомнить, когда он входил последний в зал с таким сильным дурным предчувствием.

Последние несколько дней не были лучшими днями в его жизни. Он был в плохом настроении, которое еще больше ухудшалось от сознания того факта, что он был всем известен своим хорошим настроением, которое подразумевало то, что каждый буквально чувствовал себя вынужденными комментировать его состояние.

Что могло быть хуже для плохого настроения, чем постоянные вопросы:

– Почему ты в таком плохом настроении?

Его семья прекратила что-либо спрашивать у него, после того, как он фактически прорычал - прорычал! - на Гиацинту, когда она всего лишь попросила его сопровождать ее в театр на следующей неделе.

Колин никогда не думал, что он способен рычать.

Он оказался перед необходимостью принести свои извинения Гиацинте, что являлось довольно неприятной задачей, так как Гиацинта никогда не принимала извинения благосклонно, по крайней мере, не от своих братьев.

Но объяснение с Гиацинтой было самой маленькой проблемой. Ни одна его сестра заслуживала его извинений.

Именно поэтому его сердце забилось от странного возбуждения, и в немыслимым темпе, когда он вошел в зал Максфилдов. Пенелопа должна была быть здесь. Он знал, что Пенелопа должна была быть здесь, потому что она всегда посещает главные балы сезона, хотя и делает это в большинстве случаев в качестве дуэньи своей сестры.

Было что- то уничижительное в чувстве его беспокойства и взволнованности, которое возникло из-за предстоящей встречи с Пенелопой.

Пенелопа была… Пенелопой. Было такое ощущение, что она всегда стояла у периметра зала, вежливо улыбаясь. И он считал это, конечно, само собой разумеющимся. Некоторые люди не менялись, и Пенелопа была одной из них.

Кроме того, что она все-таки изменилась.

Колин не знал, когда это случилось, и вряд ли кто-нибудь другой, кроме него, мог заметить это, но Пенелопа не была больше той самой женщиной, которую он всегда знал.

Или, может быть, она все же была той самой женщиной, а изменился он.

Из- за чего он чувствовал себя еще хуже, потому что в этом случае, Пенелопа была интересной, чудесной и необычайно привлекательной все эти годы, а он был незрелым настолько, что не смог заметить ее красоту и изящество.

Нет, лучше думать, что изменилась сама Пенелопа. Колин никогда не был большим любителем самобичевания.

Но, независимо от этого, он должен перед ней извиниться, и извиниться как можно скорее. Он должен извиниться за поцелуй, потому что она была леди, а он был (по крайней мере, большую часть времени) джентльменом. И он должен извиниться за свое дурацкое поведение после поцелуя, потому что это было просто необходимо сделать.

Лишь Небеса могли знать, что могла подумать Пенелопа о том, что же он о ней думает.

Было нетрудно найти ее, после того, как он вошел в зал. Он даже не посмотрел на танцующие пары (что ужасно злило его - почему другие мужчины могли пригласить ее на танец?). Он сразу сфокусировал свое внимание вдоль стен, и скоро увидел ее, сидевшую на длинной скамье, рядом с -

о, Господи! - леди Данбери.

Ладно, не оставалось ничего другого, как прямо идти вперед. Пенелопа и эта назойливая старушка держали друг друга за руки, и нечего было даже думать, что леди Данбери исчезнет в ближайшее время.

Когда он подошел к двум леди, он склонился в изящном поклоне перед леди Данбери.

– Леди Данбери, - произнес он, возвращая свое внимание на Пенелопу. - Мисс Физеренгтон.

– Мистер Бриджертон, - сказала леди Данбери, с удивительным отсутствием колкости и резкости в своем голосе, - Как приятно видеть вас здесь.

Он кивнул, затем посмотрел на Пенелопу, задаваясь вопросом, о чем же она сейчас думает, и способен ли он прочесть это в ее глазах.

Но независимо оттого, что она думала - или чувствовала - все это было сокрыто под толстым слоем нервозности. Или, лишь нервозность, было то, что она чувствовала рядом с ним. Он не мог обвинять ее в этом. После того, как он вылетел из ее гостиной без объяснения… она была вынуждена чувствовать смущение. И весь его опыт говорил ему, что смущение неизменно ведет к опасениям и страхам.

– Мистер Бриджертон, - в конце концов, пробормотала она, ее голос был безупречно вежливым.

Он слегка откашлялся. Как вырвать ее из когтей леди Данбери? Он не собирался уничижаться под любопытным взглядом старой графини.

– Я надеялся…, - начал он, собираясь сказать, что надеялся на личную беседу с Пенелопой.

Леди Данбери была ужасно любопытной, но не было другого способа, избавиться от нее. Но как только он сформировал свою просьбу, он осознал, что происходит нечто странное в танцевальном зале Максфилдов. Люди шептались, и указывали на небольшое возвышение, где находился маленький оркестр, члены которого уже сложили свои инструменты. Кроме того, ни леди Данбери, ни даже Пенелопа не удостаивали его достаточным количеством внимания.

– На что это все смотрят? - спросил Колин.

Леди Данбери, даже не посмотрев на него, ответила:

– Крессида Туомбли собирается сделать какое-то объявление.

Как раздражающе. Ему никогда не нравилась Крессида. Она была злобной и мелочной, еще когда была Крессидой Купер, а стала еще более злобной и мелочной, будучи Крессидой Туомбли. Но она была довольно красива и умна, хотя и была жестокой, и ее все еще рассматривали лидером в некоторых кругах светского общества.

– Независимо, оттого, что она собирается сказать, я это не хочу слышать, - пробормотал Колин.

Он заметил, что Пенелопа пытается скрыть улыбку, и посмотрел на нее взглядом: “Я поймал тебя”.

Она встретила его взглядом “И я полностью согласна с этим ”.

– Добрый вечер! - раздался громкий голос графа Максфилда.

– Добрый вечер и тебе! - раздался чей-то глупый пьяный выкрик.

Колин повернулся, чтобы посмотреть, кто это был, но толпа была слишком большая.

Граф сказал еще немного, затем Крессида открыла рот, и в этот момент Колин перестал обращать внимание. Независимо оттого, что скажет Крессида, это не поможет ему решить его главную проблему: выяснить, как же ему принести свои извинения Пенелопе. Он попробовал отрепетировать в уме, но ему никак не удавалось подобрать нужных слов, так что он надеялся, что его знаменитый бойкий язык поможет ему, когда придет время. Конечно, она поняла бы -

– Леди Уислдаун!

Внимание Колина привлекло последнее слово из монолога Крессиды, но непонятно, как он мог пропустить глубокий коллективный вздох, который возможно предшествовал этому слову.

И после этого со всех сторон послышался резкий, быстрый шепот, который сливался в один гул, который обычно слышится, когда кто-то пойман в очень незавидном и компрометирующим положении.

– Что?! - выпалил он, поворачиваясь к Пенелопе, которая в этот момент была бледная, как мел. -Что она сказала?

Но Пенелопа безмолвствовала.

Он посмотрел на леди Данбери, но старая леди поднесла руку ко рту, и выглядел так, словно вот-вот грохнется в обморок. Что было очень тревожащим событием, поскольку Колин был готов держать пари на огромную сумму денег, что леди Данбери никогда не падала в обморок за все своих семьдесят или около того лет.

– Что? - потребовал он снова, надеясь, что хоть одна из них выйдет из своего оцепенения.

– Это не может быть правдой, - конце концов, еле слышно прошептала леди Данбери, - Я не верю в это.

– Во что?

Она указала на Крессиду, было хорошо видно в искусственном мерцающем свете свечей, как ее указательный палец дрожал.

– Эта женщина не может быть леди Уислдаун!

Голова Колина поворачивалась туда, затем сюда. К Крессиде. К леди Данбери. К Крессиде. К Пенелопе.

– Она - леди Уислдаун? - наконец, выпалил он.

– Так она говорит, - ответила леди Данбери, большое сомнение было написано у нее на лицо.

Колин был согласен с ней. Крессида Туомбли, будет последним человеком, которого он свяжет с именем леди Уислдаун.

Она была разумна; нельзя было отрицать это. Но она никогда не была по настоящему умна и проницательна, она не была ужасно остроумной, когда пыталась шутить, точнее, издеваться над другими.

Леди Уислдаун обладала довольно хорошим чувством юмора, но за исключением ее бесславных и позорных комментариев относительно моды, она никогда не выбирала в качестве жертвы наименее популярных членов общества.

После всего сказанного и сделанного, Колин должен был признать, что леди Уислдаун хорошо разбиралась в людях.

– Я не могу поверить в это, - произнесла леди Данбери, громко фыркая от возмущения. - Если бы я на миг представила бы, что может случиться такое, я бы не за что, не сделала бы тот дурацкий вызов.

– Это ужасно, - прошептала Пенелопа.

Ее голос сильно дрожал, и от этого Колину стало неловко.

– С тобой, все хорошо? - тихо спросил он.

Она покачала головой.

– Нет, я не думаю, что я в порядке. Фактически, я чувствую себя очень плохо.

– Ты хочешь уехать?

Пенелопа покачала головой снова.

– Нет, но я посижу здесь, если ты не возражаешь.

– Конечно, - сказал он, обеспокоено глядя на нее.

Она была ужасно бледной.

– Ох, ради Бога, только не это… - пробормотала леди Данбери, чем застала Колина врасплох.

Он никогда не думал, что такое возможно.

– Леди Данбери? - произнес Колин, изумленно уставившись на нее.

– Она идет сюда, - пробормотала она, резко поворачивая голову направо. - Я должна была догадаться, что мне следует бежать отсюда.

Колин посмотрел налево. Крессида прокладывала путь через толпу, направляясь, по-видимому, к леди Данбери, чтобы забрать свой приз. Она естественно останавливалась буквально на каждом шаге, чтобы пообщаться с другими людьми - ничего удивительного, Крессида все время была в центре внимания - но она выглядела настроенной скорее добраться до леди Данбери.

– Боюсь, нет никакого способа избежать ее, - сказал Колин леди Данбери.

– Я знаю, - проворчала она, - Я старалась избегать ее долгие годы, и всегда безуспешно. Я думала я поступала остроумно, - она обернулась к Колину, покачав головой от отвращения. - Я думала это будет так забавно вытащить леди Уислдаун на яркий свет.

– Н-да, это довольно забавно, - сказал Колин.

Леди Данбери стукнула его тростью по ноге.

– Это совсем не забавно, глупый мальчишка. Только посмотри, что я наделала! - она махнула тростью в сторону Крессиды, которая подбиралась все ближе. - Я даже не подумала, что буду иметь дело с людьми, подобными ей.

– Леди Данбери, - проговорила Крессида, останавливаясь напротив старой леди, - Как приятно видеть вас здесь.

Леди Данбери всегда была известна своими выходками и замечаниями, но сейчас она превзошла саму себя, пропуская приветствие, резко сказав:

– Я полагаю, ты здесь, чтобы забрать мои деньги?

Крессида изящно склонила голову.

– Вы говорили, что дадите тысячу фунтов любому, кто разоблачит леди Уислдаун, - она пожала плечами, затем изящно сложила руки в жесте фальшивого смирения. - Вы не оговаривали, что я не могу разоблачить себя сама.

Леди Данбери поднялась на ноги, затем посмотрела на Крессиду, сузив глаза, и сказала:

– Я не верю, что это ты.

Колину нравилось думать, что он всегда учтив и невозмутим, но даже он задохнулся от этих слов.

Голубые глаза Крессиды яростно сверкнули, но она быстро взяла себя в руки, и сказала:

– Я бы удивилась, если бы вы не вели себя с такой степенью скептицизма, леди Колючесть. В конце концов, не в вашем характере быть доверчивой и кроткой.

(lady Dan-burry, Dan - устар. сударыня; burry - грубый, колючий, - прим переводчика)

Леди Данбери улыбнулась. Хорошо, возможно, это было не улыбка, но ее губы сделали какое-то непонятно движение.

– Я воспринимаю это, как комплимент, - проговорила она, - И поэтому позволяю тебе так со мной разговаривать.

Колин наблюдал безвыходное положение с интересом - и с растущей долей тревоги - когда леди Данбери неожиданно повернулась к Пенелопе, которая тоже поднялась на ноги вслед за леди Данбери:

– Что, вы об этом думаете, мисс Физеренгтон? - вежливо спросила леди Данбери.

Пенелопа вздрогнула от неожиданности, и попыталась что-нибудь сказать:

– Что… Я… Прошу прощения?

– Что ты думаешь? - настаивала леди Данбери, - Является ли леди Туомбли и в самом деле леди Уислдаун.

– Я… Я-я не уверена…Не знаю.

– Ох, полноте, мисс Физеренгтон, - леди Данбери уперла руки в бока, и посмотрела на Пенелопу с выражением, граничившим с раздражением. - Конечно, у тебя есть собственное мнение по этому вопросу.

Колин почувствовал, как сделал быстрый шаг вперед. Леди Данбери не имела права обращаться с Пенелопой в такой манере. И, кроме того, ему не понравилось выражение лица Пенелопы. Она выглядела попавшей в ловушку, словно лиса, загнанная на охоте, ее глаза посмотрели на него с паникой, которую он никогда прежде у нее не видел.

Он видел Пенелопу, испытывающую неловкость, он видел Пенелопу, испытывающую страдание и боль, но никогда не видел ее, по-настоящему, в панике. И затем, ему пришло в голову - она испытывает крайне неприятное чувство, когда находиться в центре внимания. Она могла дразнить и шутить над своим статусом девочки, не пользующей успехом и старой девы, и вероятно, ей хотелось бы немного больше внимания со стороны общества, но такое внимание… когда каждый уставился на нее и ждет ее слов.

Она была несчастна.

– Мисс Физеренгтон, - сказал Колин, мягко пододвигаясь к ней, - Вы выглядите уставшей. - Не хотите ли, чтобы я отвез вас домой?

– Да, - ответила она, но тут случилось нечто странное.

Она изменилась. Он не знал, как это описать. Она просто изменилась. Здесь, на балу у Максфилдов, рядом с ним, Пенелопа Физеренгтон стала кем-то еще.

Ее спина выпрямилась, и он мог поклясться, что от нее начал исходит какой-то странный жар, и она поспешно провговорила:

– Нет-нет, у меня еще есть что сказать.

Леди Данбери улыбнулась. Пенелопа посмотрела прямо на старую графиню, и проговорила:

– Я не думаю, что она леди Уислдаун. Я думаю, она лжет.

Колин инстинктивно ткнул Пенелопу в бок, но это не помогло. Крессида выглядела так, словно у нее в горле что-то застряло.

– Мне всегда нравилась леди Уислдаун, - сказала Пенелопа, ее подбородок выдвинулся, а осанка стала по истине королевской.

Она посмотрела прямо в глаза Крессиде Туомбли и добавила:

– Это просто разобьет мое сердце, если она окажется женщиной, подобной леди Туомбли.

Колин схватил Пенелопу за руку, и ободряюще пожал. Он не мог ничего с собой поделать.

– Хорошо сказано, мисс Физеренгтон! - воскликнула леди Данбери, делая жест восхищения. - Это именно то, что я думала, но не могла подобрать слова.

Она повернулась к Колину.

– Она очень умна, знаете ли.

– Я знаю, - ответил он, и странное чувство гордости заполнило его до краев.

– Большинство людей просто не замечают этого, - сказала леди Данбери, поворачивая голову так, чтобы ее слова были слышны - и не только ему одному - Колину.

– Я знаю, - пробормотал он, - И я замечаю.

Он улыбнулся поведению леди Данбери, явно уже вызвавшему злость у Крессиды, которая не любила, чтобы ее игнорировали.

– Я не должна быть оскорблена этой…этой мисс Никто! - кипятилась Крессида.

Она с яростью повернулась к Пенелопе и прошипела:

– Я требую извинений.

Пенелопа лишь медленно кивнула и сказала:

– Это твое право.

И больше она ничего не сказала.

Колин буквально физически ощутил, как его губы раздвигаются в широкой улыбе.

Крессида явно что-то хотела сказать (возможно, совершить акт насилия прямо здесь), но она сдержалась, и лишь резко отвернулась, по-видимому, сообразив, что Пенелопа среди друзей. Она была известна своей уравновешенностью, поэтому Колин не удивился тому, что она сдержалась, и, повернувшись к леди Данбери, проговорила:

– Что вы планируете сделать с этой тысячей фунтов?

Леди Данбери долго смотрела на нее, затем повернулась к Колину - о, Господи, последняя вещь, которую он хотел сделать, это быть вовлеченным в этот конфликт - и спросила:

– А вы, что думаете, мистер Бриджертон? Говорит ли наша леди Туомбли правду?

Колин церемониально ей улыбнулся.

– Вы, должно быть, сошли с ума, если думаете, что я выскажу свое мнение и влез в ваш спор.

– Вы, удивительно умный человек, мистер Бриджертон, - одобрительно сказала леди Данбери.

Он скромно кивнул, затем разрушил весь эффект, словами: - Я горжусь этим.

Но, черт подери, не каждый день, леди Данбери называла мужчину умным. Большинство ее разнообразных и многочисленных прилагательных имели в основном отрицательный смысл.

Крессида даже не собиралась пытаться кокетничать с ним; поскольку, думал Колин, она была не глупа, это могло означать, что после более дюжины лет в обществе, она поняла что он ее недолюбливает, и конечно, не станет жертвой ее обаяния. Вместо этого, она смотрела прямо на леди Данбери, и старалась говорить медленно и спокойно:

– И что же мы будем делать в этом случае, миледи?

Губы леди Данбери, плотно сжатые до этого момента, скривились в гримаску, и она сказала:

– Мне нужны доказательства.

Крессида моргнула.

– Прошу прощения?

– Доказательства! - трость леди Данбери стукнулась об пол с заметной силой. - Значение, какого слова, вы не понимаете? Я не отдаю королевскую ставку без доказательств.

– Одна тысяча фунтов едва ли похожа на королевскую ставку, - сказала Крессида, по выражению ее лица читалась сильное раздражение.

Глаза леди Данбери сузились.

– Тогда почему, вы так стремитесь заполучить их?

Крессида замолчала на некоторое время, но осанка ее и подбородок стали заметно напряженнее. Все вокруг знали, что ее муж оставил ее в незавидном финансовом положение, на это сразу бы намекнул любой, кто заметил бы ее напряжение.

– Достаньте мне доказательства, - сказала леди Данбери, - И я дам вам деньги.

– Вы говорите, - проговорила Крессида (даже, несмотря на то, что Колин ее недолюбливал, он был восхищен ее самообладанием), - Что моего слова недостаточно?

– Это именно то, что я говорю, - почти рявкнула леди Данбери, - Господи, девочка, ты еще не в моем возрасте, чтобы иметь право оскорблять почти любого, кто тебе не нравится.

Колину показалось, будто он слышал судорожный вздох Пенелопы, но когда он украдкой бросил на нее взгляд, она стояла рядом с ним, наблюдая обмен ударами.

Ее карие глаза казались огромными и фосфоресцирующими на ее лице, и они восстановили присущие им оттенки, которые поблекли, после того, как Крессида сделала свое неожиданное заявление. Фактически, сейчас Пенелопа выглядела заинтригованной в том, что же будет дальше.

– Прекрасно, - произнесла Крессида, ее голос звучал низко и опасно, - Я принесу вам доказательства через две недели.

– Какого рода доказательства? - спросил Колин, и тут же мысленно отвесил себе пинка.

Как будто ему нужно было лезть в этот обмен ударами, но его любопытство победило его.

Крессида повернулась к нему, ее лицо было удивительно спокойно, несмотря на все оскорбления, со стороны леди Данбери перед бесчисленными свидетелями.

– Вы узнаете, когда я принесу их, - сказала она ему.

И затем она подала руку, ожидавшему ее одному из своих кавалеров, чтобы он увел ее отсюда.

Что было весьма удивительно, потому что молодой человек (точнее опьяненный дурак) словно материализовался из воздуха, когда она протянула руку. Мгновение, и они ушли.

– Ладно, - проговорила леди Данбери, после того как все замерли - или окаменели, в течение почти целой минуты. - Это было довольно неприятно.

– Мне она никогда не нравилась, - сказал Колин, не обращаясь ни к кому в частности.

Вокруг них собралась небольшая толпа, и его слова могли слышать ни только Пенелопа и леди Данбери, но не очень заботился об этом.

– Колин!

Он повернулся, и увидел Гиацинту, которая проталкивалась сквозь толпу, таща за собой Фелицию Физеренгтон, и спеша в его сторону.

– Что она говорила? - спросила Гиацинта, затаив дыхание, - Мы пытались добраться сюда побыстрей, но здесь была такая давка.

– Она сказала именно то, что ты ожидала от нее услышать, - ответил он.

Гиацинта скривила личико.

– Мужчины никогда не умеют преподносить сплетни. Я хочу услышать точные слова.

– Это очень интересно, - неожиданно произнесла Пенелопа.

Что- то в ее задумчивом голосе привлекло всеобщее внимание, и толпа вмиг успокоилась и замолчала.

– Говори, - потребовала леди Данбери, - Мы все слушаем.

Колин ожидал, что от такого требования Пенелопе станет неловко, но та внутренняя стойкость, которая у нее появилась несколькими минутами ранее, все еще была с ней, поскольку она стояла прямо и гордо.

– Почему кто-то открывает сам себя, и говорит, что она леди Уислдаун?

– Из-за денег, разумеется, - ответила Гиацинта.

Пенелопа покачала головой.

– Да, но разве вы не думаете, что леди Уислдаун сейчас довольно богатая. Мы все платили за ее газеты долгие годы.

– Господи, она ведь права! - воскликнула леди Данбери.

– Возможно, Крессида просто стремилась привлечь всеобщее внимание, - предположил Колин.

Это не была такая уж невероятная гипотеза; Крессида потратила большую часть своей жизни, стараясь быть в центре внимания.

– Я думала об этом, - сказала Пенелопа, - Но неужели, она по-настоящему хочет такого внимания? Леди Уислдаун нанесла оскорбления довольно большому количеству людей за эти годы.

– Никого, кто имеет какое-нибудь значение для меня, - сказал Колин.

Затем, когда стало очевидно, что его собеседницам требуется объяснение, он добавил:

– Разве вы не заметили, что леди Уислдаун оскорбляет тех людей, которые нуждаются в оскорблении.

Пенелопа деликатно откашлялась.

– Я упоминалась, как перезревший цитрус.

Он отмахнулся от ее возражения.

– Не считая моды, разумеется.

Пенелопа решила не возвращаться больше к этому вопросу, она просто посмотрела на Колина долгим оценивающим взглядом, затем повернулась к леди Данбери и сказала:

– У настоящей леди Уислдаун нет резона открывать саму себя. Крессида, очевидно, именно так и подумала.

Леди Данбери неожиданно лучезарно улыбнулась, затем ее лицо немного нахмурилось.

– Я думаю, мне придется дать ей две недели, чтобы она придумала свои “доказательства”. Честная игра и все такое.

– Мне, со своей стороны, очень интересно, с чем же она придет через две недели, - произнесла Гиацинта, повернувшись к Пенелопе, она добавила:

– Я тебе говорила, что ты очень умна, не так ли?

Пенелопа скромно покраснела, затем она повернулась к своей сестре, и сказала:

– Нам пора, мы должны идти, Фелиция.

– Так скоро? - спросила Фелиция, и к своему ужасу, Колин осознал, что он тоже произносит те же самые слова.

– Мать хотела, чтобы мы вернулись домой пораньше, - сказала Пенелопа.

Фелиция выглядела очень озадаченной: - Она так хотела?

– Она так хотела, - решительно подтвердила Пенелопа, - И, кроме того, мне немного нехорошо.

Фелиция хмуро кивнула.

– Я пойду, отдам приказания лакею, и прослежу, чтобы наш экипаж был подан к крыльцу.

– Нет, оставайся здесь, - произнесла Пенелопа, кладя руку на плечо сестры. - Я прослежу за этим.

– Я прослежу за этим, - неожиданно заявил Колин.

Действительно, как можно оставаться джентльменом, когда леди приходиться все делать самой?

И затем, прежде даже, чем он осознал, что он делает, он ускорил отъезд Пенелопы, и она покинула бал, так и не услушав его извинений.

Он подумал, что должен был считать весь вечер по этой причине крайне неудачным, но, по правде сказать, он не мог так сделать.

В конце концов, он провел неплохой вечер, в котором лучшие пять минут, он просто держал ее за руку.


Глава 12

<p>Глава 12</p>

Как только Колин на следующее утро проснулся, он понял, что до сих пор, так и не принес извинений Пенелопе. Строго говоря, вероятно в этом больше не было необходимости, даже притом, что они едва поговорили вчера на балу у Максфилдов, они пришли к молчаливому перемирию.

Однако Колин не думал, что он будет чувствовать себя нормально до тех пор, пока не скажет слова:

“Прости меня”.

Это было, по его мнению, очень правильная вещь.

Он все- таки джентльмен, в конце концов.

И, кроме того, ему хотелось увидеть ее сегодня утром.

Он сходил в дом Номер Пять на завтрак со своей семьей, но он рассчитывал попасть к себе домой, после встречи с Пенелопой, так что он запрыгнул в свой экипаж для поездки к дому Пенелопы на Маунт-стрит, хотя расстояние до него от дома матери было совсем небольшое, и почувствовал себя ленивым, раз он поехал в экипаже.

Он удовлетворенно улыбнулся и откинулся назад на сиденье, наблюдая чудесный весенний пейзаж в окно экипажа. Сегодня был один из тех прекрасных весенних дней, когда все вокруг цвело и распускалось. Солнце сияло, он чувствовал возбуждение, охватившее его, утром у него был отличный завтрак…

Жизнь просто не может быть лучше, чем сейчас.

И он ехал в экипаже, чтобы увидеть Пенелопу

Колин не хотел анализировать, почему он с таким нетерпением стремиться увидеть ее; это были именно та вещь, о которой неженатому мужчине в возрасте тридцати трех лет вообще не хотелось думать.

Вместо этого, он просто наслаждался чудесным утром: солнцем, воздухом, даже тремя опрятными особняками, мимо которых он проехал на Маунт-стрит, чтобы оказаться перед домом Пенелопа.

Не было ничего отдаленно интересно или оригинального ни в одном из них, но сегодня было такое чудесное утро, что они казались просто очаровательными, стоя рядом с друг другом и красуясь стенами из серого портлендовского камня.

Это был удивительный день, теплый и безмятежный, солнечный и спокойный…

За исключением того, что когда он начал подниматься с сидения, его глаза уловили небольшое движение через улицу.

Пенелопа.

Она находилась на углу Маунт и Пентер-стрит, причем стояла так, что никто не смог бы ее увидеть из окна дома Физеренгтонов. И она забиралась в наемный экипаж.

Очень интересно.

Колин нахмурился, мысленно постучав себя по лбу. Это не было интересно. О чем, черт подери, он думает? Это совсем не было интересным. Это могло бы быть интересным, если бы она была, скажем, мужчиной. Или это было бы интересно, если бы экипаж принадлежал Физеренгтонам, а не был старым и потрепанным наемным кэбом.

Но нет, это была точно Пенелопа, которая точно была не мужчиной, и она залазила в экипаж одна, по-видимому, направляясь в какое-то абсолютно не подходящее место, потому что если бы она собиралась сделать что-то соответствующее и нормальное, она бы забиралась в экипаж Физеренгтонов. Причем с одной из своих сестер, или с горничной, или с кем-нибудь еще, но ни в коем случае, черт подери, ни одна.

Это не было интересно, это было очень глупо.

– Глупая женщина, - пробормотал он, выпрыгивая из своего экипажа, с намерением мчаться к потрепанному кэбу, выломать дверь, и вытащить ее оттуда.

Но, как только он выбрался из своего экипажа, его охватило то же самое безумие, заставляющее его блуждать по свету.

Любопытство.

Несколько проклятий сорвалось с его языка, все самоуничижительные. Он не мог ничего с собой поделать. Это была так непохоже на Пенелопу, уезжать не понятно куда в наемном кэбе; он должен знать, куда она направляется.

И так, вместо того, чтобы некоторым насильственным способом, вбить в нее немного здравого смысла, он направил свой экипаж вслед за наемным кэбом, на север прямо через Оксфорд-стрит, где, конечно, думал Колин, Пенелопа просто намеривалась посетить какую-нибудь лавку. Можно найти целый ряд причин, по которым она не стала использовать экипаж Физеренгтонов. Возможно, он поврежден, или в плохом состоянии одна из лошадей, или Пенелопа собралась купить подарок кому-нибудь, и хотела держать это в секрете.

Нет, это все не правильно. Пенелопа никогда бы не пошла за покупками одна, она бы непременно взяла бы с собой горничную или даже одну из своих сестер.

Прогулка одной по Оксфорд-стрит, тут же вызвало бы сплетни. Женщина, совершившая такое, точно бы стала героиней следующего выпуска газеты леди Уислдаун.

Или могла бы стать, мысленно поправился он. Было трудно привыкнуть к мысли о жизни, без леди Уислдаун. Он до сих пор не осознавал, как привык читать ее за завтраком, находясь в Лондоне.

И говоря о леди Уислдаун, он был все еще уверен, что она, есть, никто иная, как его сестра Элоиза. На следующий день, после того разговора с ней, он пришел на завтрак в дом Номер Пять со специальной целью расспросить ее, но был информирован, что она все еще чувствует себя плохо и не выйдет на завтрак. От внимания Колина не ускользнуло, какой здоровый поднос отнесли в комнату Элоизы. Независимо оттого, что беспокоит его сестру, это, по-видимому, совсем не затронуло ее аппетит.

Он не сделал никакого упоминания о своих подозрениях за столом; действительно, он не видел никакой причины расстраивать мать, которая при мысли, что Элоиза является леди Уислдаун, непременно бы ужаснулась.

Было, однако, трудно полагать, что Элоиза - любовь которой к обсуждению скандалов затмевалась лишь ее собственными чувствами при обнаружении скандала - пропустит возможность посплетничать о заявление Крессиды Туомбли прошлым вечером.

Если только, Элоиза, будучи леди Уислдаун не заперлась в своей комнате, готовя следующий шаг.

Все кусочки головоломки сошлись. Было бы что-то угнетающее в этом, если бы Колин не чувствовал себя таким взволнованным и возбужденным, когда открыл, кто она.

После нескольких минут езды, он высунул голову наружу, чтобы убедиться, что его кучер, не потерял из виду кэб Пенелопы, она ехала прямо перед ним. По крайней мере, он думал, что это была она. Большинство наемных экипажей выглядели как один, так что ему оставалось лишь верить и надеяться, что он следует за тем самый кэбом. Но после того как он выглянул, он понял, что они находятся гораздо восточнее, чем он ожидал. Фактически, прямо сейчас они проезжали Сохо-стрит, что означало, что они недалеко от Тотенхемской дороги, что в сою очередь означало - о, Господи, неужели Пенелопа направлялась в его дом? Бедфорд-сквер был прямо за углом.

Восхитительное ощущение заполнило все его тело, потому что он не мог представить, что она могла делать в этой части города, если только не навестить его. Кого еще, такая женщина, как Пенелопа, могла бы знать в Блюмсбари? Он не мог себе представить, чтобы ее мать разрешила ее встречаться с людьми, которые, фактически, работали, чтобы выжить, или соседями Колина, которые хотя, и имели достаточно хорошие корни, но редко были даже джентри, не говоря уже об аристократии.

(Джентри - мелкое нетитулованное дворянство в Англии, прим. переводчика)

Они все каждый день ходили на работу, докторами, адвокатами, или -

Колин нахмурился. Они только что проехали Тотенхемскую дорогу. Какого дьявола, она едет все дальше на восток?

Можно было предположить, что ее кучер не знает города, или собрался добраться до Бедфорд-сквер через Блюмсбари-стрит, но -

Он услышал скрежет его стиснутых вместе зубов, они только что проехали Блюмсбари-стрит и повернули прямо на Верхний Хайборн.

Проклятье! Они уже около Сити. Что, черт подери, Пенелопа могла делать в Сити. Это было совсем не подходящее место для леди. Проклятье, он сам, довольно редко бывал тут. Мир аристократии был на западе в районах Сент-Джеймс и Мэйфер. Но не здесь, в Сити с его кривыми улочками и в опасной близости от Ист-Энда (большой промышленный и портовый рабочий район к востоку от лондонского Сити).

Челюсть Колина напряглась еще сильнее, потому что они ехали по… и по…, а затем по…, пока, наконец, он не понял, что они повернули на Шоу-лейн. Он вытянул шею в окно. Он всего лишь один раз был здесь, с Бенедиктом, в возрасте девяти лет, когда их наставник, решил показать им, где произошел Великий Лондонский пожар 1666 года. Колин вспомнил чувство огромного разочарования, когда узнал, что преступником оказался обычный пекарь, который не разворошил пепел в печи должным образом. Такой пожар, непременно, должен был возникнуть из-за интриги или поджога в самом начале.

Великий Лондонский пожар был ничем, по сравнению с чувствами, которые бушевали в груди Колина. Пенелопа, черт подери, должна иметь очень хорошее основание для того, чтобы появиться здесь одна. Она ни в коем случае, не должна появляться одна, в таких местах, как Лондонский Сити.

Колин, было подумал, что они направляются в Довер-коаст, когда кэб Пенелопы, наконец-то затормозил и остановился на Флит-стрит.

Колин, сидя в своем экипаже, ждал появления Пенелопы, даже притом, что все его существо кричало и хотело выскочить из экипажа, схватить Пенелопу, и разобраться с нею тут же на тротуаре.

Назовите это интуицией, назовите это безумием, но он знал, что если он сейчас подойдет к Пенелопе, он никогда не узнает, зачем она приехала сюда на Флит-стрит.

Как только она отошла на достаточное расстояние, чтобы он смог незаметно вылезти из своего экипажа, он спрыгнул с подножки экипажа, и последовал за ней, к какой-то церкви на юге, которая была похожа на свадебный пирог.

– Ради Бога, - пробормотал Колин, полностью не сознающий богохульство и игру слов, - Сейчас не время ударяться в религию, Пенелопа.

Она исчезла в церкви, и он подошел вслед за Пенелопой к входу в церковь, и затормозил перед ней.

Он не хотел удивить Пенелопу слишком быстро. Не тогда, когда он еще не узнал, зачем она сюда пришла, и что она тут делает. Его первой мыслью было, что Пенелопа решила расширить посещение церкви, и посещать ее не только в воскресенье, но и посередине недели.

Он тихо проскользнул в церковь, стараясь ступать как можно тише.

Пенелопа шла по проходу, ее левая руку взмахивала после каждого ряда скамеек, словно она…

Считала?

Колин нахмурился. Пенелопа выбрала скамью, затем стремглав побежала к ее середине. Она на мгновенье села, затем достала ридикюль и вытащила из него конверт. Она завертела головой во все стороны, как девочка-подросток, сначала налево, затем направо, и Колину удалось увидеть выражение ее лица, ее карие глаза, осматривающие церковь, чтобы не было лишних людей. Он был скрыт от ее взглядов в задней части комнаты, находясь в полутьме и фактически прижимаясь к стене. К тому же она не повернула голову назад, а он был почти прямо у нее за спиной.

Библия и молитвенник были вытащены из небольшого кармашка, расположенного, в задней части скамьи, и Колин заметил, как Пенелопа тайно кладет конверт в один из таких кармашков. После этого она встала и направилась к выходу.

И тогда Колин сделал свой первый шаг.

Выступая из тени, он целеустремленно шагал к ней, испытывая мрачное удовлетворение от ужаса, появившегося на ее лице, когда она увидела его.

– Кол… Кол…- задыхалась она.

– Должно быть, ты хотела сказать, Колин, - произнес он, медленно растягивая слова, и схватив ее за руку, чуть выше локтя.

Его прикосновение было легким, но хватка твердой, и не было никакого способа для нее вырваться, и сбежать от сюда.

Умная девочка, которой она была, даже не пыталась. Но умная девочка, которой она была, попыталась сыграть в невинность.

– Колин! - наконец, сумела выговорить она. - Что… что…

– Сюрприз?

Она сглотнула. - Д-да.

– Я просто уверен в этом.

Ее глаза смотрели на него, на двери, на него, опять на двери, но она ни разу не посмотрела на скамью, куда она спрятала свой конверт.

– Я-я… Я никогда не видела тебя здесь прежде.

– Я никогда здесь не был.

Пенелопа несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем, наконец, сказала:

– Это довольно подходяще, что ты зашел сюда, фактически, потому что, ну… гм-м…ты знаешь историю церкви Святой Невесты?

Он приподнял бровь.

– Это там, где мы сейчас находимся?

Пенелопа явно пыталась улыбнуться, но в результате у нее получился довольно дурацкий вид с чуть приоткрытым ртом.

В обычных условиях, это развлекло бы его, но он все еще был сильно рассержен на нее за то, что она приехала сюда самостоятельно, не заботясь о собственной безопасности и благосостоянии.

Но больше всего, он был разъярен из-за того, что у нее есть своя тайна.

Не совсем из-за того, что она скрыла от него свою тайну. Тайны для того и предназначены, чтобы их скрывать, и он не мог обвинить ее из-за этого. Ненормальным было то, что он абсолютно не мог признать тот факт, что она могла иметь собственную тайну.

Она была Пенелопой. Она читалась, как открытая книга.

Он знал ее. Он почти всю жизнь знал ее.

А теперь, оказывается, что он вообще ее не знал.

– Да, - в конце концов, ответила она. - Знаешь, это одна из церквей Урена, одна из тех, что он сделал после Большого пожара, они построены в Лондонском Сити, а эта - моя любимая. Мне так нравиться ее шпиль. Тебе не кажется, что он похож на свадебный пирог?

(father Christopher Wren (отец Кристофер Урен) - После Большого лондонского пожара Кристофер Урен переделал 50 церквей, включая церковь святого Павла, святого Михаила и святой Невесты. Он - автор проектов Королевской биржи и Букингемского дворца. - прим. переводчика)

Она была слишком болтлива. Всегда странно, когда кто-то так беспрерывно лепетал, как она. Это подразумевало, что она пытается что-то скрыть. Понятно было, что Пенелопа пытается что-то скрыть, но высокая скорость ее слов, говорила о том, что ее тайна чрезвычайно важная.

Он уставился на нее в течение долгого времени, чтобы помучить ее, затем резко спросил:

– Ты думаешь, именно поэтому я здесь?

Ее лицо пошло пятнами.

– …свадебный пирог, - попыталась продолжить она.

– О! - взвизгнула она, щеки ее заполыхали, - Нет! Нет-нет! Это просто… Я хотела сказать, что это церковь для писателей. И издателей. Я так думаю. Насчет издателей, это так.

Она пыталась выкрутиться, и она знала, что она неудачно пытается выкрутиться. Он видел это в ее глазах, ее взволнованных жестах, в тот момент, когда она говорила.

Но она все же пыталась, продолжала пытаться поддерживать свою отговорку, но он лишь сардонически смотрел на нее, так, что она продолжала:

– И я уверена, писателей, тоже.

И затем, неожиданно торжествующе просияв, правда затем она разрушила все впечатление, судорожно сглотнув, она закричала:

– Ты писатель!

– Ты говоришь, это моя церковь?

– Э…- она бросила взгляд налево. - Да.

– Отлично!

Она сглотнула.

– Что?

– О, да, - медленно сказал он, намериваясь испугать ее.

Ее глаза снова дернулись в левую сторону… прямо к той скамье, где она спрятала свою корреспонденцию. Она так хорошо до сих пор избегала взгляда в сторону инкриминирующего свидетельства, что он почти гордился ею.

– Моя церковь, - повторил он, - Что за милое понятие.

Ее глаза стали круглыми, и в них появился страх.

– Я боюсь, не понимаю тебя.

Он с задумчивым видом, почесал себе подбородок.

– Я полагаю, я хотел бы попробовать, что, значит, быть молящимся.

– Молящимся? - пискнула она, - Ты.

– О, да.

– Я… ну…хорошо…Я…Я…

– Да? - спросил он, начиная наслаждаться этим представлением. Он никогда не был сердитым и серьезным типом. Он даже не знал, что теряет от этого. Было что-то довольно приятное в создание и созерцании ее поеживания и ерзанья.

– Пенелопа? - продолжил он, - Ты ничего не хочешь мне сказать?

Она сглотнула, испуганно глядя на него.

– Н-нет.

– Хорошо, - вежливо улыбнулся он. - Тогда я прошу дать меня совсем немного времени, чтобы я мог кое-что сделать.

– Прошу прощения? - не поняла она его.

Он шагнул от себя вправо.

– Я в церкви. Я полагаю, я могу помолиться?

Она шагнула от себя влево, и снова встала напротив его. - Прошу прощения?

Он слегка наклонил голову.

– Я сказал, что хочу помолиться. Это не было ужасно сложное предложение.

Он заметил, что она сильно напряглась, но не полезла в его ловушку. Она попробовала улыбнуться, но ее челюсть была чересчур напряжена, и он мог поклясться, что она в течение минуты скрежетала зубами.

– Я никогда не думала, что ты такая религиозная личность, - сказала она.

– Нет, - он подождал ее реакции, затем добавил, - Я намериваюсь помолиться за тебя.

Она судорожно сглотнула.

– За меня? - пискнула она.

– Потому что, - продолжал он, неспособный удержаться от подъема в голосе, - к тому времени, когда я помолюсь, молитва будет единственной вещью, которая сможет спасти тебя!

С этими словами он сдвинул ее в сторону, и зашагал туда, где она спрятала свой конверт.

– Колин! - завопила она, побежав отчаянно вслед за ним. - Нет!

Он выдернул ее конверт из кармашка для молитвенника, даже не смотря на него.

– Ты не хочешь, сама сказать мне что это? - потребовал он. - Прежде чем, я сам взгляну, ты сама скажешь мне или нет?

– Нет, - ее голос сломался на этом слове.

Его сердце ухнуло в груди, когда он увидел выражение ее лица.

– Пожалуйста, - умоляла она его, - Пожалуйста, дай это мне.

И затем, когда он сердито и неумолимо уставился на нее, она тихо прошептала:

– Это мое. Это тайна.

– Тайна, такая же ценная, как твое благополучие и благосостояние? - почти проревел он, - Тайна, такая же ценная, как твоя жизнь?

– О чем ты говоришь?

– Ты хоть понимаешь, как это опасно для женщины, одной находиться в Лондонском Сити? Одной в таком месте?

Все, что она сказала, были слова:

– Колин, пожалуйста.

Она почти достигла конверта, все еще находящегося вне пределов ее досягаемости.

И внезапно, он не знал, что с ним случилось. Это был не он. Эта безумная ярость, эта злость - просто не могли быть его чувствами.

И все же были.

Но ужаснее всего было… осознание, что это именно Пенелопа сделала его таким. И что же она сделала? Одна путешествуя через весь Лондон? Он был сильно раздражен тем, что она совсем не волновалась о собственной безопасности, но бледнело по сравнению с яростью, которую он чувствовал из-за ее тайны.

Его гнев был полностью неоправдан. У него не было никаких прав на Пенелопу, и он не мог ожидать, что она раскроет ему все свои тайны. У них не было обязательств перед друг другом, не было ничего кроме довольно приятной дружбы и одного единственного волнующего поцелуя

Он бы конечно не разделил с ней свою тайну, касающуюся ведения собственного дневника, если бы она сама не наткнулась на него.

– Колин, - прошептала она, - Пожалуйста… не делай этого.

Она видела его тайные записи. Почему же он не должен видеть ее записи? У нее есть возлюбленный? Было ли это ерундой, потому что совершенно очевидно, что она никогда прежде не целовалась - ерундой? Боже, этот пожар, разгорающийся в его груди… ревность?

– Колин, - задыхаясь, сказала она снова.

Она положила свою руку сверху на его, стараясь не дать ему открыть конверт. Не силой, просто своим прикосновением.

Но, уже не было способа… не было способа, который смог бы остановить его в этот момент. Он умер бы, если бы оставил этот конверт нераскрытым.

И он разорвал его.

Пенелопа вскрикнула, ее крик больше походил на плач, и выбежала из церкви.

Колин начал читать.

А затем он опустился на скамью, бледный и бескровный, затаив дыхание.

– О, Боже, - прошептал он, - О, Боже.


***

К тому времени, когда Пенелопа сделала несколько шагов прочь от передней двери церкви Святой Невесты, она была в истерике.

Или, точнее, она была в такой истерике, какой, у нее ни разу еще не было. Ее дыхание вырывалось со свистом, она задыхалась, слезы, струились по ее лицу, а ее сердце чувствовало…

Ладно, ее сердце просто готово было выпрыгнуть из груди, если это было возможно. Как он мог сделать это? Он следовал за ней. Следовал за ней! Почему Колин следовал за ней? Что он хотел получить от этого? Почему он…

Она резко оглянулась вокруг.

– Проклятье, - почти завопила она, не беспокоясь о том, что ее могут услышать. Кеб уехал. Она дала специальные инструкции кучеру, чтобы он подождал ее, и что она пробудет в церкви не больше минуты, но сейчас его нигде не было видно.

Это произошло по вине Колина. Он задержал ее внутри церкви, а кэб, не дождавшись ее, уехал. А она была здесь в нескольких шагах от церкви Святой Невесты в самом центре Лондонского Сити, так далеко от ее дома в Мэйфер, как если бы она находилась во Франции. Люди уставились на нее, и в любую минуту, она была уверена, могли подойти к ней, потому что вряд ли кто-нибудь из них до этого видел молодую хорошо одетую леди в центре Сити. Оставалось ждать неизбежного приставания и издевательства.

Почему, почему, почему, она была настолько глупой, что думала о нем, как о совершенном мужчине. Она потратила половину своей жизни, поклоняясь тому, кого на самом деле не существовало. Потому что Колина, которого она знала - нет, Колина, которого она думала, что знает - совершенно точно, никогда не существовало.

И кто бы ни был на самом деле этот мужчина, она не была даже уверена в том, что он ей нравится.

Мужчина, которого она так преданно любила все эти годы, никогда бы не повел себя так. Он бы не последовал за ней - ох, ну хорошо, он бы последовал, но только лишь для того, чтобы убедиться в ее безопасности. Но он бы никогда не был так жесток, и конечно, не открыл бы ее личную корреспонденцию.

Она прочитала две страницы его дневника, это была правда, но они не были в запечатанном конверте! Она медленно опустилась и уселась на каменную ступеньку, прохладную даже через ткань ее платья. Было очень немного, что она могла сделать, вместо того, чтобы сидеть здесь на камне и ждать Колина. Только глупец будет пытаться добраться до дома пешком при таком большом расстоянии. Она подумала, что могла бы попытаться нанять кэб на Флит-стрит, но что если они все будут заняты, и, кроме того, куда она сможет убежать от Колина?

Он знал, где она живет, и наверно, лишь побег на Оркнейские острова помог бы ей избежать столкновения.

Она вздохнула. Колин, скорей всего, отыскал бы ее и на Оркнейях. К тому же, ей совсем не хотелось бежать на Оркнейские острова.

Она с трудом подавила рыдание. Сейчас, у нее совсем путаются мысли. Почему она так зациклилась на Оркнейских островах?

А затем послышался голос Колина позади нее, короткий и очень холодный:

– Вставай, - вот и все, что он ей сказал.

Она встала, не потому что он приказал ей (по крайней мере, она так сказала самой себе), и не потому что она испугалась его, а просто потому, что она не могла бы вечно сидеть на ступеньках церкви Святой Невесты, даже если все что она хочет, это спрятаться от Колина на следующие шесть месяцев. К тому же, в настоящее время он был ее единственной возможностью попасть домой.

Он дернул головой, указывая вперед.

– В экипаж.

Она подошла, забралась внутрь, и услышала, как Колин называл кучеру ее адрес, а затем проинструктировал кучера ехать “самой долгой дорогой”.

О, Господи.

Они ехали около тридцати секунд, прежде чем он протянул ей одиночный листок бумаги, лежащий свернутым в конверте, который она оставила в церкви.

– Я полагаю, это твое, - сказал он.

Она сглотнула, и посмотрела вниз, не нуждаясь в этом листке. Она уже запомнила слова. Она писала и переписывала их так много раз прошлой ночью, что не думала, что они когда-нибудь сотрутся из ее памяти.

Нет, ничего, что я презираю больше, чем джентльмена, который, думая, что это забавно, снисходительно погладит леди по руке, и скажет: “Прерогатива женщины - менять свое решение”. На самом деле, поскольку я чувствую, что нужно всегда подтверждать слова делом, я стараюсь сохранять свои мнения и решения устойчивыми и неизменными. Вот почему, Дорогой читатель, когда я писала мою колонку от 19 Апреля, я действительно намеривалась сделать ее последней. Однако, произошедшие события, оказавшиеся полностью вне моего контроля (или точнее вне моего одобрения), вынудили меня взять мое перо и лист бумаги еще один последний раз. Леди и Джентльмены, Ваш автор Не леди Крессида Туомбли. Она - не что иное, как коварный самозванец, и это разбило бы мое сердце, если годы моей трудной работы припишут такой как она. Светская хроника Леди Уислдаун,21 апреля 1824

Пенелопа повторно сложила бумагу с большой аккуратностью, используя время, что подумать и решить, что бы она сказала бы в момент, подобный этому.

В конце концов, она попыталась улыбнуться, не встречаясь с ним взглядом, и пошутить:

– Ты догадывался?

Он ничего не ответил, так что она была вынуждена поднять голову и посмотреть на него. Ей тут же стало жаль, что она так сделала. Колин выглядел абсолютно непохожий сам на себя. Легкая улыбка, всегда затаившаяся в уголках его глаз, хорошее настроение, скрывающееся в его глазах - все исчезло, сменившись резкими линиями, и холодным льдом.

Мужчина, которого она знала, мужчина, которого она любила так долго - стал тем, кого она не знала.

– Я буду считать, это значит, ‘нет’, - дрожащее сказала она.

– Ты знаешь, что я пытаюсь сделать прямо сейчас? - спросил он, его голос был громче ритмичного перестука копыт лошадей.

Она открыла рот, чтобы сказать, ‘нет’, но один взгляд на его лицо, сказал ей, что он не ждет от нее ответа, так что она прикусила язык.

– Я пытаюсь решить, из-за чего, точно, я больше всего рассержен на тебя, - произнес он. - Поскольку существует так много поводов для этого, очень много - что я нахожу, необычайно трудным сосредоточиться на одном.

На кончике языка Пенелопы крутилось, что-нибудь предложить ему - ее обман был чудесным местом, чтобы начать с него - но вообще-то, если задуматься, лучше в этот момент было помалкивать.

– Прежде всего, - ужасный тон его голоса предполагал, что он с трудом держит себя под контролем (и это был очень тревожащий факт, поскольку она знала, что он никогда не выходил из себя).

– Я не мог поверить тому, что ты достаточно глупа, чтобы поехать одной в центр Лондонского Сити, и тем более, в нанятом кэбе!

– Я не могла поехать сама в одном из наших собственных экипажей, - выпалила Пенелопа прежде, чем вспомнила, что собиралась оставаться молчаливой.

Его голова повернулась на дюйм влево. Она не знала, что это могло означать, но она не могла вообразить себе, что это был добрый знак, тем более было заметно, как напряглась его шея, когда он повернул голову.

– Прошу прощения? - переспросил он, в его голосе звучала ужасная смесь бархата и стали.

Ей следовало отвечать, не так ли?

– Э, ничего, - проговорила она, надеясь, что уклончивое слово уменьшит его внимание к оставшейся части реплики, - Только то, что мне не разрешают выходить одной.

– Я знаю это, - отрезал он, - Есть, черт подери, достаточно хорошая причина для этого.

– Так, если бы я хотела выехать одна, - продолжала она, стараясь игнорировать вторую часть его реплики, - Я не могла бы воспользоваться ни одним из наших экипажей. Ни один из наших кучеров, не согласился бы отвезти меня сюда.

– Твои кучера, - сказал он, - несомненно, довольно умные мужчины, обладающие здравым смыслом.

Пенелопа ничего не сказала в ответ на его слова.

– Ты хоть понимаешь, что могло случиться с тобой? - требовал он от нее ответа, его маска контроля начала потихоньку разрушаться.

– Очень немного, фактически, - проговорила она, сглотнув. - Я приезжала сюда прежде и -

– Что? - его рука ухватилась за ее плечо болезненной хваткой. - Что ты только что сказала?

Повторять эти слова, казалось опасно для здоровья, поэтому Пенелопа лишь уставилась на него, надеясь, что, возможно, она сможет прорваться сквозь гнев в его глазах, и найти мужчину, которого она знала и так нежно любила.

– Это лишь тогда, когда мне необходимо оставить срочное сообщение моему издателю, - объяснила она. - Я посылаю ему закодированное сообщение, тогда он знает, что ему следует забрать мои записи отсюда.

– И говоря об этом, - сказал Колин, грубо выхватив из ее рук свернутый лист бумаги, - Что, черт подери, это означает?

Пенелопа смущенно посмотрела на него.

– Я думала, это очевидно, Я -

– Да, конечно, ты проклятая леди Уислдаун, и ты наверно смеялась надо мной неделями, тем более тогда, когда я настаивал, что это была Элоиза.

Его лицо искажала гримаса, когда он это говорил, и это, болезненно отдавалось в ее сердце.

– Нет! - закричала она. - Нет, Колин, никогда! Я никогда не смеялась над тобой!

Но его лицо ясно говорило ей, что он ей не верил. В его изумрудных глазах светилось нанесенное ему оскорбление, и что-то еще, чего она никогда в них не видела, и чего она никогда не ожидала увидеть. Он был Бриджертон. Он был популярным, уверенным в себе, и хладнокровным.

Ничто не могло смутить его. Никто не мог оскорбить его.

Кроме, наверно, только ее.

– Я не могла рассказать тебе, - прошептала она, отчаянно стараясь сделать так, чтобы этот ужасный взгляд ушел из его глаз. - Конечно, ты понимаешь, что я не могла рассказать тебе.

Он был молчалив мучительно долго, затем, словно она ничего не говорила, даже не пробовала объясниться, он поднял инкриминирующий лист в воздух и потряс его, полностью игнорируя ее страстный протест.

– Это верх глупости, - сказал он, - Ты потеряла остатки своих мозгов?

– Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

– У тебя был отличный выход, который ждал тебя. Крессида Туомбли захотела взять всю твою вину на себя.

И затем, неожиданно, его руки опустились ей на плечи, и он держал ее так, что она с трудом могла дышать.

– Почему ты не можешь позволить этому умереть, Пенелопа? - его голос был упорный, его глаза сверкали диким огнем.

Это были самое большое проявление чувств, которое она когда видела у него, и это ранило ее прямо в сердце. Поскольку его чувствами были злость и стыд по отношению к ней.

– Я не могу позволить ей сделать это, - прошептала она, - Я не могу позволить ей, быть мною.


Глава 13

<p>Глава 13</p>

– Почему, черт подери, нет?

Пенелопа молчала несколько секунд, уставившись на него.

– Потому что…потому что… - она заерзала на сиденье, задаваясь вопросом, как же ему все это объяснить.

Ее сердце было разбито, ее самая ужасная и волнующая тайна была раскрыта, и он думает, что у нее осталось присутствие духа, чтобы еще объяснять ему?

– Я понимаю, что она, наверно, самая большая сука…

Пенелопа задохнулась.

– … которую Англия произвела в этом поколение, но ради Бога, Пенелопа, - он взъерошил рукой свои волосы, затем посмотрел на ее лицо.

– Она же собралась всю твою вину взять на себя.

– Репутацию, - прервала его Пенелопа с раздражением.

– Вину, - продолжал он, - Ты осознаешь, что может случиться с тобой, когда люди откроют, кто ты такая?

Уголки ее губ напряглись с раздражением… и гневом, что было довольно очевидно.

– У меня было больше десяти лет, чтобы поразмыслить над такой возможностью.

Его глаза сузились.

– Ты пытаешься быть саркастической?

– Конечно, нет, - ответила она, - Неужели ты думаешь, что я провела большую часть своей жизни, ни разу не задумавшись над тем, что же случится со мной, если я буду раскрыта? Я была бы слепой дурой, если бы это не сделала с самого начала.

Он крепче схватил ее за плечи, почувствовав, как экипаж наткнулся на булыжник.

– Ты будешь погублена, Пенелопа! Погублена! Ты хоть понимаешь, что я говорю?!

– Если я даже не понимала, - ответила она, - То уверяю тебя, что теперь я все понимаю, после твоих долгих нотаций по этому поводу, когда ты обвинил Элоизу в том, что она леди Уислдаун.

Он нахмурился, очевидно, раздражаясь упоминанием о своей ошибке.

– Люди прекратят общаться с тобой, - продолжал он. - Они будут считать тебя мертвой для общества.

– Люди никогда не разговаривали со мной, - резко сказала она. - В половине случаев, они даже не знали, была ли я или не была на том или ином приеме. Как ты думаешь, почему моя тайна сохранилась так долго? Я была невидимкой, Колин. Никто не видел меня, никто не общался со мной. Я просто стояла рядом и слушала, а никто даже не замечал меня.

– Это не правда, - говоря это, он отвел свои глаза.

– Это правда, и ты знаешь это. Ты лишь пытаешься отрицать это, - сказала она, тыкая его в плечо, потому что ты чувствуешься себя виноватым.

– Я так не делаю!

– Ой, пожалуйста, - насмехалась она над ним, - Все, что ты делаешь, это во всем, все время, винишь себя.

– Пене-

– Включая меня, - добавила она.

Она дышала часто и с трудом, кожа пылала, а душа горела, словно в аду.

– Ты думаешь, я не знаю, что твоя семья жалеет меня? Думаешь, я не замечала, что если ты и твои братья оказываетесь на одном вечеринке со мной, то всегда приглашаете меня на танец?

– Мы просто вежливые, - тихо выдавил он из себя, - К тому же, ты моим братьям и мне нравишься.

– Ты чувствуешь всего лишь жалость по отношению ко мне. Тебе нравиться Фелиция, но я не видела, чтобы ты танцевал с ней, каждый раз, когда ваши пути пересекаются на балах.

Он резко отпустил ее, и скрестил руки на груди.

– Хорошо, я скажу. Мне она не нравиться так, как нравишься ты.

Она заморгала, пораженная его высказыванием.

Лишь он один мог, вот так просто взять и сделать ей комплимент посередине спора. Ничто, не могло ее разоружить сильнее, чем это.

– И, - продолжал он, напрягая и задирая подбородок, - Ты так и не обратила внимание на мою первоначальную мысль

– Какую?

– Что леди Уислдаун погубит тебя!

– Ради Бога, - пробормотала она, - Ты говоришь так, словно она отдельная личность.

– Хорошо, извини меня, если мне все еще до сих пор трудно совместить женщину, сидящую передо мной со старой каргой, пишущей эту колонку

– Колин!

– Оскорбилась? - подразнил он.

– Да! Я очень усердно трудилась над своей колонкой, - она сжимала в руках, тонкую ткань своего мятно-зеленого утреннего платья, не обращая внимание на сморщенные спирали, которые она создавала.

Она, по- видимому, была вынуждена, что-то сделать со своими рукам, или возможно, просто взорвалась бы от нервной энергии и гнева, которые струились по ее венам. Другим способом могли бы быть скрещенные руки, но она отказывалась от такого явного показа раздражения. Кроме того, он уже воинственно скрестил руки, и хотя бы один из них не должен был вести себя как шестилетний ребенок.

– Мне и не нужна была клевета, которую ты делала, - снисходительно сказал он.

– Ну, конечно, нужна, - прервала она его.

– Нет, не нужна.

– Тогда почему ты думаешь, я ее все-таки делала?

– Не будь ребенком! - громко воскликнул он, в его голосе прорывались нотки нетерпения, - Хоть один из нас должен быть взрослым.

– Ты не смеешь говорить со мной о моем взрослом поведение, - взорвалась она, - Ты, который бежит при малейшем намеке на ответственность.

– Что, черт подери, это значит? - резко спросил он.

– Я думаю, это довольно очевидно.

Он откинулся назад на сиденье.

– Я не могу поверить, что ты так со мной говоришь.

– Ты не можешь поверить, что я так говорю, - насмехалась она над ним, - Или, что я обладаю мужеством и присутствием духа, чтобы сделать это?

Он лишь уставился на нее, очевидно удивленный ее вопросом.

– Я не такая, как ты обо мне думаешь, Колин, - сказала она, и затем гораздо тише сказала: - Я не такая, как я сама о себе думаю.

Некоторое время он ничего не говорил, затем, словно он не мог забыть поднятую ею тему, он спросил, можно сказать, сквозь зубы:

– Что ты подразумевала, когда сказала, что я бегу от ответственности?

Он сжала губы, затем смягчилась, и позволила себе успокаивающе выдохнуть.

– Почему ты думаешь, ты так много путешествуешь?

– Потому что, мне нравится это, - ответил он, но его голос прозвучал невыразительно.

– И потому что тебе надоедают тем, что пытаются воздействовать на тебя, здесь в Англии.

– Это делает меня ребенком, поскольку…?

– Поскольку, ты не желаешь вырасти и сделать что-нибудь такое… взрослое, что удержало бы тебя на одном месте.

– Такое, как что?

Ее руки сложились в жесте Я-думаю-это-просто-очевидно.

– Как женитьба.

– Это предложение руки и сердца? - подразнил он, уголок его рта приподнялся в нахальной усмешке.

Она почувствовала, как ее щеки заполыхали, но заставила себя продолжить:

– Ты же знаешь, что это не так, и не пытайся сменить тему, тем более, так преднамеренно жестоко.

Она ждала от него ответа, ждала когда он принесет свои извинения.

Его молчание было оскорбительным, и, не выдержав, она фыркнула и проговорила:

– Ради Бога, Колин, тебе тридцать три года.

– А тебе двадцать восемь, - указал он, не особо доброжелательным тоном голоса.

Было чувство, словно ее ударили в живот, но она была слишком рассержена, чтобы укрыться в своей раковине.

– В отличие от тебя, - тщательно выговорила она, - У меня нет роскоши делать кому-нибудь предложение.

– И в отличие от тебя, - добавила она, намериваясь заставить его почувствовать свою вину, в которой она справедливо обвинила его тремя минутами ранее: - У меня нет огромного количества воздыхателей, поэтому у меня никогда не было такой роскоши, как сказать нет, в ответ на предложение выйти замуж.

Его губы напряглись.

– Ты думаешь, обнародование того факта, что ты леди Уислдаун увеличит число твоих воздыхателей?

– Ты пытаешься обидеть меня? - выдавила она из себя.

– Я пытаюсь быть реалистом! Что, по-видимому, ты полностью теряешь из вида.

– Я никогда не говорила, что собираюсь обнародовать тот факт, что я леди Уислдаун.

Он схватил конверт с заключительной колонкой сплетен, и снова положил его на мягкое сидение.

– Тогда, что это такое?

Она снова схватила конверт, вытаскивая лист из конверта.

– Прошу прощения, - проговорила она медленно с большим сарказмом. - Я, должно быть, где-то пропустила предложение, указывающее на мою личность.

– Ты думаешь твоя лебединая песня сделает что-нибудь, что может уменьшить интерес к личности леди Уислдаун? Ох, извините меня, - с очень наглым видом он положил руку на сердце, - Возможно, я должен был сказать, к ТВОЕЙ личности. В конце концов, как я могу отрицать перед тобой, твою же собственную репутацию.

– Сейчас, ты просто безобразен, - сказала она, небольшой голос внутри нее спрашивал, почему же она не кричит и не плачет после таких издевательств.

Это был Колин, она его всегда любила, а он действовал так, словно ненавидел ее.

Могло ли быть что-нибудь еще в этом мире, более достойное слез?

Или, возможно, ничего этого не было. Может быть, вся эта печаль, увеличивающаяся внутри нее, всего лишь из-за смерти мечты. Ее мечты о нем. Она создала совершенный образ его в своем разуме, и с каждым словом, которое он бросал ей в лицо, становилось все более и более очевиден тот факт, что ее мечта оказалась ничем, ложью, пустотой.

– Я лишь показываю свою точку зрения, - выхватывая лист из ее рук. - Посмотри на это. Это больше всего напоминает приглашение для дальнейшего расследования. Ты дразнишь общество, буквально призываешь их раскрыть тебя.

– Это совсем не то, что я делаю!

– Может быть, ты не намеривалась этого делать, но в конечном результате, определенно это сделала.

Он, возможно, имел какие-то мысли на этот счет, но она не желала давать ему ни малейшего шанса высказать их.

– Это мое дело, - ответила она, скрещивая руки, и многозначительно глядя в сторону от него, - В конце концов, я одиннадцать лет оставалась нераскрытой. Я не вижу причин, почему мне следует теперь сильно волноваться из-за этого.

Он с раздражением вздохнул.

– Ты хоть принимаешь во внимание значение денег? Понимаешь, какое количество людей хотят заполучить тысячу фунтов леди Данбери.

– Я понимаю значение денег, гораздо лучше, чем ты, - ответила она, ощетиниваясь. - И, кроме того, награда леди Данбери не делает мою тайну уязвимее.

– Это делает всех более решительными, что делает тебя еще уязвимой. Не упоминая, тот факт, - добавил он, кривя губы в усмешке, - Что моя самая младшая сестра сказала, что это будет триумфом.

– Гиацинта? - спросила она.

Он мрачно кивнул, кладя лист рядом с собой на сиденье.

– И если Гиацинта думает, что будет завидным триумфом открыть твою личность, то ты можешь убедиться, она не единственная такая. Может быть именно из-за этого, Крессида проделала свою глупую уловку.

– Крессида сделала это ради денег, - проворчала Пенелопа. - Я уверена в этом.

– Отлично. Не имеет значение, из-за чего сделала это Крессида. Все дело в том, кто она такая, и как только ты избавишься от нее со всем своим идиотизмом, - он хлопнул рукой по листу бумаги, заставляя Пенелопу вздрогнуть, поскольку звук был довольно резкий и громкий, - Кто-нибудь еще займет ее место.

– Я думаю, так будет не всегда, - сказала она, главным образом потому, что не могла позволить ему оставить последнее слово за собой.

– Ради любви к всевышнему, женщина, - взорвался он, - Позволь Крессиде убраться вместе с ее интригами. Она - ответ на все твои мольбы.

Ее глаза сердито посмотрели на него.

– Ты не знаешь, о чем я молюсь.

Что- то в ее тоне укололо Колина прямо в грудь. Она не изменила его точки зрения, даже чуть-чуть не сдвинула ее, но он не мог найти слов, чтобы заполнить повисшее молчание. Он посмотрел на нее, затем посмотрел в окно, его ум рассеяно сфокусировался вокруг купола Кафедрального Собора Святого Павла.

– У нас займет довольно много времени добраться до дома, - пробормотал он.

Она ничего не сказала. Он не винил ее. Это было глупое нелогичное заключение, пустые слова, чтобы заполнить молчание и ничего больше.

– Если ты позволишь Крессиде, - начал он.

– Прекрати, - взмолилась она. - Пожалуйста, не говори ничего больше. Я не могу позволить ей сделать это.

– Ты хоть по-настоящему думала, что ты в итоге получишь?

Она резко посмотрела на него.

– Ты думаешь, я была способна думать о чем-нибудь другом за прошедшие три дня?

Он попробовал другую тактику.

– Какое имеет значение, что люди узнают, что это именно ты была леди Уислдаун? Ты же знаешь, что ты была умной и одурачила нас всех. Разве этого не достаточно?

– Ты не слушаешь меня! - ее рот, замер открытым в странном недоверчивом овале, словно она не могла поверить, что он не может понять то, что она говорит ему.

– Мне не надо, чтобы люди знали, что это я была леди Уислдаун. Мне надо, чтобы они знали, что это была не она.

– Но ты, не возражаешь, если люди подумают про кого-нибудь еще, что она - леди Уислдаун? - настаивал он, - В конце концов, ты сама обвинила леди Данбери неделю назад.

– Я должна была обвинить кого-нибудь, - объяснила она, - Леди Данбери довольно решительно спросила у меня, кого я считаю леди Уислдаун, и я не могла придумать ничего лучше. Кроме того, не так уж плохо, если люди подумают, что это леди Данбери. По крайней мере, мне нравится леди Данбери.

– Пенелопа -

– Как ты будешь себя чувствовать, если твои дневники опубликуют под именем Найджела Бербрука? - потребовала она от него ответа.

– Найджел Бербрук не может два предложения соединить вместе, - произнес он с ироническим фырканьем. - Я с трудом верю, что кто-нибудь сможет поверить в то, что он смог написать мои дневники.

Машинально, он отвесил ей небольшой поклон, как извинение, так как Найджел Бербрук с некоторых пор был женат на ее сестре.

– Попытайся представить, - проговорила она, - Или кого-нибудь, кто, по-твоему, такой же, как Крессида.

– Пенелопа, - вздохнул он, - Я не ты. Ты не можешь проводить между нами параллели. Кроме того, если бы я издал свои дневники, они бы вряд ли бы погубили меня в глазах общества.

Пенелопа устало откинулась на сиденье и громко вздохнула. И он понял, что его дело сделано.

– Хорошо, - возвестил он, - Тогда решено. Мы порвем это, - он взял с сиденья лист бумаги.

– НЕТ! - закричала она, практически подпрыгивая на ноги, - Не делай этого!

– Но ты только что сказала -

– Я ничего не сказала! - пронзительно закричала она, - Все, что я сделала, это просто вздохнула.

– Ради Бога, Пенелопа, - произнес он раздражительно, - Ты же согласилась с -

Она уставилась на него, изумляясь его нахальству.

– Когда это я объясняла тебе, как надо интерпретировать мои вздохи?

Он посмотрел на компрометирующий лист, который все еще держал в руках, и задался вопросом, что же, черт подери, ему делать с этим листом в такой момент.

– Как бы то ни было, - продолжала она, ее глаза вспыхивали от гнева, что делало ее почти прекрасной, - Это не значит, что я не запомнила то, что написала. Ты можешь уничтожить эту бумагу, но ты не можешь уничтожить меня.

– Я хотел бы это сделать, - пробормотал он.

– Что ты сказал?

– Леди Уислдаун, - выдавил он из себя, - Я хотел бы уничтожить леди Уислдаун. Я рад, что ты оставляешь ее.

– Но я леди Уислдаун.

– Помоги нам Бог.

А затем, словно, что-то щелкнуло внутри нее. Весь ее гнев, все ее раздражение, все те негативные чувства и эмоции, которые она держала закупоренными внутри себя, вырвались на волю, направленные в сторону Колина, кто из всего общества, возможно, меньше всего заслуживал это.

– Почему ты так злишься на меня? - взорвалась она, - Что я сделала такого отталкивающего? Была умнее тебя? Хранила тайну долгие годы? Вдоволь посмеялась за счет общества?

– Пенелопа, ты -

– Нет, - сказала она напористо, - Молчи. Теперь моя очередь говорить!

У него изумленно открылся рот, и он уставился на нее, в глазах его было видно потрясение и недоверие.

– Я горжусь тем, что я сделала, - сказала она, ее голос дрожал от сдерживаемых эмоции. - Меня не волнует, что ты можешь сказать. Меня не волнует, что может сказать любой другой человек в мой адрес. Никто не может отобрать это у меня.

– Я не пытаюсь -

– Мне не нужно, чтобы люди знали правду, - проговорила она, поднимаясь на вершину своего протеста, - Но, будь я проклята, если позволю Крессиде Туомбли, такому человеку, кто…кто…

Все ее тело задрожало, воспоминание за воспоминанием всплывало перед ее мысленным взором, одно хуже другого.

Крессида, известная своим изяществом и легкой походкой, проливающая пунш на платье Пенелопы, на то единственное платье, которое мать разрешило купить ей не желтого и не оранжевого цвета.

Крессида, сладко умоляющая молодых джентльменов пригласить Пенелопу на танец. Ее просьбы, проделанные с такой громкостью и таким пылом, что Пенелопа чуть не умерла от стыда в тот момент.

Крессида, говорящая перед толпой, как волнуется она при виде Пенелопы. “Это просто вредно в нашем возрасте весить больше десяти стоунов” - ворковала она.

(1 стоун = 6,5 кг - прим. переводчика)

Пенелопа никогда не узнает, скрыла ли Крессида свою ухмылку, после своего укуса. Пенелопа выбежала из зала, ослепленная слезами, не способная игнорировать тот факт, что ее бедра покачивались, когда она убегала.

Крессида совершенно точно знала, когда и где нужно ударить, и по какому месту. Не имело значения, что Элоиза всегда защищала Пенелопу или что леди Бриджертон всегда старалась поддерживать ее веру в себя. Пенелопа засыпала в слезах гораздо большее число раз, чем она себя помнит, всегда из-за какого-нибудь острого укуса леди Крессиды Купер Туомбли.

Она позволила Крессиде избежать неприятностей в прошлом, лишь потому, что она была неспособна постоять за себя. Но она не могла позволить Крессиде обладать этим. Ни ее тайной жизнью, ни тем маленьким уголком ее души, в котором она была сильная и гордая и ничего не боялась.

Пенелопа не знала, как защитить саму себя, но благодаря Богу, леди Уислдаун знала.

– Пенелопа? - осторожно спросил Колин.

Она посмотрела на него безучастно, ей потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что сейчас 1824 год, а не 1814, что она сидит в экипаже с Колином Бриджертоном, который никогда не сжимался в углу танцевального зала, пытаясь избежать встречи с Крессидой Купер.

– С тобой все в порядке? - спросил он.

Она кивнула, или, по крайней мере, она попыталась кивнуть.

Он открыл рот, намериваясь что-то сказать, затем замолчал, его губы оставались открытыми в течение нескольких секунд. Наконец, он положил свою руку на ее руки, и сказал:

– Мы поговорим об этом позже, хорошо?

На сей раз, ей удалось коротко кивнуть. Она и сама по-настоящему хотела, чтобы все этот ужасный день закончился, но была еще одна вещь, которую она не хотела так просто оставить.

– Крессида не была погублена, - тихо сказала она.

Он посмотрел на нее, по его глазам было видно, что он в замешательстве.

– Прошу прощения?

Она сказала немного громче.

– Крессида сказала, что она леди Уислдаун, и она не была погублена.

– Потому что никто не поверил ей, - ответил он. - И, кроме того, - добавил он, не раздумывая, - Она… другая.

Она медленно к нему повернулась. Очень медленно подняла голову, и посмотрела ему в глаза.

– Насколько другая?

Что- то похожее на панику начало расти в груди Колина. Он знал, что сказал неправильно, но слова уже сорвались с его губ. Как одно маленькое предложение, одно маленькое слово может быть настолько неверно?

Она другая.

Они оба знали, что он имел в виду. Крессида была популярной, Крессида была красивой, Крессида спокойно могла все это перенести, причем с апломбом.

Пенелопа, с другой стороны…

Она была Пенелопа. Пенелопа Физеренгтон. И у нее не было ни влияния, ни связей, чтобы спасти ее от разрушения. Бриджертоны могут стоять позади нее и поддерживать ее, но даже они будут не способны предотвратить ее падение. С любым другим скандалом, возможно, можно было справиться, но леди Уислдаун, в тот или другой раз, оскорбила почти каждого известного человека на Британских островах.

Как только люди справятся со своим удивлением, тогда посыпятся со всех сторон недобрые замечания. Пенелопу не похвалили бы за то, что она была умной, остроумной и смелой. Ее бы назвали скаредной, мелочной и завистливой.

Колин очень хорошо знал высший свет. Он знал, как действовали лорды. Аристократия была способна индивидуальному величию, но коллективно, толпой они имели тенденцию опускаться к самому низкому общему знаменателю

Который был, по-настоящему, очень низким.

– Понятно, - проговорила Пенелопа в полной тишине.

– Нет, - быстро сказал он, - Ты не… Я…

– Нет, Колин, - сказала она, почти с болезненной мудростью, - Я это я. Я просто всегда надеялась, что ты другой.

Он взглядом поймал ее глаза, и так или иначе, его руки оказались на ее плечах, схватив ее с такой силой, что она не могла отвести взгляд от его лица. Он не сказал ничего, он ее молча спрашивал.

– Я думала, ты верил в меня, - проговорила она, - думала, что ты разглядел во мне что-то, кроме уродливого и гадкого утенка.

Ее лицо было так хорошо знакомо ему; он видел ее лицо тысячу раз прежде, и все же до этой недавней пары недель, он не мог сказать, что действительно знал ее лицо.

Вспомнил бы он, что у нее маленькая родинка недалеко от левого уха? Замечал ли он прежде, какой теплый жар идет от ее кожи? Или что в ее красивых карих глазах имеются золотистые пятнышки прямо вокруг зрачка?

Как он мог танцевать с ней такое количество раз, и не замечать, что ее губы были полными и мягкими, и просто созданными для поцелуев?

Она облизывала губы, когда нервничала. Он видел, как она делала это, прямо на днях. И, конечно же, она сделала это сейчас в тот самый момент за все годы их знакомства, когда он держал ее, можно сказать в объятиях, и от вида ее язычка, все его тело напряглось.

– Ты не уродлива, - сказал он ей, его голос был низкий и настойчивый.

Ее глаза расширились.

– Ты прекрасна, - прошептал он.

– Нет, - тихо сказала она, это было не больше, чем дыхание, - Не говори того, во что не веришь.

Его пальцы сжали ее плечи.

– Ты прекрасна, - повторил он, - Я не знаю как…Я не знаю когда…

Он прикоснулся рукой к ее губам, чувствуя ее горячее дыхание на кончиках своих пальцев.

– Но ты прекрасна, - тихо прошептал он.

Он наклонился вперед, и поцеловал ее, медленно, благоговейно, очень удивленный, что это все-таки случилось, и что он ее так ужасно хочет. Шок прошел, сменился простым примитивным желанием заклеймить ее, заявить на нее свои права, поставить на ней знак, что она его.

Его?

Он слегка отклонил голову, и посмотрел на нее, его глаза осматривали ее лицо.

Почему бы и нет?

– Что это? - прошептала она.

– Ты прекрасна, - сказал он, покачивая головой в замешательстве. - Я не знаю, почему никто этого не видит.

Что- то теплое и чудесное появилось и начало распространяться по телу Пенелопы. Она не могла объяснить что это; это было так, словно кто-то нагрел ее кровь. Это начиналось в ее сердце и медленно распространялось на руки, живот и кончики пальцев.

Это сделало ее легкомысленной. Это сделало ее удовлетворенной.

Это сделало ее цельной.

Она не была прекрасна. Она знала, что она не прекрасна, она знала, что никогда не станет больше, чем немного привлекательной, но когда он смотрел на нее…

Она чувствовала себя прекрасной. Она чувствовала себя такой, как никогда прежде. Он поцеловал ее снова. Его губы в этот раз были голодными, покусывая и лаская, они пробуждали ее тело, раскрепощали ее душу. Ее живот начало странно покалывать, ее кожа пылала и нуждалась в нем, особенно там, где его руки касались ее тела через тонкую зеленую ткань ее платья.

И ни разу ей в голову не пришла мысль, что это не правильно. Этот поцелуй заключал в себе все то, что она должна была опасаться и избегать, но она знала - телом, разумом, душой - ничто в ее жизни еще не было таким правильным. Она была рождена для этого мужчины, и она потратила так много лет, пытаясь принять тот факт, что он был рожден для какой-нибудь другой женщины.

Что доказывалось сильным просто невообразимым удовольствием.

Она хотела его, она хотела это, она хотела почувствовать его.

Она хотела быть прекрасной, даже если она была такой лишь в глазах одного единственного мужчины. Это были, подумала она мечтательно, в то время, как он мягко уложил ее на сиденье экипажа, единственные глаза, которые имели для нее значение.

Она любила его. Она всегда любила его. Даже сейчас, когда он был так рассержен на нее, что она его не узнавала, когда он был так рассержен на нее, что она не была уверена в том, что он ей нравится; она любила его.

И она хотела быть его.

В первый раз, когда он поцеловал ее, она приняла его поцелуй с пассивным восхищением, но на сей раз она была решительно настроена принять активное участие в поцелуе. Она все еще просто не могла поверить, что она здесь, с ним; она никак не могла поверить в то, что он ее целует, просто потому, что ему нравится это.

Это могло никогда не произойти снова. Она могла никогда не почувствовать снова, сильного давления его тело на нее, или постыдного щекочущегося прикосновения его языка к мягкой глубине ее рта.

У нее появился один единственный шанс. Шанс сделать этот момент запоминающимся, таким, который она будет помнить всю оставшуюся жизнь. Один единственный шанс на мгновенье прикоснуться к счастью.

Завтра будет ужасным, ужасным его делало знание того, что он довольно скоро найдет себе какую-нибудь другую женщину, с которой он сможет смеяться и шутить, и даже жениться на ней, но сегодня…

Сегодня был ее день.

И с божьей помощью она собирается сделать этот поцелуй запоминающимся. Она подняла руку и коснулась его волос. Она колебалась, потому что была лишь настроена решительно, но ей совсем не хотелось, чтобы Колин подумал, что она хорошо информирована в этом. Его губы медленно ослабляли ее интеллект и разум и затуманивали мозги, но тем не менее, она не могла не заметить, что его волосы, ощущаются точно так же, как у Элоизы, волосы которой она расчесывала бесчисленное множество раз за годы их дружбы. Боже помоги ей…

Она захихикала.

Это привлекло его внимание, он отклонил голову, его губы сложились в удивленную улыбку.

– Прошу прощения?

Она покачала головой, стараясь стереть с лица улыбку, но ее попытка оказалась безуспешной.

– Нет, так не пойдет, - настаивал он, - Я не смогу продолжать, если не буду знать причины твоего хихиканья.

Она почувствовала, что ее щеки запылали еще больше, это показалось ей до смешного несвоевременно.

Она находилась здесь, совершенно неподобающе лежа на сиденье его экипажа, и только сейчас она решила благопристойно покраснеть?

– Скажи мне, - прошептал он, нежно покусывая ее ушко.

Она покачала головой.

Его губы отыскали на ее шее ту точку, где бился ее пульс.

– Скажи мне.

Все что она сделала - все, что она могла сделать - это застонала, и выгнула шею так, чтобы ему было удобнее.

Ее платье, частично расстегнутое, причем она даже не осознала, каким образом это было проделано, заскользило вниз, до тех пор, пока полностью не обнажилась ее ключица. Она с легкомысленным очарованием наблюдала за тем, как его губы скользят по ее коже, как они оказались в опасной близости от ее груди.

– Ты скажешь мне? - прошептал он, лаская и легонько покусывая ее кожу.

– Сказать тебе что? - пробормотала она, задыхаясь.

Его губы шаловливо передвинулись чуть ниже, затем еще ниже.

– Почему ты хихикала?

Несколько секунд Пенелопа не могла вспомнить то, о чем он говорит.

Его рука мягко накрыла ее грудь через ткань платья.

– Я буду мучить тебя до тех пор, пока ты не скажешь, - пригрозил он.

Пенелопа в ответ лишь изогнулась дугой на сиденье, выпячивая вперед грудь так, чтобы она удобнее разместилась в его руке.

Ей нравилось то, как он ее мучает.

– Понятно, - пробормотал он, одновременно сдвигая вниз лиф ее платья, и ласково проводя рукой по ее груди так, чтобы пальцами легко задеть ее сосок.

– Тогда, возможно, я - его рука остановилась и приподнялась, - остановлюсь.

– Нет, - простонала она.

– Тогда скажи мне.

Она склонила голову, словно загипнотизированная уставилась на свою грудь, обнаженную и открытую его пристальному взору.

– Скажи мне, - прошептал он, легонько дуя на ее грудь, словно прикасаясь к ней своим теплым дыханием.

Что- то сжалось внутри Пенелопа, глубоко внутри, в местах, о которых она никогда не вспоминала.

– Колин, пожалуйста, - сама, не понимая чего, попросила она.

Он улыбнулся, медленно и лениво, выглядя удовлетворенным, и в тоже время голодным.

– Пожалуйста, что? - спросил он.

– Прикоснись ко мне, - тихо прошептала она.

Его указательный палец опустился на ее плечо.

– Здесь?

Она отчаянно замотала головой.

Он передвинул руку и мягко провел по ее затылку.

– Ближе? - пробормотал он.

Она молча кивнула, ее глаза, все еще не отрывались от ее груди.

Он снова нашел ее сосок, его пальцы, медленно и дразняще, обегали спирали вокруг него, прикасались к нему, а она все смотрела, ее тело напрягалось все сильнее и сильнее.

Все что она могла слышать, это было ее собственное дыхание, горячее и тяжелое, со стонами срывающиеся с ее губ.

Затем -

– Колин! - его имя вырвалось из ее рта в странном полузадушенном крике.

Он просто не мог этого сделать -

Его губы, прикоснулись к ее соску, и прежде, чем она даже успела почувствовать его жар, ее буквально подбросило вверх от удивления и не только от него, ее бедра бесстыдно прижались к его телу, он обнял ее, прижимая к себе, и словно наслаждаясь этим.

– Ох, Колин, Колин! - задыхалась она, ее руки обняли его, прикоснулись к его спине, отчаянно ощупывая и прикасаясь к его мускулам, ничего не желая, кроме как держать его, прикасаться к нему, и никогда не позволить ему уйти.

Он дернул за свою рубашку, высвобождая ее из бридж, для нее это послужило сигналом, ее руки заскользили у него под рубашкой по горячей коже спины. Она никогда прежде не прикасалась к мужчине; она вообще так никогда не дотрагивалась до кого-либо, кроме, может быть, самой себя, но даже в этом случае, она не смогла бы так легко коснуться собственной спины.

Он простонал, когда она прикоснулась к нему, затем напрягся, когда ее пальцы заскользили по его горячей коже. Ее сердце буквально запрыгало от радости. Ему нравится; ему нравится, когда она к нему прикасается. У нее не было до этого вообще никакого опыта, она была несведущей в этом деле, но ему нравилось.

– Ты совершенство, - прошептал он, горячо обдувая ее кожу, его губы прокладывали дорожку из поцелуев по нижней части ее подбородка.

Его рот словно заявлял на нее права снова, в этот раз с возрастающим пылом. Его руки опустились на ее ягодицы, сжимая и лаская их, прижимая ее к своему возбужденному телу.

– О, Боже, как я хочу тебя, - задыхаясь, выдавил он, прижимаясь своим бедрами к ее телу. - Я хочу раздеть тебя, утонуть в твоей манящей глубине, и никогда не отпускать тебя.

Пенелопа застонала от желания, не в состоянии поверить, какое огромное количество удовольствия она смогла почувствовать, просто услышав эти простые слова. Он заставил ее почувствовать себя порочной, греховной, и - ох - такой желанной.

Она хотела, чтобы это никогда не закончилось.

– О, Пенелопа, - застонал он, его губы и руки становились все неистовее. - О, Пенелопа. О, Пенелопааа, о-о, -

Он поднял голову. Очень резко.

– О, Боже.

– Что случилось? - спросила она, безуспешно пытаясь подняться с сиденья.

– Мы остановились.

У нее заняло некоторое время, чтобы осознать значение этих слов. Если они остановились, это значит, что они почти достигли цели своего места назначения, которое было… Ее дом.

– О, Боже!

Она начала неистово дергать лиф своего платья, чтобы вернуть его на место.

– Мы не можем попросить водителя, чтобы он продолжал ехать?

Она и так уже доказала себе, что является законченной распутницей. Так что не будет большого вреда, если к списку ее грехов добавиться и бесстыдство.

Он схватил за лиф ее платья, и быстро поднял его на место.

– Какая вероятность того, что твоя мать все же не заметит мой экипаж под окнами вашего дома?

– Фактически, довольно неплохая, - сказала он, - Но Бриарли заметит непременно.

– Ваш дворецкий сможет узнать мой экипаж? - спросил он с недоверием.

Она кивнула.

– Ты приезжал на днях. Он всегда помнит такие вещи.

Его губы мрачно и решительно скривились.

– Очень хорошо, - проговорил он. - Поправь волосы, и прими более приличный вид.

– Я могу пробежать в мою комнату, - сказала Пенелопа, - Никто не увидит меня.

– Я сомневаюсь в это, - зловеще проговорил он, заправляя рубашку в бриджи и приглаживая волосы.

– Нет, уверяю тебя -

– И я уверяю тебя, - сказал он, повышая голос, - Тебя увидят.

Он облизнул пальцы и пригладил волосы.

– Я прилично выгляжу?

– Да, - солгала она.

По- правде говоря, он выглядел довольно взбудоражено с растрепанными волосами.

– Хорошо, - он выпрыгнул из экипажа, и протянул ей руку.

– Ты тоже собираешься войти в дом? - спросила она.

Он посмотрел на нее так, словно она ненормальная. - Ну конечно.

Она не сдвинулась с места, слишком озадаченная его действиями, чтобы отдать ногам приказ идти.

Не было никакой причины, по которой он должен был бы сопровождать ее внутрь дома. Приличия на самом деле не требовали это, и -

– Ради Бога, Пенелопа, - сказал он, схватив ее за руку, и дергая вниз.

– Ты собираешься выйти за меня замуж или нет?


Глава 14

<p>Глава 14</p>

Она ударилась об тротуар

Пенелопа была - по крайней мере, по ее собственному мнению - гораздо более грациозной, чем другие люди думали об этом. Она хорошо танцевала, могла играть на фортепьяно, и могла передвигаться по переполненному залу, не врезаясь в большое количество людей и мебель.

Но когда Колин сделал свое, можно сказать, такое занимательное предложение, ее нога - в этот момент находящаяся на полпути от экипажа до земли - нашла лишь воздух, ее левое бедро - бордюр, а голова - ботинки Колина.

– Господи, Пенелопа, - воскликнул он, приседая рядом с ней на корточки, - С тобой все в порядке?

– Все отлично, - сумела выдавить она, ища дыру в земле, которая должна была только что открыться, чтобы она могла залезть в нее и там умереть.

– Ты уверена?

– Это, действительно, ерунда, - ответила она, держась за щеку, которая, она была уверена, теперь носила совершенный отпечаток носка ботинка Колина

– Просто, сильно удивилась, вот и все.

– Почему?

– Почему? - эхом откликнулась она.

– Да, почему?

Она заморгала. Раз, другой, третий.

– Э-э, ну, это, должно быть, было связано с твоим упоминанием о браке.

Он рывком поставил ее на ноги, почти выворачивая ее плечо в процессе.

– Хорошо, что ты думала, я должен был сказать?

Она недоверчиво уставилась на него. Он спятил?

– Не это, - в конце концов, тихо ответила она.

– Я не законченный хам, - проговорил он.

Она очистила свои рукава от грязи и мелких камешков.

– Я никогда не говорила кем ты был, я лишь -

– Я могу заверить тебя, - продолжил он, выглядя смертельно обиженным, - Я никогда не веду себя так, как я себя вел, с женщиной твоего положения, не предлагая прежде руку и сердце.

Рот Пенелопа открылся, заставляя ее чувствовать себя, как сова.

– Разве у тебя нет ответа? - настойчиво спросил он.

– Я все еще пытаюсь осознать то, что ты сказал, - призналась она.

Он упер руки в бока, и уставился на нее с определенной нехваткой терпения.

– Ты должен признать, - сказала она, она опустила голову так, чтобы сомнительно видеть его сквозь ресницы. - Это действительно звучало так, словно ты, э-э - как ты это сам сказал - уже сделал предложение до этого.

Он нахмурился.

– Ну, конечно, я признаю. Теперь возьми меня руку прежде, чем начнется дождь.

Она подняла голову и посмотрела на чистое голубое небо.

– При скорости, с которой ты идешь, - сказала нетерпеливо, - Мы будем торчать здесь еще в течение нескольких дней.

– Я… хорошо… - она откашлялась, - Конечно, ты можешь простить мне мой недостаток самообладания перед лицом такого огромного сюрприза.

– Ну, и кто сейчас ходит по кругу? - пробормотал он.

– Прошу прощения?

Его рука сильнее сжала ее руку.

– Давай просто пойдем в дом.

– Колин! - почти завопила она, и, не смотря себе под ноги, споткнулась о ступеньки крыльца. - Ты уверен, что -

– Ни разу в жизни не был так уверен, как сейчас, - ответил он, почти небрежно.

Он казался весьма довольным собой, что несколько озадачивало ее, потому что она готова была держать пари на все свое состояние - а как леди Уислдаун, она накопила немалое состояние - что он не собирался предлагать ей выйти за него замуж, до того момента, пока его экипаж не остановился перед входом в ее дом.

Возможно, даже до того момента, пока слова не слетели с его губ.

Он повернулся к ней.

– Мне постучать?

– Нет, я -

Он постучал, можно даже сказать, чересчур громко.

– Бриарли, - сказала Пенелопа, пытаясь улыбнуться, после того, как дворецкий открыл дверь, чтобы впустить их.

– Мисс Пенелопа, - проговорил он, удивленно приподнимая бровь.

Он кивнул Колину.

– Мистер Бриджертон.

– Миссис Физеренгтон дома? - резко спросил Колин.

– Да, но -

– Превосходно, - буквально ввалился Колин, таща за собой Пенелопу, - Где она?

– Она в гостиной, но я должен сказать вам -

Но Колин был уже на полпути в гостиную, Пенелопа на шаг позади него (вообще-то она не могла нигде больше быть, поскольку его рука крепко сжимала ее руку).

– Мистер Бриджертон! - завопил дворецкий так, словно был близок к панике.

Пенелопа повернулась, хотя ее ноги продолжали следовать за Колином. Бриарли никогда не паниковал. Не из-за чего бы то ни было. Если он не думал, что она и Колин могут сейчас войти в гостиную, значит, у него имелось серьезное обоснование.

Может даже -

О, нет.

Пенелопа заскользила на пятках по деревянному полу, так как Колин продолжал тащить ее за собой.

– Колин, - сказала она, сглатывая на первом слоге, - Колин!

– Я, действительно, думаю - А-а-аx! - ее скользящие пятки зацепились за край ковровой дорожки, посылая ее в полет вперед головой.

Он аккуратно поймал ее, и поставил на ноги.

– Что там такое? - она нервно посмотрела на дверь в гостиную.

Дверь была немного приоткрыта, но возможно было достаточно шума и внутри комнаты, и мать не слышала их приближение.

– Пенелопа… нетерпеливо позвал ее Колин.

– М-м…

Была ли еще возможность убежать, или уже нет? Она отчаянно осмотрелась вокруг, не то, чтобы она искала решения своей проблемы, здесь в холе, но…

– Пенелопа, - повторил Колин, выставляя вперед ногу, - Что, черт подери, происходит?

Она оглянулась на Бриарли, но тот лишь пожал плечами.

– Сейчас, определенно, не самое лучшее время для разговора с моей матерью.

Колин приподнял бровь, став похожим на дворецкого несколькими секундами ранее.

– Уж не думаешь ли ты, отказать мне?

– Нет, конечно, нет, - торопливо ответила она, даже притом, что она по настоящему еще не приняла тот факт, что он собирается жениться на ней.

– Тогда, сейчас самое подходящее время, - заявил он, его тон делал дальнейший протест невозможным.

– Но, просто…

– Что?

Сегодня вторник, подумала она несчастно. И сейчас где-то после полудня, а это означает -

– Пошли, - сказал Колин и зашагал вперед.

И прежде чем она успела остановить его, он толкнул дверь.

Первой мыслью Колина, после того, как он ступил в гостиную было то, что день, конечно, не прошел так, как он мог ожидать, когда поднялся с кровати, но, тем не менее, он завершается довольно неплохо. Женитьба на Пенелопе казалась чрезвычайно разумной идеей, и была к тому же удивительно привлекательна, если их недавние события в экипаже могли служить признаком этого.

Его второй мыслью было то, что он только что вступил в свой самый худший кошмар. Потому что мать Пенелопы была не одна в гостиной. Каждая Физеренгтон, текущая и бывшая, была здесь, со своим супругом, и даже кот.

Это было самое пугающее сообщество людей, собравшихся вместе, которое когда-либо видел Колин. Семья Пенелопы была… ну…кроме Фелиции (которую он всегда держал под некоторым подозрением; как может мужчина доверять такой девушке, которая смогла стать по-настоящему хорошей подругой Гиацинте?), ее семья была…ну…

Он не смог придумать более или менее хорошее слово для описания ее семьи. Безусловно, ничего лестного (хотя ему хотелось думать, что он смог избежать прямого оскорбления), и слово которое действительно объединяло всю эту немного тусклую, чрезмерно болтливую, довольно назойливую, смертельно унылую, и - нельзя забывать и Роберта Хаксли, недавно присоединившегося к этой семье - было слово: необыкновенно громкий.

Так что, Колин лишь улыбнулся. Своей неповторимой, широкой, дружеской, немного озорной улыбкой. Это почти всегда срабатывало, не было исключением и сегодня. Все Физеренгтоны улыбнулись ему в ответ, и - благодарение Богу - ничего не сказали.

По крайней мере, не сразу.

– Колин, - проговорила миссис Физеренгтон с заметным удивлением. - Как хорошо, что вы привели домой Пенелопу для нашего семейного собрания.

– Вашего семейного собрания? - эхом отозвался он.

Он посмотрел на Пенелопу, которая стояла рядом с ним, и выглядела довольно неважно, словно неожиданно заболела.

– Каждый вторник, - ответила она, слабо улыбаясь, - Разве я тебе не говорила?

– Нет, - ответил он, хотя было очевидно, что такой ответ очень выгоден собравшейся аудитории. - Нет, ты даже не упоминала об этом.

– Бриджертон! - проревел Роберт Хаксли, который был женат на Прюденс, старшей сестре Пенелопы.

– Хаксли, - ответил Колин, делая осторожный шаг назад.

Лучше всего, сразу озаботиться о защите барабанных перепонок, если шурин Пенелопы решит покинуть свой пост возле окна.

К счастью Хаксли остался на месте, но другой шурин Пенелопы, всегда исполненный благих намерений, и чересчур свободно-мыслящий Найджел Бербрук уже пересек комнату, приветствуя Колина джружеским ударом по спине.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, - весело сказал Бербрук.

– Нет, - пробормотал Колин, - Мне бы не хотелось так думать.

– Только семья, в конце концов - проговорил Бербрук, - А ты не семья. Не моя семья, по крайней мере.

– Во всяком случае, еще нет, - пробормотал Колин, бросая взгляд на Пенелопу.

Она покраснела.

Затем он посмотрел на миссис Физеренгтон, та выглядела так, словно была готова упасть в обморок от радостного волнения. Колин простонал про себя, слабо улыбнувшись. Ему совсем не хотелось, чтобы она слышала его комментарий, о его возможном присоединение к их семейству. По некоторым причинам он хотел бы сохранить элемент неожиданности прежде, чем попросит у нее руки Пенелопы. Если бы Порция Физеренгтон узнала о его намерениях заранее, она наверняка давно бы рассказала по секрету всем вокруг, и подала это так, словно это она сама организовала брак своей дочери с ним.

И по некоторым причинам, Колин находил это крайне неприятным.

– Надеюсь, я не злоупотребляю вашим гостеприимством? - обратился он к миссис Физеренгтон.

– Нет, что вы, конечно, нет, - быстро заверила она его. - Мы все просто восхищены и рады видеть вас здесь в нашем семейном кругу.

Но выглядела она довольно странно, словно все еще не уяснив для себя, что он там будет делать, и неуверенная в своем следующем шаге. Она задумчиво пожевала свою нижнюю губу, затем бросила незаметный взгляд на Фелицию, затем посмотрела на остальных.

Колин повернулся к Фелиции. Она смотрела на Пенелопу с небольшой тайной улыбкой. Пенелопа смотрела на свою мать, ее рот скривился в раздраженной гримасе.

Взгляд Колина переходил от Физеренгтон до Физеренгтон и к Физеренгтон.

Что- то здесь явно кипело под внешней невозмутимостью, а ему нужно было в срочном порядке вычислить:

А) как избежать быть пойманным в ловушку-разговор об отношениях с Пенелопой, в то время как

Б) так или иначе, в то же самое время, сделать ей предложение, - к тому же он было довольно любопытен относительно того, что же здесь происходит на самом деле; все эти закулисные взгляды, бросаемые друг на друга женщинами Физеренгтон сильно нервировали его.

Миссис Физеренгтон в последний раз бросила взгляд на Фелицию, и сделала едва заметный жест, который, Колин мог поклясться, означал: “Сядь прямо!”, и сосредоточила все свое внимание на Колине.

– Не хотите ли присесть? - спросила она, широко улыбаясь, и похлопывая по софе, рядом с собой.

– Да, конечно, - проговорил он, поскольку сейчас уже не было возможности избавиться от ее назойливого внимания.

Он все еще должен был попросить руки Пенелопы, и хотя он не хотел делать это перед всеми Физеренгтонами (и их глупыми супругами), он полностью увяз здесь, по крайней мере, до тех пор, пока ему не представится вежливая возможность спастись бегством.

Он повернулся и предложил руку женщине, которую намеривался сделать своей невестой.

– Пенелопа?

– Э-э, да, конечно, - запнулась она, помещая свою руку на рукав его сюртука.

– Ах, да, - проговорила миссис Физеренгтон, словно она полностью забыла о присутствии своей дочери.

– Ужасно сожалею, Пенелопа. Не могла бы ты сходить и попросить нашего повара увеличить наш заказ? Потребуется гораздо больше продовольствия из-за присутствия мистера Бриджертона.

– Конечно, - сказала Пенелопа, уголки ее рта задрожали.

– Разве она не может просто позвонить? - громко спросил Колин.

– Что? - встревожено спросила миссис Физеренгтон, - Хорошо, я полагаю, она могла бы позвонить, но это займет гораздо больше времени, и к тому же, Пенелопа ведь не возражает, не так ли?

Пенелопа кивнула.

– Я возражаю, - проговорил Колин.

Миссис Физеренгтон издало негромкое удивленное “Ох”, затем проговорила: - Очень хорошо. Пенелопа, почему бы тебе ни сесть, прямо там? - она показала на стул, который совсем не был расположен так, чтобы можно было участвовать в беседе со всеми.

Фелиция, которая сидела, прямо рядом с матерью, подскочила.

– Пенелопа, садись на мое место.

– Нет, - твердо сказала миссис Физеренгтон, - Ты неважно себя чувствуешь из-за погоды. Тебе просто необходимо сесть.

Колин подумал, что Фелиция выглядит совершенно здоровой, но она села обратно рядом с матерью.

– Пенелопа, - громко сказала Прюденс, стоя возле окна, - Мне нужно с тобой поговорить.

Пенелопа беспомощно переводила взгляд от Колина на Прюденс, затем на Фелицию и на мать.

Колин придвинул ее к себе ближе.

– Мне, к сожалению, тоже необходимо с ней поговорить, - мягко проговорил он.

– Ну, право, мне кажется, это комната подойдет для вас обоих, - миссис Физеренгтон шумно задвигалась на софе.

Колин разрывался между хорошими манерами, которые буквально с рожденья были вбиты в его голову, и огромным желанием удавить женщину, которая в будущем станет его тещей

Он понятия не имел, почему она рассматривала Пенелопу, словно та была падчерицей, не пользующейся никакой благосклонностью матери, но так или иначе, пора положить этому конец.

– Зачем вам это? - завопил, иного слова не подберешь, Роберт Хаксли.

Колин осторожно прикоснулся к уху - не мог ничего с собой поделать - затем сказал: - Я -

– Господи, - буквально затрепетала миссис Физеренгтон, - Мы же не хотим учинять допрос нашему гостю, разве не так?

Колин не думал, что вопрос Хаксли, можно было бы квалифицировать, как допрос, но ему не хотелось оскорблять миссис Физеренгтон, говоря так, поэтому он просто кивнул, и пробормотал что-то, абсолютно бессмысленное, вроде:

– Да, хорошо, конечно.

– Конечно что? - спросила Филиппа.

Филиппа вышла замуж за Найджела Бербрука, и Колину всегда казалось, что это вышел довольно неплохой брак, и они друг друга стоят.

– Прошу прощения? - спросил он.

– Вы сказали, “конечно”, - проговорила Филиппа, - Конечно что?

– Я не знаю, - пробормотал Колин.

– О. Гм-м. Ладно. Тогда, почему вы -

– Филиппа, - громко сказала миссис Физеренгтон, - Возможно, тебе стоит пойти проследить за доставкой закусок, с тех пор, как Пенелопа совсем забыла позвонить.

– Ох, я сожалею, - быстро проговорила Пенелопа, начиная подниматься на ноги.

– Не волнуйся, - успокоил ее Колин с мягкой улыбкой, хватая ее за руку и дергая вниз, заставляя сесть, - Твоя мать сказала, что Прюденс смогла бы пойти вместо тебя.

– Филиппа, - поправила Пенелопа.

– Что, Филиппа?

– Она сказала, что могла бы пойти Филиппа, а не Прюденс.

Ему стало интересно, что же случилось с ее мозгом, потому что где-то, по пути между экипажем и этой софой, он явно куда-то испарился.

– Это имеет значение? - спросил он.

– Нет, по-настоящему, нет, но -

– Фелиция, - прервала их перепалку, миссис Физеренгтон, - Почему бы тебе, не рассказать мистеру Бриджертону о своей акварели?

За всю свою жизнь, Колин не мог представить менее интересной темы (кроме, возможно, акварели Филиппы), но, тем не менее, он повернулся к самой молодой Физеренгтон с дружеской улыбкой, и спросил:

– Как поживает твоя акварель?

Но Фелиция, благослови ее Бог, лишь дружески ему улыбнулась, и ничего не сказала, кроме:

– Я думаю, с ней все прекрасно, спасибо

Миссис Физеренгтон выглядела так, словно ей пришлось съесть живого угря. Она воскликнула:

– Фелиция!

– Да? - сладко проговорила Фелиция.

– Ты не рассказала ему, как тебе присудили за нее награду, - миссис Физеренгтон повернулась к Колину, - Акварель Фелиции просто уникальна, - она повернулась обратно к Фелиции, - Расскажи мистеру Бриджертону о своей награде.

– Ох, я не думаю, что ему интересно это.

– Конечно, ему интересно, - настаивала миссис Физеренгтон.

Обычно, Колин присоединился бы к разговору: “Ну, конечно же, мне интересно”, так как он был довольно учтивым и любезным человеком, но если бы он сделал так, это значило бы, что он подтверждает заявление миссис Физеренгтон, и разрушил бы веселье Фелиции.

А Фелиция, довольно неплохо веселилась.

– Филиппа, - проговорила она, - Ты не могла бы сходить за едой?

– О, конечно, - ответила Филиппа, - Я совсем забыла об этом. Я делаю так много. Пойдем Найджел. Ты можешь составить мне компанию.

– Точно-о! - просиял Найджел.

Затем он и Филиппа покинули комнату, хихикая по дороге.

Колин вновь получил подтверждение тому, что они очень подходящая пара.

– Я думаю, мне стоит пойти в сад, - неожиданно возвестила Прюденс, хватая за руку своего мужа. - Пенелопа, почему бы тебе, не пойти со мной?

Пенелопа открыла рот раньше, чем выяснила, что же ей ответить, при этом она походила на смутившуюся рыбу (по мнению Колина, на довольно привлекательную рыбу, если бы так можно было сказать).

Наконец, ее лицо приняла довольно решительное выражение, и Пенелопа сказала:

– Я так не думаю, Прюденс.

– Пенелопа! - воскликнула миссис Физеренгтон.

– Мне необходимо кое-что тебе показать, - нерешительно произнесла Прюденс.

– Я, действительно, думаю, что мне необходимо присутствовать здесь, - ответила Пенелопа, - Я могу присоединиться к тебе позже, если ты захочешь.

– Мне необходимо, чтобы ты присоединилась ко мне сейчас.

Пенелопа удивленно посмотрела на сестру, явно не ожидая такого упорства.

– Мне жаль, Прюденс, - сказала она, - Я верю, в данный момент я просто обязана быть здесь.

– Ерунда, - неожиданно сказала миссис Физеренгтон, - Фелиция и я вполне сможем составить компанию мистеру Колину.

Фелиция вскочила на ноги.

– Ох, нет! - воскликнула она, ее глаза были круглые и абсолютно невинные, - Я кое-что забыла.

– Что же? - сквозь зубы проговорила миссис Физеренгтон, - Ты разве когда-либо, что-нибудь забывала?

– М-м… мою акварель! - она повернулась к Колину с милой и проказливой улыбкой. - Вы же хотите посмотреть на мою акварель, не так ли?

– Ну, конечно, - проговорил он, решив, что ему очень нравится младшая сестра Пенелопы. - Наконец-то, увижу, насколько они уникальны.

– Пенелопа, - сказала миссис Физеренгтон, безуспешно стараясь скрыть свое раздражение, - Не будешь столь любезна принести сюда акварель Фелиции?

– Пенелопа не знает, где они лежат, - быстро сказала Фелиция.

– Почему ты тогда просто не скажешь ей?

– Ради Бога, - взорвался Колин, - Да, дайте вы, наконец, Фелиции уйти, мне необходимо с вами поговорить наедине.

Наступила долгая тишина. Это был первый раз, когда Колин Бриджертон входил из себя на публике. Около себя, он услышал, как резко вздохнула Пенелопа, но когда он посмотрел на нее, он успел заметить, как она рукой прикрывает небольшую улыбку на губах.

От этого, он почему-то почувствовал себя необычайно хорошо.

– Наедине? - эхом отозвалась миссис Физеренгтон, рука ее, дрожа, прикоснулась к груди.

Она бросила взгляд на Прюденс и Роберта, которые все еще стояли у окна. Они тут же покинули комнату, хотя и не без небольшого ворчания со стороны Прюденс.

– Пенелопа, - сказала миссис Физеренгтон, - Возможно, тебе стоит пойти с Фелицией.

– Пенелопа останется, - решительно сказал Колин.

– Пенелопа? - недоверчиво переспросила миссис Физеренгтон.

– Да, - медленно проговорил Колин, в случае, если она не понимает то, что он говорит. - Пенелопа.

– Но -

Колин, не выдержав, так посмотрел на нее, что она буквально отодвинулась, и сложила руки на коленях.

– Я убегаю, - прощебетала Фелиция, буквально выскакивая из комнаты.

Но прежде чем она закрыла за собой дверь, Колин успел заметить, как она быстро подмигнула Пенелопе. Пенелопа улыбнулась, в ее глазах засветилась настоящая любовь к своей сестре. Колин расслабился. Он не осознавал до сих пор, как страдания Пенелопы отдаются на него, заставляя его напрягаться. А она была определенно несчастна. Боже, он не может ждать, когда, наконец, вырвет Пенелопу из рук ее заботливой семейки.

Миссис Физеренгтон сделала слабую попытку улыбнуться. Она перевела взгляд с Колина на Пенелопу, затем с Пенелопы на Колина, потом обратно, и наконец сказала:

– Вы хотели что-то сказать?

– Да, - ответил он, желая поскорее с этим закончить, - Я почел бы за честь, если бы вы отдали мне руку вашей дочери. Я хотел бы жениться на ней.

На мгновенье никакой реакции со стороны миссис Физеренгтон не последовало. Затем ее глаза резко округлились, рот широко открылся, ей тело - ну, ее тело уже и так было довольно обширное - она сложила руки вместе, неспособная ничего сказать, кроме:

– Ох! Ох!

А затем: - Фелиция! Фелиция!

Фелиция?!!

Порция Физеренгтон вскочила на ноги, побежала к двери, по пути вопя, как торговка:

– Фелиция! Фелиция!

– О, мама-мама, - простонала Пенелопа.

– Почему вы зовете Фелицию? - резко спросил Колин, поднимаясь на ноги.

Миссис Физеренгтон обернулась к нему, улыбаясь.

– Разве вы не хотите жениться на Фелиции?

Колин подумал, что у него может с головой, что-то не в порядке.

– Нет, ради Бога, я не собираюсь жениться на Фелиции, - рявкнул он, - Если бы я хотел жениться на Фелиции, я вряд ли послал бы ее наверх за ее проклятой акварелью, разве не так?

Миссис Физеренгтон судорожно сглотнула.

– Мистер Бриджертон, пробормотала она, заламывая руки, - Я не понимаю.

Он уставился на нее в ужасе, который затем превратился в отвращение.

– Пенелопа, - сказал он, беря Пенелопу за руку, и притягивая ее к себе так, чтобы она была вплотную прижата к нему. - Я хочу жениться на Пенелопе.

– Пенелопа? - эхом отозвалась миссис Физеренгтон, - Но -

– Но, что? - резко прервал он ее, в его голосе послышалась угроза.

– Н-но -

– Все нормально, Колин, - торопливо сказала Пенелопа, - Я -

– Нет, все не нормально, - взорвался он, - Я никогда не давал ни малейшего повода считать, что я хоть немного заинтересован Фелицией.

Фелиция появилась в дверном проеме, приложила руку к губам, и тут же исчезла, мудро закрывая за собой дверь.

– Да, - проговорила Пенелопа, бросая быстрый успокаивающий взгляд на мать, - Но Фелиция не замужем, и -

– Так же, как и ты, - указал он.

– Ты же знаешь, я старая, и -

– А Фелиция - младенец, - рассердился он, - Боже мой, жениться на ней, это то же самое, что жениться на Гиацинте.

– Ну, если не считать кровосмешение, - проговорила Пенелопа.

Он кинул на нее крайне недовольный взгляд.

– Действительно, - сказала Пенелопа, главным образом для того, чтобы заполнить тишину в комнате, - Это просто ужасное недоразумение, не так ли?

Никто ничего не сказал. Пенелопа умоляюще посмотрела на Колина: - Разве не так?

– Да, конечно, - пробормотал он.

Пенелопа повернулась к матери:

– Мама?

– Пенелопа? - пробормотала та, мать больше ничего не говорила, но Пенелопа видела, что мать все еще никак не могла поверить в то, что Колин действительно может хотеть жениться на ней.

И ох, как же ей было больно от этого. Правда, ей уже давно надо было принять это.

– Я хотела бы выйти замуж за мистера Бриджертона, - сказала Пенелопа, стараясь собрать по крупицам все оставшиеся достоинство. - Он сделал мне предложение, и я ответила: да.

– Ну, конечно же, ты сказала, да, - проговорила ее мать, - Ты была бы полной идиоткой, если бы сказала, нет.

– Миссис Физеренгтон, - напряженно проговорил Колин, - Я бы посоветовал вам начать относиться к моей будущей жене с должным почтением и уважением.

– Колин, не надо, в это нет необходимости, - сказала Пенелопа, взяв его за руку, но настоящая правда была в том, что ее сердце буквально воспарило от этих слов.

Он мог ее не любить, но он заботился о ней. Ни один человек не мог так яростно защищать женщину, не заботясь о ней хотя бы немножко.

– Это необходимо, - ответил он. - Ради Бога, Пенелопа. Я приехал сюда с тобой вместе. Я ясно потребовал твоего присутствия в комнате, я фактически выпихнул Фелицию за дверь, отправив за акварелью. С какой стати, кто-нибудь на земле, мог бы подумать, что я собираюсь жениться на Фелиции?

Миссис Физеренгтон, открыла и закрыла рот, несколько раз, затем пробормотала:

– Я, конечно, люблю Пенелопу, но -

– Но вы ее знаете? - сердито спросил Колин, - Она прекрасная и интеллигентная молодая женщина, обладающая потрясающим чувством юмора. Кто не захотел бы жениться на такой женщине?

Пенелопа растаяла от этих слов, и точно бы растянулась на полу, если бы он предусмотрительно не держал ее за руку.

– Спасибо, - прошептала она, не заботясь о том, что мать может услышать ее слова, даже не слишком заботясь о том, слышит или нет, Колин ее благодарность. В первую очередь, она сказала эти слова для себя.

Она была совсем не такой, какой она себя представляла.

Лицо леди Данбери всплыло у нее перед глазами, выражение ее лица было доброе, и немного хитрое.

Нечто больше. Возможно, Пенелопа и в самом деле представляла собой нечто большее, чем это было на первый взгляд, и Колин был единственный мужчина, который понял это.

Это заставило ее любить его еще сильнее.

Ее мать откашлялась, шагнула вперед, и неожиданно обняла Пенелопу.

Сначала, это были нерешительные объятия с обоих сторон, затем Порция крепко и сердечно обняла свою третью девочку, и с всхлипом Пенелопа сердечно обняла свою мать в ответ.

– Я, действительно, тебя люблю, Пенелопа, - сказала Порция, - И я очень рада за тебя.

Она отодвинулась и вытерла слезы из глаз.

– Мне будет так одиноко без тебя, особенно когда, я уже думала, что мы будем стареть вместе, но это будет для тебя гораздо лучше, и это как раз то, что, значит, быть матерью.

Пенелопа громко засопела и зашмыгала носом, затем слепо схватила платок Колина, который он уже заранее вытащил из кармана, и держал перед ней.

– Ты тоже когда-нибудь станешь матерью, и научишься этому, - она погладила Пенелопу по руке.

Порция повернулась к Колину и проговорила:

– Мы рады сказать вам: Добро пожаловать в нашу семью.

Он кивнул, правда не слишком дружески и сердечно, но Пенелопа подумала, что он сделал над собой невероятное усилия, учитывая, каким сердитым он был, буквально пару минут назад.

Пенелопа улыбнулась, и крепко держала его за руку, зная, что сейчас начнется главное приключение ее жизни.


Глава 15

<p>Глава 15</p>

– Знаешь, - сказала Элоиза три дня спустя, после того, как Колин и Пенелопа сделали свое заявление, оказавшиеся полной неожиданностью для всех. - По настоящему жалко, что леди Уислдаун ушла, потому что это было бы просто сногсшибательным событием десятилетия.

– С точки зрения леди Уислдаун, безусловно, - проговорила Пенелопа, поднося чайную чашку к губам, и смотря на настенные часы, висящие в неофициальной гостиной леди Бриджертон.

Лучше не смотреть в глаза Элоизы. У нее была особенность замечать тайны. Это было забавно. Пенелопа прожила больше десяти лет, не волнуясь, что Элоиза откроет правду о леди Уислдаун. По крайней мере, не слишком волнуясь. Но теперь, когда Колин знал ее тайну, что так или иначе, чувствовалось так, словно ее тайна разлита в воздухе, подобно частицам пыли, только и ждущим, чтобы сформироваться в облако знания.

К тому же Бриджертоны были вместе, как колода карт. Если кто-нибудь из них о чем-то узнал, то это лишь вопрос времени, когда об этом узнают остальные.

– Что ты хочешь этим сказать? - спросила Элоиза, вламываясь в, и без этого, нервные мысли Пенелопы.

– Если я помню правильно, - сказала Пенелопа очень осторожно, - Она однажды написала, что, ей придется оставить свое место и никогда больше не писать, если я когда-нибудь выйду замуж за Бриджертона.

Элоиза буквально выпучила от удивления глаза.

– Она так написала?

– Или что-то похожее, - проговорила Пенелопа.

– Ты шутишь, - сказала Элоиза, и издала звук “пф-ф”. - Она никогда не была настолько жестокой.

Пенелопа кашлянула, она, конечно, не думала, что ей удастся закрыть тему, притворившись, будто подавилась кусочком бисквита, но попробовать стоило.

– Нет, действительно, - упорствовала Элоиза, - Скажи точно, что она тогда написала?

– Я точно не могу вспомнить.

– Постарайся.

Пенелопа поставила свою чашку, и потянулась за другим бисквитом. Они с Элоизой были одни за столом, что было довольно странно.

Но леди Бриджертон, куда-то потащила Колина по какому-то делу, имеющему отношение к предстоящей свадьбе - остался всего лишь месяц! - а Гиацинта сейчас отправилась за покупками вместе с Фелицией, которая, услышав новость о скорой свадьбе своей сестры, пылко обняла ее, и так вопила от восхищения, что у Пенелопы заложило уши.

– Хорошо, - сказала Пенелопа, пережевывая кусочек бисквита, - Я полагаю, она написала, что если я выйду замуж за Бриджертона, это будет означать конец света в том виде, в котором она его понимает, и она должна будет немедленно прекратит писать.

– Это не точное воспоминание?

– Никто не сможет забыть такой вещи, - заявила Пенелопа.

– Хм-п-х, - Элоиза презрительно сморщила носик, - Ладно, должна сказать, это довольно отвратительно с ее стороны, написать такое. Теперь мне вдвойне жаль, что она не пишет, потому что ей пришлось бы вынести целую стаю сплетниц, которые бы издевались над ней.

– Стаю сплетниц?

– Не знаю, - быстро ответила Элоиза, - Наверно.

– Ты очень хороший друг, Элоиза, - тихо проговорила Пенелопа.

– Да, - сказала Элоиза с эффектным вздохом. - Я знаю. Самый лучший.

Пенелопа улыбнулась. Веселые реплики Элоизы, ясно дали понять, что она не в настроение депрессии или грусти. Что было прекрасно. Есть время и место для всего. Пенелопа сказала то, что она хотела сказать, и она знала, что Элоиза ответит на ее дружеское чувство, даже если она в этот момент предпочитает шутить и дразнить.

– Тем не менее, я должна признаться, - сказала Элоиза, протягивая руку за бисквитом, - Ты и Колин преподнесли мне довольно неожиданный сюрприз.

– Мы преподнесли довольно неожиданный сюрприз и мне, - скривив рот, пробормотала Пенелопа.

– Не то, чтобы я не радовалась за тебя, - поспешила добавить Элоиза. - Нет другого человека, кроме тебя, которого я хотела бы видеть в качестве собственной сестры. Конечно, кроме тех сестер, которые у меня уже есть. И если бы я когда-нибудь могла представить вас вместе, я бы непременно вмешалась.

– Я знаю, - сказала Пенелопа, уголки ее рта смеялись.

– Да, - Элоиза махнула рукой в ответ, на ее комментарий, - Я известна, как чересчур упорная и настойчивая женщина.

– Что это у тебя с пальцами? - спросила Пенелопа, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть.

– Что? Это? О, так, ерунда, - но, тем не менее, Элоиза спрятала руки, положив их на колени.

– Это не ерунда, - сказала Пенелопа, - Покажи мне. Выглядит так, словно ты испачкала руки в чернилах.

– Ну, хорошо. Это так и есть. Это чернила.

– Тогда, почему ты не ответила, когда я спросила?

– Потому что, - сказала Элоиза дерзким тоном, - Это не твое дело.

Пенелопа отодвинулась в шоке от Элоизы из-за ее резкого тона.

– Я ужасно сожалею, - холодно сказала она, - Я не знала, что для тебя это такой чувствительный предмет.

– Ох, нет, это не так, - быстро проговорила Элоиза. - Не глупи. Это просто из-за моей неуклюжести. Я думаю, я не могу писать, без того, чтобы половина чернил не оказывалась у меня на пальцах. Можно было бы конечно носить перчатки, но они бы часто были запятнаны чернилами, и мне бы пришлось все время их менять, а я не хочу тратить все мои карманные деньги - к тому же довольно скудные - на перчатки.

Пенелопа пристально смотрела на нее в течение ее долгого объяснения, затем спросила:

– И что же ты пишешь?

– Ничего, - быстро ответила Элоиза, - Просто письма.

Пенелопа поняла по довольно оживленному тону Элоиза, что та очень не хочет останавливаться на этой теме, но она была так нехарактерно для себя уклончива, что Пенелопа, не выдержав, резко спросила:

– К кому?

– Письма?

– Да, - сказала Пенелопа, хотя, она думала, это было довольно очевидно.

– О, так, никому.

– Ладно, разве только, если они это дневник, то они не к кому и не отправились, - произнесла Пенелопа, в его голосе прозвучало нетерпение.

Элоиза кинула на нее оскорбленный взгляд.

– Ты сегодня чересчур любопытна.

– Лишь потому, что ты сегодня чересчур уклончива.

– Они к Франческе, - сказала Элоиза с небольшим фырканьем.

– Хорошо, тогда почему же ты сразу так не сказала?

Элоиза скрестила руки на груди.

– Возможно потому, что я мне не нравится твой допрос.

Пенелопа открыла рот. Она не могла вспомнить, когда в последний раз, они были так близки к настоящей ссоре.

– Элоиза, - сказала она, удивление прозвучало в ее голосе, - Что случилось?

– Ничего не случилось.

– Я знаю, что это неправда.

Элоиза ничего не сказала, лишь упрямо сжала губы, и, отвернувшись, посмотрела в окно, явно пытаясь положить конец их разговору.

– Ты злишься на меня? - настаивала Пенелопа.

– Почему я должна на тебя злиться?

– Я не знаю, но явно вижу, что ты злишься.

Элоиза тяжело вздохнула.

– Я не злюсь.

– Хорошо, но с тобой явно что-то происходит.

– Я просто… Я просто… - Элоиза покачала головой. - Я не знаю, что со мной. Беспокойство, наверное.

Пенелопа некоторое время переваривала сказанное, затем тихо спросила:

– Я могу что-нибудь сделать для тебя?

– Нет, - криво улыбнулась Элоиза, - Если бы мне нужно было, чтобы ты что-нибудь сделала, можешь быть уверена, я бы уже давно попросила тебя это сделать.

Пенелопа почувствовала, как внутри нее нарастает смех. Как это похоже на Элоизу.

– Я полагаю, это…, - начала Элоиза задумчиво, - Нет, не имеет значение.

– Нет, - сказала Пенелопа, пододвигаясь и беря руку подруги в свои руки, - Скажи мне.

Элоиза выдернула руку, и посмотрела на Пенелопу.

– Ты будешь думать, что я дурочка.

– Возможно, - сказала Пенелопа, - Но ты все же моя самая близкая подруга.

– Ох, Пенелопа, но я не такая, - грустно сказала Элоиза, - Я не достойна этого.

– Элоиза не сходи с ума. Я бы не смогла войти в общество и ходить по Лондону без тебя.

Элоиза улыбнулась.

– Это было так забавно, помнишь?

– Да, правда только тогда, когда ты была рядом со мной, - согласилась Пенелопа, - Остальную часть времени я была проклятой несчастной девушкой.

– Пенелопа! Не могу поверить! Я никогда раньше не слышала, чтобы ты так грубо выражалась.

Пенелопа робко улыбнулась.

– Это случайно вырвалось. Кроме того, я не могу представить себе более подходящее прилагательное, чтобы описать жизнь девушки, не пользующейся успехом в обществе, и все время подпирающей стенки в танцевальном зале.

Элоиза неожиданно захихикала.

– Выглядит, словно заглавие в книге: “Жизнь девушки, не пользующейся успехом в обществе”.

– Если тебе, конечно, понравится трагедия.

– Ох, перестань, это не может быть трагедией. Это была бы романтическая история. В конце концов, ты получила свой счастливый конец.

Пенелопа улыбнулась. Как это было не странно, но у нее действительно, все счастливо заканчивается. Колин был чудесным и внимательным женихом, по крайней мере, в течение этих трех дней, он неплохо играл свою роль. И возможно, это было не так-то просто; они стали предметом тщательного изучения и такого количества сплетен, что Пенелопе с трудом верилось во все это.

Она не была сильно удивлена, хотя, когда она (леди Уислдаун) писала, что наступит конец света, если Физеренгтон выйдет замуж за Бриджертона, она думала, что просто повторяет довольно распространенное мнение.

Сказать, что общество было удивлено ее предстоящей свадьбой, было ничего не сказать.

Но как бы сильно Пенелопе не нравилось ожидать и размышлять о своем предстоящем замужестве, она все же встревожилась странным поведением Элоизы.

– Элоиза, - серьезно сказала она, - Я хочу, чтобы ты мне ясно рассказала, что тебя беспокоит.

Элоиза вздохнула.

– Я так надеялась, что ты уже забыла про это.

– Я училась упорству и настойчивости у мастера в этом дела, - сообщила Пенелопа.

Это снова заставило Элоизу улыбнуться, но лишь на мгновение.

– Я чувствую себя просто предательницей, - наконец сказала она.

– Что же ты сделала?

– О, ничего.

Она положила руку на сердце: - Это все глубоко внутри. Я -

Она замолчала, посмотрела в сторону, взгляд ее остановился на уголке ковра, но Пенелопа подозревала, что она сейчас практически ничего не видит. Ничего, кроме того, что сейчас грохочет у нее в мозгу.

– Я так счастлива за тебя, - сказала Элоиза, слова она произносила отдельно, словно время от времени, разрывая тишину в комнате.

– И я честно думаю, я, действительно, могу сказать, что я не ревнива. Но в то же самое время…

Пенелопа ждала, когда Элоиза соберется с мыслями. Или возможно, соберет свою храбрость.

– В то же самое время, - сказала она настолько тихо, что Пенелопа могла с трудом слышать ее голос, - Я всегда думала, что ты останешься старой девой, вместе со мной. Я сама выбрала такую жизнь. Я знала, что я делаю. Я могла бы выйти замуж.

– Я знаю, - тихо сказала Пенелопа.

– Но я не хотела выходить замуж, потому что мне казалось правильным, если я не хочу соглашаться на что-то меньшее, чем у моих братьев и у Дафны. А сейчас, и у Колина, - сказала она, пододвигаясь поближе к Пенелопе.

Пенелопа не упоминала, что Колин никогда не говорил, что любит ее. Это не походило на правильную вещь, точнее, она не хотела об этом никому говорить. Кроме того, даже если он не любил ее, он о ней заботился, а для нее и этого было достаточно.

– Я никогда не хотела, чтобы ты не выходила замуж, - объяснила Элоиза, - Я просто никогда не думала, что ты выйдешь замуж.

Она прикрыла глаза, выглядя довольно смущенной и так, словно ей это было мучительно неприятно.

– Я все неправильно сказала. Я ужасно оскорбила тебя.

– Нет, ты не оскорбила меня, - сказала Пенелопа, - Я тоже никогда не думала, что выйду замуж.

Элоиза печально кивнула.

– Так или иначе, все это…хорошо. Правда, мне почти двадцать восемь и я не замужем, тебе уже двадцать восемь, и ты не замужем. Мы всегда были друг другу близкими подругами. Но теперь, у тебя есть Колин.

– У меня все еще есть ты. По крайней мере, я надеюсь на это.

– Конечно, это так, - пылко ответила Элоиза. - Но это уже не будет, так как раньше. Ты должна будешь быть близкой только со своим мужем. По крайней мере, все так говорят, - добавила она с озорным блеском в глазах.

– Колин должен быть первым и единственным, так должно быть. И откровенно говоря, - сказала Элоиза с хитрой улыбкой, - Я должна буду прибить тебя, если он не будет единственным. В конце концов, он мой любимый брат. Это, действительно, не подходит ему, иметь неверную жену.

Не выдержав, Пенелопа громко рассмеялась.

– Ты ненавидишь меня?

Пенелопа покачала головой.

– Нет, - мягко ответила она, - Я в тебе больше всего люблю твою откровенность, тем более я представляю, как трудно должно быть, честно заговорить со мной на эту тему.

– Я рада, что ты так сказала, - произнесла Элоиза с громким драматическим вздохом. - Я бы испугалась, скажи ты, что единственное верное для меня решение это срочно найти себе мужа.

Какая- то смутная мысль появилась в голове у Пенелопы, но она потрясла головой и сказала:

– Конечно, нет.

– Хорошо. Потому что моя мать говорит это постоянно.

Пенелопа озорно улыбнулась.

– Я бы очень удивилась, если бы она тебе не говорила такое.

– Добрый день, милые леди!

Две женщины подняли головы и увидели Колина, входящего в комнату. При виде его сердце Пенелопы сделало небольшой скачок, и она почувствовала себя странно запыхавшийся. Ее сердце постоянно подскакивало в течение многих лет, когда он входил в комнату, но сейчас, так или иначе, скачок был немного другой, гораздо более интенсивный.

Возможно потому, что она знала.

Знала, что так приятно быть рядом с ним, быть прекрасной и желанной.

Знать, что он скоро станет ее мужем.

Ее сердце подпрыгнуло снова.

Колин громко простонал: - Неужели вы вдвоем съели всю еду?

– Здесь была всего лишь одна небольшая тарелка бисквитов, - высказалась Элоиза в их защиту.

– На это, я точно не поведусь, и не за что не поверю, - проворчал Колин.

Пенелопа и Элоиза переглянулись вдвоем, и тут же рассмеялись.

– Что? - пробурчал Колин.

Он подошел, наклонился вниз, быстро и почтительно поцеловав Пенелопу в щеку.

– Твой голос звучал слишком мрачно, - пояснила Элоиза, - Это же просто еда.

– Это никогда не было просто едой, - сказал Колин, усаживаясь на стул.

Пенелопа все еще задавалась вопросом, когда же, наконец, прекратит покалывать ее щеку.

– Так, - проговорил он, забирая полусъеденный бисквит с тарелки Элоизы, - О чем вы тут вдвоем болтаете?

– Леди Уислдаун, - быстро сказала Элоиза.

Пенелопа захлебнулась свои чаем и закашлялась.

– Вы разговаривали о ней? - спокойно спросил Колин, но Пенелопа уловила некоторое напряжение в его голосе.

– Да, - подтвердила Элоиза, - Я сказала Пенелопе: по-настоящему плохо, что она ушла, так как ваша предстоящая свадьба весьма заслуживает освещения в печати, это самое интересное событие за весь год.

– Интересно, как бы это выглядело? - пробормотал Колин.

– М-м, - раздумывала Элоиза, - Она бы точно посвятила всю свою колонку, чтобы осветить твой завтрашний бал по случаю помолвки.

Пенелопа, так и не отрывала чашку ото рта.

– Ты не хочешь еще бисквитов? - спросила ее Элоиза.

Пенелопа кивнула, и протянула ей чашку, хотя она в последний момент использовала ее большей частью, как щит. Она догадывалась, что Элоиза выболтала имя леди Уислдаун, потому что она не хотела, чтобы Колин знал, какие чувства, она испытывает к его предстоящему браку с Пенелопой. Пенелопе же очень хотелось, чтобы Элоиза в ответ на вопрос Колина, сказала что-нибудь другое.

– Почему ты не позвонишь, чтобы принесли еще бисквитов? - спросила Элоиза у Колина.

– Можно сказать, я уже сделал это, - ответил Колин, - Викхэм перехватил меня еще при входе, и поинтересовался, не голоден ли я.

Он проглотил последний кусочек бисквита.

– Умный человек, этот Викхэм.

– Куда ты сегодня ездил, Колин? - спросила Пенелопа, стремясь побыстрее сменить тему разговора.

Колин лишь покачал головой.

– Дьявол меня забери, если я знаю. Мать таскала меня из одного магазина в другой.

– Разве тебе не тридцать три года? - сладким голосом спросила Элоиза.

Он посмотрел на нее, нахмурившись.

– Ну, довольно забавно, в таком возрасте позволять матери тащить тебя за собой, вот и все, - пробормотала она.

– Мать нас будет тащить за собой, даже когда мы все станем старыми и трясущимися стариками, ты прекрасно знаешь это, - сказал он, - Кроме того, она так счастлива видеть меня почти женатым, я просто не могу портить ей удовольствие от этого.

Пенелопа вздохнула. Вот, должно быть, почему она любит этого мужчину. Любой, кто так хорошо относится к своей матери, безусловно, будет превосходным мужем.

– А как проходят твои свадебные приготовления? - поинтересовался Колин у Пенелопы.

Она не хотела корчить гримасу, но, так или иначе, скривила лицо.

– Я еще никогда в моей жизни не была такой вымотанной, - призналась она.

Он протянул руку, и взял большую крошку бисквита с тарелки Пенелопы.

– Мы могли бы тайно сбежать.

– О, действительно, могли бы? - слова пылко сорвались с губ Пенелопы.

Он моргнул.

– Вообще-то, я шутил, хотя, это кажется довольно удачной мыслью.

– Я смогу организовать вам лестницу, - сказала Элоиза, складывая вместе руки, - Так, чтобы ты смог забраться в ее комнату, и выкрасть Пенелопу.

– Там рядом растет дерево, - проговорила Пенелопа, - У Колина не должно возникнуть никаких трудностей.

– Господи, - пробормотал он, - Ты же это не серьезно, ведь так?

– Нет, - тяжко вздохнула Пенелопа, - Но могла бы. Если ты захочешь.

– Я не смогу. Ты знаешь, что после этого будет с моей матерью? - он закатил глаза. - Не говоря уже о твоей.

Пенелопа простонала.

– Я знаю.

– Она выследить меня, найдет и убьет, - сказал Колин.

– Моя или твоя?

– Обе. Они объединять усилия, - он вытянул шею в сторону двери, - Где же еда, в конце то концов.

– Ты только что сюда пришел, Колин, - сказала Элоиза, - Дай им хотя бы немного времени.

– А я думал, что Викхэм волшебник, проворчал Колин, - Способный наколдовать еду, простым взмахом руки.

– Вот, сэр, - послышался голос Викхэма, и он вплыл в комнату с огромным подносом.

– Видите, - проговорил Колин, сначала приподняв бровь в сторону Элоизы, затем, посмотрев на Пенелопу, - Ну, что я вам говорил.

– Почему, - спросила Пенелопа, - у меня такое чувство, что я буду слышать эти слова от тебя еще много-много раз в будущем?

– Скорее всего, потому что ты сама пожелаешь это услышать - ответил Колин. - Ты скоро узнаешь - тут он улыбнулся ей своей порочной улыбкой - Что я почти всегда прав.

– О, пожалуйста, прекратите, - простонала Элоиза.

– Я должна примкнуть в этом вопросе к Элоизе, - проговорила Пенелопа.

– Против своего мужа? - он картинно положил руку на грудь (в то время как другой схватил сэндвич), - Я сражен наповал.

– Ты еще мне не муж.

Колин повернулся к Элоизе.

– Надо же, кошечка имеет коготки.

Элоиза удивленно приподняла брови.

– Ты не предполагал этого, до сего момента?

– О, конечно, я предполагал, - произнес он, откусывая большой кусок от своего сэндвича. - Я просто никогда не думал, что она будет их использовать против меня

А затем он посмотрел на нее с таким горячим и страстным выражением лица, что Пенелопа растаяла, как воск.

– Ладно, - возвестила Элоиза, неожиданно вскочив на ноги. - Я думаю, я могу оставить почти-новобрачных, на мгновенье-другое наедине.

– Какие, однако, положительные передовые взгляды для тебя, - пробормотал Колин.

Элоиза посмотрела на него с усмешкой.

– Все только для тебя, дорогой братец. Или даже, - добавила она, и выражение ее лица стало хитрым, - Все для Пенелопы.

Колин встал и повернулся к своей суженной.

– Я, кажется, скольжу вниз по иерархии.

Пенелопа улыбнулась, снова спрятавшись за чайной чашкой, и проговорила:

– Я придерживаюсь политики невмешательства в ссоры и размолвки между Бриджертонами.

– Ха! - фыркнула Элоиза и рассмеялась, - Ты скоро не сможешь придерживаться дальше такой политики, миссис Будущая Бриджертон. Кроме того, - добавила она с озорной улыбкой, - Если ты думаешь, что это была размолвка, я не могу дождаться до тех пор, пока ты не увидишь нас во всем нашем великолепии.

– Ты хочешь сказать, что я их еще совсем не видела? - спросила Пенелопа.

И Элоиза и Колин, оба покачали головой совершенно одинаково, заставив ее почувствовать себя очень испуганной.

О, Боже.

– Есть что-то еще, что я должна знать? - испуганно поинтересовалась Пенелопа.

Колин довольно кровожадно улыбнулся. - Уже слишком поздно.

Пенелопа беспомощно посмотрела на Элоизу, но та лишь смеясь, покинула комнату, и закрыла за собой дверь.

– Это было очень хорошо со стороны Элоизы, - проговорил Колин.

– Что? - непонимающе спросила Пенелопа.

Его глаза странно замерцали.

– Дверь.

– Дверь? Ох! - воскликнула она, - Дверь.

Колин улыбнулся и присел на софу рядом с Пенелопой. Было что-то восхитительное в ней, в этот дождливый день. Он почти не видел ее, с их последнего раза - свадебные приготовления, сейчас отнимали все его время - но она постоянно присутствовала в его мыслях, даже когда он спал.

Забавно, как это все случилось. Он провел многие годы, вообще практически о ней не думая, думая лишь тогда, когда она стояла прямо перед ним, а сейчас она проникает в каждую последующую мысль.

В его каждое последующее желание.

Как это могло случиться?

Когда это вообще случилось?

И имеет ли это, вообще какое-либо значение? Возможно, единственная важная вещь, лишь то, что он хочет ее, а она была - по крайней мере, скоро будет - его. Как только он надел ей на палец свое обручальное кольцо, всякие как, почему, когда стали бесполезны и излишни, при условии, что это безумие, которое он чувствовал, никогда не уйдет.

Он прикоснулся пальцем к ее подбородку, приподнимая ее лицо немного вверх, к свету. Ее глаза сияли от нетерпения, ее губы - Господи, как могло так случиться, что мужчины Лондона не замечали, насколько совершенные они были?

Он улыбнулся. Это все же было постоянное сумасшествие. И он никогда еще не был так доволен. Колин никогда не выступал против женитьбы. Он выступал против унылого и скучного брака. Он не был слишком придирчив: он лишь хотел страсти и хорошей дружбы, интересных разговоров и веселого смеха, сейчас и всегда. Хотел жены, от которой бы он никогда не захотел бы избавиться.

Просто поразительно, все это он нашел в Пенелопе. Все что ему надо сейчас сделать, это лишь удостовериться, что ее Великая Тайна, этим и останется. Тайной.

Потому что он не думал, что сможет перенести боль, которую увидит в ее глазах, если ее выкинут из общества.

– Колин? - прошептала она, ее горячее дыхание, дрожа, срывалось с ее губ, заставляя его все сильнее и сильнее хотеть ее поцеловать.

Он наклонился. - Хм-м?

– Ты так странно молчал.

– Просто размышлял.

– О чем?

Он снисходительно ей улыбнулся.

– Ты слишком много времени проводишь с моей сестрой.

– Что ты хочешь этим сказать? - спросила она, скривив губки так, что он знал - она никогда не почувствует никакого раскаяния, когда будет подшучивать и дразнить его.

Эта женщина просто будет держать его в ежовых рукавицах.

– Ты, кажется, - проговорил он, - развила определенную склонность к постоянству.

– К упорству?

– И к этому тоже.

– Но, это довольно хорошая вещь.

Между их губами все еще было расстояние в пару дюймов, но желание продолжать дразнящую беседу было слишком сильным.

– Когда ты будешь постоянно повиноваться своему мужу, - проговорил он, - Тогда это хорошая вещь.

– Ох, да, неужели?

Его подбородок слегка опустился вниз, намекая на кивок.

– И когда, ты упорно цепляешься за мои плечи, когда я целую тебя - это хорошая вещь.

Ее карие глаза расширились настолько восхитительно, что он вынужден был добавить:

– Разве не так?

И затем, она удивила его.

– Вот так? - спросила она, кладя свои руки ему на плечи.

Ее тон был дразнящим, ее глаза флиртовали.

Боже, как он любит, когда она его удивляет.

– Тогда начнем, - сказал он, - Ты должна, - он накрыл одной своей рукой ее маленькую ручку, буквально вдавливая ее пальчики в свое плечо, - держаться за меня немного упорнее.

– Понятно, - пробормотала она. - Так что ты говоришь, я не должна тебя никогда отпускать?

Он думал лишь мгновение.

– Да, - ответил он, осознавая, что в ее словах лежит более глубокий смысл, намеривалась она в них его вложить или нет. - Это именно то, что я говорю.

А затем слова стали излишни. Он прижался своими губами к ее мягким губам, оставаясь нежным в течение нескольких секунд, пока его голод не настиг его. Он целовал ее с такой страстью, какой, сам не ожидал от себя. Это не было желание - точнее, это было не просто одно желание.

Это была необходимость в ней.

Это было странное ощущение, горячее и неистовое, внутри него, заставляющее его предъявлять на нее свои права, заставляющее его буквально клеймить ее, показывая всему окружающему миру, что она принадлежит ему.

Он отчаянно хотел ее, и у него не было никакой идеи, как же ему ждать этого еще целый месяц до свадьбы.

– Колин? - пробормотала, задыхаясь, Пенелопа, как только он легонько опустил ее спиной на софу.

Он целовал ее подбородок, нежную шею, его губы были слишком заняты, что бы что-нибудь ответить, кроме глухого: - М-м?

– Мы…Ох!

Он улыбнулся, поскольку он мягко прикусил ее мочку уха. Если бы она смогла закончить предложение, значить он еще не одурманил ее настолько, насколько должен был.

– Ты что-то сказала? - пробормотал он, затем поцеловал ее в губы, чтобы помучить ее.

Он на секунду убрал свои губы с ее губ, давая ей возможность, задыхаясь прошептать: - Я просто -.

Затем он поцеловал ее снова, почувствовав удовлетворение, когда она застонала от желания.

– Я сожалею, - проговорил он, руками исследуя под низом ее платья, лаская и гладя нежную кожу ее ног. - Ты что-то сказала?

– Я сказала? - непонимающе спросила она, ее глаза подернулись пеленой.

Он потихоньку перемещал руки выше, пока они не защекотали заднюю часть ее колена.

– Ты что-то сказала, - утвердительно прошептал он, прижимая ее бедра к своему телу, потому что он честно думал, что сейчас просто вспыхнет, если не сделает это.

– Я думаю, - прошептал он, скользя рукой по мягкой коже ее бедра, - Что ты собиралась мне сказать, что ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе здесь.

Она часто задышала, затем застонала, потом с трудом пробормотала:

– Я не думаю, что это то, что я собиралась сказать.

Он улыбнулся, губами прикоснувшись к ее шее.

– Ты уверена?

Она кивнула.

– Так ты хочешь, чтобы я остановился?

Она отрицательно закачала головой. Отчаянно и неистово.

Он может взять ее сейчас, неожиданно понял Колин. Он может любить ее прямо сейчас на материнской софе, и мало того, что она позволит ему это сделать, она еще будет наслаждаться так, как сможет лишь женщина.

Это не было бы завоеванием. Это не было бы соблазнением.

Это могло быть чем-то большим. Может даже…

Любовь.

Колин замер.

– Колин? - прошептала она, открывая глаза.

Любовь?!

Это было возможно.

– Колин?

Или, может быть, это и было.

– Что-то не так?

Не то, чтобы он боялся любви, или не верил в нее. Он просто не… ожидал ее.

Он всегда думал, что любовь приходит к мужчине, как удар молнии: ты слоняешься на какой-нибудь вечеринке, безумно скучая, а затем ты видишь женщину, и мгновенно понимаешь, твоя жизнь изменилась навсегда. Так было с его братом Бенедиктом, и только небеса ведают, как счастливы он и его жена Софии в их собственном загородном домике.

Но с Пенелопой… это пришло к нему. Изменения были небольшими, еле заметными, почти летаргическими, и если это и есть любовь, ну…

Была ли это любовь, он просто не знал! Он изучал ее вблизи, внимательно, думая, что, может быть, он найдет ответ на этот вопрос в ее глазах, или в растрепанных волосах, или в том, что лиф ее платья был немного спущен. Может быть, если он ее достаточно хорошо изучит, он узнает.

– Колин? - прошептала она, в ее голосе прозвучало беспокойство.

Он поцеловал ее снова, на сей раз довольно решительно и жестко. Если это любовь, разве не стало бы это очевидно, когда они поцеловались? Но если мозг и тело живут своей отдельной жизнью, тогда поцелуй явно в союзе с его телом, потому что его разум в этот момент просто расплывался, а тело жаждало большего.

Проклятье, сейчас он испытывал почти настоящую боль. Он не может сделать это в гостиной своей матери, на ее софе, даже если Пенелопа желает этого, также сильно, как и он.

– Мы не можем сделать это здесь.

– Я знаю, - сказала она, ее голос был так печален, что его рука снова опустилась на ее колено, и он почти забыл свое решение отодвинуться от нее.

Он думал энергично и быстро. Возможно, он сможет сейчас заняться с ней любовью, и никто в это время не войдет к ним. В его текущем состоянии, так или иначе, это будет смущающее быстрой попыткой.

– Когда же свадьба? - почти прорычал он.

– Через месяц.

– Почему бы, не пожениться через две недели?

Она раздумывала мгновение.

– Взятка или шантаж. А, скорее всего и то, и другое. Наших матерей будет не так-то просто уговорить.

Он застонал, на одно восхитительное мгновение, прижавшись к ней бедрами, затем решительно поднялся. Он не мог взять ее сейчас. Она станет его женой. Было еще множество времени для недозволенного кувыркания на диванах, но, по крайней мере, ее первый раз, должен произойти в их постели.

– Колин? - спросила она, поправляя свою одежду, и приглаживая волосы, даже при том, что не было никакого способа привести их в подобающий вид без расчески, зеркала, и возможно, даже горничной.

– Что-то не так? - она посмотрела на него.

– Я хочу тебя, - прошептал он.

Она пораженно уставилась на него.

– Я просто хочу, чтобы ты знала это, - проговорил он, - Я не хотел бы, чтобы ты могла подумать, будто я остановился потому, что ты не привлекаешь меня или потому что не сказала “пожалуйста”.

– Ох, - она выглядела так, словно что-то хотела сказать, она казалась, невероятно счастливой после его слов. - Спасибо, за эти слова.

Он взял ее за руку и дружески сжал ее.

– Я выгляжу в полном беспорядке? - спросила она его.

Он кивнул.

– Но ты - мой беспорядок, - прошептал он.

И он был невероятно рад этому.


Глава 16

<p>Глава 16</p>

Колину нравилось ходить пешком, и фактически, он довольно часто ходил пешком, чтобы проветрить мозги. Поэтому не было ничего удивительного в том, что весь последующий день он ходил по Блюмсбари… Фитзровии…Мэрилибон и по некоторым другим соседним районам Лондона. Он бродил так до тех пор, пока не осознал, что стоит в центре Мэйфер, на Гросвенорской площади, прямо перед Гастингс-Хаусом, городским домом Герцогов Гастингских, последний из которых был женат на его сестре Дафне.

Они всегда разговаривали, разговаривали по душам, а не просто болтали, как это было с остальной семьей. Из всех его родных братьев и сестер, Дафна была ему ближе всех по возрасту, они всегда старались поговорить по душам, даже, несмотря на то, что они не так часто виделись, из-за его постоянных путешествий, и семейной жизни Дафны.

Дом Гастингсов был одним из тех огромных особняков, которые можно повсюду встретить в Мэйфер и Сент-Джеймс. Большой и квадратный, построенный из элегантного портлендского камня, он выглядел по-герцогски, довольно внушительно и великолепно.

Что было забавно, подумал Колин с кривой усмешкой, так это то, что его сестра герцогиня. Он не мог представить себе никого менее надменного и внушительного, чем она. Фактически, у Дафны были большие трудности с поиском мужа, когда она появилась на брачной ярмарке, прежде всего потому, что она была очень дружелюбная и легкая в общении. Джентльмены думали о ней, как о друге, а не как, о предполагаемой невесте.

Но все изменилось, когда она встретила Саймона Бассета, Герцога Гастингского, и сейчас она уже респектабельная светская матрона с четырьмя детьми, десяти, девяти, восьми и семи лет. Колину это все еще иногда казалось странным, что его сестра стала матерью, в то время как он жил свободной и независимой жизнью холостяка. С разницей в возрасте всего лишь один год, он и Дафна, проходили через различные стадии жизни вместе. Даже когда она вышла замуж, сначала никакого различия не было видно; Дафна и Саймон посещали те же самые приемы и вечеринки, что и он, у нее были те же самые интересы и стремления, что и у него.

Но затем, у нее начали рождаться дети, и в то же время радуясь новому племяннику или племяннице, Колин понимал, что Дафна уже далеко ушла вперед по той дороге, которая закрыта для него.

Но, теперь, думал он, улыбаясь Пенелопе в своих мыслях, все должно изменится.

Дети. Фактически, это была довольно приятная мысль.

Сознательно, он не намеривался нанести визит Дафне, но теперь, когда он стоит здесь, он подумал, что он мог бы зайти и поприветствовать ее, потому он подошел к двери, и стукнул большим медным дверным молоточком по двери.

Джефриз, дворецкий сестры, открыл дверь практически мгновенно.

– Мистер Бриджертон, - сказал он, - Ваша сестра, не ожидала вас увидеть.

– Нет, но я решил сделать ей сюрприз. Она дома?

– Я должен пойти посмотреть, - сказал дворецкий с поклоном, хотя они оба знали, что Дафна никогда не откажется увидеть члена своей семьи.

Колин ждал в нижней гостиной, пока дворецкий сообщит Дафне о его присутствии здесь, праздно блуждая по комнате туда-сюда, но, чувствуя слишком большое волнение, чтобы сидеть или даже стоять на одном месте.

Через нескольких минут, в дверях появилась Дафна, выглядя немного взъерошенной, и как всегда счастливой.

А почему она не должна была быть счастливой? Всегда задавал себе вопрос Колин. Все что она хотела от жизни, это быть женой и матерью, и казалось, что действительность превзошла все ее мечты и ожидания.

– Привет, сестричка, - поприветствовал он ее, небрежно улыбаясь.

Колин подошел к ней, и быстро обнял сестру.

– У тебя…, - он прикоснулся к ее плечу.

Она посмотрела на свое плечо, затем робко улыбнулась, увидев большое темно-серое пятно на бледно-розовой ткани своего платья.

– Древесный уголь, - объяснила она с сожалением. - Я пыталась научить Каролину рисовать.

– Ты? - недоверчиво переспросил Колин.

– Я знаю, знаю, - быстро сказала она, - Она, действительно, выбрала не самого плохого учителя, но она всего лишь вчера решила, что обожает искусство, так что я - это все, что у нее есть на данный момент.

– Ты бы могла отправить ее проведать Бенедикта, - предложил Колин, - Я уверен, он был бы счастлив преподать ей парочку уроков.

– Такая мысль уже приходила мне в голову, но я уверена, что Каролина уже придет к другому заключению, к тому времени, когда я смогу сделать все необходимые приготовления.

Она подошла к софе.

– Садись. Ты выглядишь как тигр в клетке, мечась так по комнате.

Он сел, хотя он чувствовал себя очень беспокойно.

– И прежде, чем ты спросишь, - произнесла Дафна, - Я уже приказала Джефризу позаботиться о еде. Надеюсь, сэндвичей тебе хватит?

– Ты услышала, как бурчит мой желудок, через всю комнату?

– Его можно было услышать через весь город, - засмеялась она, - Ты знаешь, что всякий раз, когда гремит гром, Дэвид говорит, что это бурчит твой желудок?

– О, Господи, - пробормотал Колин, но тут же рассмеялся.

Его племянник был довольно умным маленьким человечком. Дафна широко улыбнулась и поудобнее устроилась на подушках софы, изящно положив руки на колени.

– Что привело тебя сюда, Колин? Конечно, тебе не нужно иметь причин, чтобы приходить к нам. Я всегда рада видеть тебя.

Он пожал плечами.

– Просто проходил мимо.

– Ты заходил к Энтони и Кэйт? - спросила она.

Бриджертон-хаус, где жил их старший брат со своей семьей, находился через улицу от дома Гастингсов.

– Бенедикт и Софии уже там, вместе с детьми, помогают подготовить все необходимое для твоего сегодняшнего бала по случаю помолвки с Пенелопой.

Он покачал головой.

– Нет, боюсь, я выбрал лишь тебя в качестве моей жертвы.

Она снова улыбнулась, уже мягче и с изрядной долей любопытства.

– Что-то не так?

– Нет, конечно, нет, - ответил он быстро. - А почему ты спрашиваешь?

– Я не знаю, - она задумчиво склонила голову набок, - Ты просто выглядишь, как-то странно, вот и все.

– Просто устал.

Она понимающе кивнула.

– Знаю, все эти свадебные приготовления.

– Да, - сказал он, словно найдя оправдание, хотя за всю свою жизнь он почти ни разу ничего от своей сестры не скрывал.

– Хорошо, только помни, что, то через что ты проходишь сейчас, - проговорила она, серьезно посмотрев на него, - В тысячи раз хуже для Пенелопы. Это всегда хуже для женщины. Поверь мне.

– Из-за самой свадьбы или из-за всего вместе? - спросил он.

– Всего вместе, - быстро ответила она, - Я знаю вас, мужчины думают, что они в основном обременены всем этим и за все отвечают, но -

– Я никогда и не думал, что мы, фактически, за все отвечаем, - сказал Колин немного саркастически.

Она сердито на него посмотрела.

– Женщинам приходиться делать гораздо больше, чем мужчинам. Особенно готовясь к свадьбе. Со всем этими подгонками и примерками, связанными со свадебным платьем, я уверена, Пенелопа чувствует себя, как подушечка для иголок.

– Я предложил ей тайно сбежать, - проговорил Колин, - И думаю, она даже сначала надеялась, что я предлагал ей это серьезно.

Дафна засмеялась.

– Я так рада, что ты женишься на ней, Колин.

Он кивнул, не собираясь ничего говорить, но затем, неожиданно даже для себя, пробормотал:

– Дафф…

– Да?

Он открыл рот, закрыл, затем сказал:

– Нет, это не имеет никакого значения, забудь.

– О, нет, ты так не сделаешь, - сказала она, - Ты пробудил во мне любопытство.

Он забарабанил пальцами по софе.

– Как ты думаешь, еду скоро принесут?

– Ты действительно голоден, или просто пытаешься сменить тему разговора?

– Я всегда голоден.

Она замолчала на несколько секунд.

– Колин, - наконец, сказала она, ее голос был мягкий и осторожный, - Что ты собирался сказать мне?

Он вскочил на ноги, слишком беспокойный, чтобы сидеть на месте, и принялся вышагивать по комнате. Внезапно он остановился, повернулся к ней, и посмотрел на ее заинтересованное и немного обеспокоенное лицо.

– Ничего, - проговорил он, и -

– Как любой человек узнает? - выпалил он, даже не понимая, что он не закончил вопроса, пока она не уточнила.

– Как любой человек узнает что?

Он остановился перед окном. Выглядело так, словно скоро должен начаться дождь. Ему придется позаимствовать экипаж у Дафны, если он не хочет промокнуть до нитки на обратном пути домой. Все же, почему он сейчас думает о дожде, хотя все, что он хотел знать, было…

– Как любой человек узнает что, Колин? - повторила вопрос Дафна.

Он резко повернулся, и позволил словам вырваться на свободу.

– Как ты узнала, что это любовь?

На мгновение, она лишь уставилась на него своими большими карими глазами, широко открытыми от изумления, губы ее приоткрылись.

– Забудь, что я сказал, - пробормотал он.

– Нет! - воскликнула она, вскакивая на ноги. - Я рада, что ты спросил. Очень рада. Я просто… немного удивлена.

Он прикрыл глаза, чувствуя отвращение к самому себе.

– Я не верю, что я только что мог это спросить.

– Нет, Колин, не будь глупым. Мне, по-настоящему, довольно… приятно, что ты спросил это. И я даже не могу начать говорить, не сказав, как мне лестно, что ты пришел с таким вопросом ко мне, когда -

– Дафна… - предостерегающе произнес он.

У нее была привычка уходить от темы, а он сейчас был не в том состоянии, чтобы выслушивать все ее блуждающие мысли.

Импульсивно, она подошла и обняла его; затем, положив руки ему на плечи, она ответила:

– Я не знаю.

– Прошу прощения?

Она несильно покачала головой.

– Я не знаю, как узнать любовь это у тебя или нет. Я думаю, у каждого по-разному.

– Как ты узнала?

Она задумчиво пожевала свою нижнюю губку несколько секунд, прежде чем ответить.

– Я не знаю.

– Что?!

Она беспомощно пожала плечами.

– Я не помню. Это было так давно. Я просто… знала.

– Таким образом, ты хочешь сказать, - проговорил он, наклоняясь к окну, и скрещивая руки на груди, - Что если человек не знает, любит он или нет, то вероятнее всего, он не любит.

– Да, - сказала она, - То есть, нет! Нет, это совсем не то, что я хотела сказать.

– Что же ты тогда хотела сказать?

– Я не знаю, - беспомощно ответила она.

Он уставился на нее.

– И как долго, ты замужем? - спросил он.

– Колин, не дразни. Я пыталась быть тебе полезной.

– И я благодарен тебе за попытку, но, по правде говоря, Дафна, ты -

– Я знаю, знаю, - перебила она его. - Я бесполезна. Но выслушай меня. Тебе нравится Пенелопа?

Неожиданно, она в ужасе задохнулась, и посмотрела на него.

– Мы разговаривали только что именно о Пенелопе?

– Конечно, о ней, - нетерпеливо пробормотал он.

Она облегчено вздохнула. - Хорошо, потому что если бы оказалось, что мы разговаривали не о Пенелопе, тогда уверяю тебя, у меня не было бы для тебя никаких советов.

– Я пойду, - довольно резко сказал он.

– Нет, не уходи, - попросила она, схватив его за руку, - Останься, Колин, пожалуйста.

Он посмотрел на нее и тяжко вздохнул, чувствуя себя побежденным: - Я чувствую себя полной задницей.

– Колин, - проговорила она, подводя к софе, и толкая, чтобы он сел на нее, - Выслушай меня. Любовь растет и изменяется день ото дня. Это не похоже на удар молнии, мгновенно превращающий тебя в другого мужчину. Я знаю, Бенедикт говорил, что у него именно так и было, и это просто чудесно, но знаешь Бенедикт не совсем обычный человек.

Колин хотел было ухватиться за повод и пошутить, но у него просто не было сил для этого.

– У меня было по-другому, - сказала она, - И я не думаю, что это походило на то, что случилось у Саймона, хотя, откровенно говоря, я не думаю, что когда-нибудь смогу спросить у него.

– Ты должна.

Она замолчала, когда с ее языка, уже было готово сорваться какое-то слово, поэтому, в этот момент она сильно походила на удивленную птицу.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Таким образом, затем ты сможешь передать его слова мне.

– Что, ты думаешь у мужчин происходит по-другому, чем у женщин? - спросила она.

– Все еще да.

Она скорчила гримаску.

– Я начинаю испытывать довольно большое чувство жалости к Пенелопе.

– Ох, ну конечно, ты должна испытывать жалость, - согласился он, - Из меня выйдет ужасный муж, в этом можно быть уверенным.

– Совсем нет, - сказала она, несильно стукнув его по плечу. - Как ты можешь говорить такое? Ты никогда не должен быть неверным ей.

– Нет, - согласился он.

Он был некоторое время молчалив, затем, когда начал говорить, его голос звучал удивительно тихо:

– Но я могу не любить ее так, как она того заслуживает.

– Но ты можешь все же любить ее так, - она в раздражение, махнула рукой, - Ради Бога, Колин тот факт, что ты сидишь здесь, и спрашиваешь свою сестру о любви, уже говорит о том, что ты прошел больше половины пути до этого.

– Ты так думаешь?

– Даже, если я так не думала, - сказала она, - Я бы все равно сказала бы так.

Она вздохнула.

– Прекрати так усердно думать над этим, Колин. Брак у тебя будет гораздо легче, если ты просто позволишь этому произойти.

Он подозрительно уставился на нее.

– Когда это ты начала философствовать?

– Когда ты пришел ко мне, и ищешь проблемы там, где их нет, - ответила она. - Ты женишься на хорошей женщине. И прекрати так сильно волноваться по этому поводу.

– Я не волнуюсь, - сказал он автоматически, хотя, конечно, он волновался, волновался так, что даже не потрудился защищаться, когда Дафна одарила его чрезвычайно саркастическим взглядом.

Но волновался он не из-за того, что Пенелопа могла быть нехорошей или не той женщиной.

Он был уверен в этом.

И он не волновался о том, будет ли его брак хорошим. Он тоже был в этом уверен.

Нет, он волновался из-за глупых и дурацких вещей. Будет ли он или нет любить ее, не потому, что это было бы концом света, если он полюбит ее (или концом света в том случае, если он не полюбит ее), а просто потому, что он находил довольно тревожным тот факт, что он не знает, что же он чувствует.

– Колин?

Он поднял взгляд на сестру, которая смотрела на него с довольно смущенным выражением лица. Он встал, намериваясь уйти прежде, чем окончательно будет сбит с толку, затем наклонился вниз и поцеловал сестру в щеку.

– Спасибо, - сказал он.

Ее глаза сузились.

– Не могу сказать, то ли ты серьезен, то ли дразнишь меня за то, что я не смогла тебе ничем помочь.

– Ты не смогла мне ничем помочь, - проговорил он, - Но, тем не менее, я искренне говорю, спасибо тебе.

– За мои старания?

– Что-то вроде того.

– Ты сейчас собираешься пойти в Бриджертон-хаус? - спросила она.

– Зачем, чтобы меня мог смутить и сбить с толку уже Энтони?

– Или Бенедикт, - сказала она, - Он тоже там.

В большим семьях, никогда не было недостатка в возможности выставить себя дураком перед родным братом или сестрой.

– Нет, - сказал он, криво улыбнувшись, - Я думаю, я лучше пойду пешком домой.

– Пешком? - откликнулась она.

Он посмотрел в окно.

– Думаешь, пойдет дождь?

– Возьми мой экипаж, Колин, - настаивала она, - И, пожалуйста, подожди сэндвичей. Я уверена, скоро их будут просто горы, и если ты уйдешь прежде, чем они появятся, то я вряд ли съем больше половины, и тогда я сильно расстроюсь на весь оставшийся день.

Он кивнул, и сел обратно на софу, и позже был рад, что остался. Он всегда был неравнодушен к копченому лососю. Фактически, он даже взял несколько кусочков с собой в экипаж, по дороге домой, глядя из окна экипажа, как льет дождь.


***

Когда Бриджертоны устраивали приемы, они делали это достойно.

Когда же Бриджертоны устраивали обручальный бал… ну, если бы леди Уислдаун все еще писала, потребовалось бы, по крайней мере, три колонки, чтобы полностью описать это событие.

Даже этот бал, устроенный буквально в последнюю минуту (из-за того, что ни леди Бриджертон, ни миссис Физеренгтон не хотели давать возможность своим детям передумать в течение долгого обручения) был легко квалифицирован, как главный бал сезона.

Хотя, большей частью этот бал, иронически подумала Пенелопа, имел мало общего непосредственно с балом, и ничего не мог поделать с продолжающимися предположениями на тему о том, почему Колин Бриджертон выбрал такую женщину, как она, чтобы сделать ее своей женой.

Это было даже хуже того момента, когда Энтони Бриджертон женился на Кэйт Шеффилд, которую, как и Пенелопу, никогда не считали бриллиантом чистой воды. Но, по крайней мере. Кэйт не была такой старой, как она. Пенелопа даже не могла сосчитать, сколько раз, она слышала словосочетание старая дева, которое шептали за ее спиной за последние несколько дней.

Но хотя сплетни были крайне неприятны, по настоящему, ее это не волновало, потому что она все еще плавала в облаке ее собственного счастья. Женщина не может провести всю свою взрослую жизнь, любя одного единственного мужчину, и не быть почти бестолковой от счастья, когда этот мужчина просит ее выйти за него замуж.

Даже если она сама не могла понять, как это все случилось.

Это случилось. Это все, что имело значение.

И Колин был всем тем, что только могла женщина мечтать увидеть в своем женихе. Он, словно клеем приклеенный, находился рядом с ней весь вечер, и Пенелопа не думала, что он делает это лишь для того, чтобы защитить ее от сплетен. По правде, говоря, он, казалось, совсем не обращал внимания на все эти разговоры.

Это было почти так, словно… Пенелопа мечтательно улыбнулась. Это было почти так, словно Колин находился весь вечер рядом с ней потому, что хотел этого.

– Ты не видела Крессиды Туомбли? - громко прошептала Элоиза в ее ухо, в то время как Колин танцевал со своей матерью. - Она буквально позеленела от зависти.

– Просто у нее такое платье, - проговорила Пенелопа с довольно серьезным видом.

Элоиза засмеялась.

– О, как бы я хотела, чтобы леди Уислдаун продолжала писать. Она бы точно отпустила в ее сторону пару шпилек.

– Я думала, что предполагается, будто она и есть леди Уислдаун, - осторожно сказала Пенелопа.

– Вздор и чепуха! Я ни на секунду не поверила, что Крессида это и есть леди Уислдаун. И я также не верю, что ты могла в это поверить.

– Вероятнее всего нет, - призналась Пенелопа.

Она знала, что ее тайна будет гораздо лучше защищена, если она будет утверждать, будто поверила в рассказ Крессида, но любому, кто хоть немного ее знал, это будет казаться весьма подозрительным.

– Крессида просто хотела получить деньги, - презрительно продолжала Элоиза, - Или известность. А может быть и то, и другое.

Пенелопа посмотрела на свою Немезиду, находящуюся на противоположной стороне комнаты. Обычная толпа поклонников вокруг нее немного уменьшилась, но к ним прибавились новые люди, очевидно привлеченные слухом о том, что она леди Уислдаун.

– По крайней мере, она сейчас пользуется известностью.

Элоиза кивнула в ответ на это утверждение.

– Я никак не могу понять, почему она была приглашена. Ведь никакой любви между вами не наблюдается, и никому из нас она не нравится.

– Колин настоял на этом.

Элоиза повернулась к ней с открытым ртом. - Почему?

Пенелопа подозревала, что главной причиной, было недавнее заявление Крессиды о том, что она леди Уислдаун; большая часть общества не была уверена в том, действительно ли она лжет или говорит правду, но ни один из них не пожелал отказать ей в приглашениях на различные приемы, на всякий случай, вдруг она и в самом дели леди Уислдаун.

Поэтому Колин и Пенелопа не должны были выделяться, словно они думают иначе.

Но Пенелопа не могла открыть этого Элоизе, так что она досказала ей оставшуюся часть истории, которая, тем не менее, был правдой.

– Твоя мать не хотела лишних сплетен, которые возникнут, если отказать ей, и Колин сказал…

Она покраснела. Ей тогда, действительно, было очень приятно

– Что? - потребовала Элоиза.

Пенелопа не могла говорить, не улыбаясь при этом.

– Он сказал, что хочет, чтобы Крессида была вынуждена видеть мой триумф.

– Ох. Мой… Вот это да!

Элоиза выглядела так, словно ей срочно нужно было присесть.

– Мой брат влюбился.

Пенелопа покраснела еще сильнее.

– Он влюбился, - воскликнула Элоиза, - Он должно быть влюбился. Ох, ты должна была сразу мне все рассказать. Он сказал именно так?

Было что- то одинаково прекрасное и ужасное в том, чтобы слышать нескончаемый потом болтовни Элоизы. С одной стороны было просто чудесно разделить самые лучшие моменты своей жизни со своей лучшей подругой, и радость, и волнение Элоизы были удивительно заразными.

Но с другой стороны, они не гарантировали того, что Колин может ее любить. По крайней мере, он ничего не сказал ей об этом.

Но он действовал так, словно любил ее! Пенелопа цеплялась за эту мысль, старалась сосредоточиться на ней, а не на том факте, что он не сказал ей самых заветных слов.

Действия говорят громче любых слов, разве не так?

И его действия заставляли ее почувствовать себя принцессой.

– Мисс Физеренгтон! Мисс Физеренгтон!

Пенелопа посмотрела влево от себя и просияла. Голос не мог принадлежать никому другому, кроме леди Данбери.

– Мисс Физеренгтон, - сказала леди Данбери, размахивая своей тростью в толпе, пока она не добралась до Пенелопа и Элоизы.

– Леди Данбери, как приятно видеть вас здесь.

– Ха. Ха. Ха, - морщинистое лицо леди Данбери стало почти молодым, когда она улыбнулась. - Меня всегда приятно видеть, независимо от того, что некоторые болтают по этому поводу. А ты, ты просто маленький чертенок. Посмотри, что ты наделала.

– А разве это не чудесно? - спросила Элоиза.

Пенелопа посмотрела на свою самую близкую подругу. Несмотря на все ее эмоции, Элоиза была по настоящему, искренне, и безмерно рада за нее.

Внезапно, перестало иметь значение то, что они находятся посередине переполненного танцевального зала, где каждый пристально смотрит на нее, словно она стала в некотором роде ценным экземпляром по биологии. Она придвинулась и тепло обняв Элоизу, прошептала в ухо Элоизе: - Я так тебя люблю.

– Я знаю, - прошептала Элоиза в ответ.

Леди Данбери постучала своей тростью - довольно громко - по полу.

– Леди, я все еще стою здесь!

– Ох, простите, - застенчиво пробормотала Пенелопа.

– Все в порядке, - сказала леди Данбери с нетипичной для нее терпимостью.

– Довольно приятно видеть двух девочек, которые обнимают друг друга, а не наносят друг другу различные словесные удары, знаете ли.

– Спасибо за то, что пришли сюда поздравить меня, - сказала Пенелопа.

– Я не пропустила бы это, ни за что в мире, - сказала леди Данбери, - Ха. Ха. Ха. Все эти глупцы вокруг, старающиеся выяснить, что же ты сделала, чтобы заставить его жениться на тебе, когда все что ты сделала, это просто была сама собой.

Губы Пенелопы приоткрылись, а слезы немного укололи глаза.

– Почему, леди Данбери, это самое приятное -

– Нет, нет, и еще раз нет, - перебила ее леди Данбери, - У меня просто нет времени на сантименты.

Но Пенелопа успела заметить, как она вытащила свой носовой платок и осторожно приложила его к глазам.

– Ах, леди Данбери, - произнес Колин, подходя к их группе, и пропуская руку Пенелопы через свою.- Рад видеть вас.

– Мистер Бриджертон, - сказала леди Данбери в качестве приветствия, - Вот пришла поздравить вашу невесту.

– Ах, но я естественно совсем не заслуживаю никаких поздравлений.

– Хм-м. Довольно верные слова, - проговорила леди Данбери, - Я думаю, вы могли быть правы. Она - больше, чем просто приз, хотя этого никто не понимает.

– Я понимаю, - сказал он, его голос был низкий и такой смертельно серьезный, что Пенелопа подумала, она могла бы упасть в обморок от трепета, услышав такой голос.

– И если вы нас извините, - продолжал Колин спокойно, - Я должен забрать у вас мою невесту, чтобы представить ее моему брату -

– Я знакома с твоим братом, - перебила его Пенелопа.

– Рассматривай это, как традицию, - сказал он, - Мы должны официально приветствовать тебя в семье.

– О, - она почувствовала теплую волну внутри, при мысли, что скоро станет Бриджертон, - Как чудесно.

– Как скажешь, - проговорил Колин, - Энтони должен сделать небольшое объявление, а затем я должен танцевать с Пенелопой вальс.

– Очень романтично, - одобрительно сказала леди Данбери.

– Да, я, в общем, очень романтический мужчина, - легко согласился Колин.

Элоиза громко фыркнула.

Он повернулся к ней, и высокомерно поднял бровь. - Я романтичный.

– Ради блага Пенелопы, - парировала она, - Я надеюсь на это.

– Они все, такие же, как он? - спросила леди Данбери у Пенелопы.

– Большую часть времени.

Леди Данбери кивнула.

– Это очень хорошо. Мои дети довольно редко даже разговаривают с друг другом. Конечно, не из-за неприязни. У них просто нет ничего общего. Очень печально.

Колин сжал руку Пенелопы.

– Мы, действительно, должны идти.

– Конечно, - пробормотала она, но как только она повернулась, чтобы пойти в сторону Энтони, которого она увидела стоящим у небольшого оркестра, она услышала громкое и резкое волнение у дверей.

– Внимание! Внимание!

Кровь тут же отлила от ее лица.

– О, нет, - услышала она собственный шепот.

Это, как предполагалось, не должно было случиться.

По крайней мере, не сегодня вечером.

– Внимание!

В понедельник, кричало у нее в мозгу. Она сказала, чтобы напечатали в понедельник. На бал у леди Мотрам.

– Что происходит? - потребовала леди Данбери.

Десять молодых мальчишек гонялись по комнате, как пострелята, держа в руках пачки бумаги, и разбрасывая листы в толпу, как конфетти.

– Последняя колонка леди Уислдаун! - кричали они. - Прочитайте ее сейчас! Узнайте правду!


Глава 17

<p>Глава 17</p>

Колин Бриджертон был известен многими вещами.

Он был известен своей красивой внешностью, что не было удивительным - все мужчины Бриджертон были известны своей красивой внешностью

Он был известен своей неповторимой улыбкой, от которой таяли сердца всех женщин в танцевальном зале, и которая даже однажды заставила одну молодую леди буквально замертво упасть в обморок, по крайней мере, она сначала изящно упала в обморок, затем стукнулась головой об стол, отчего и замертво свалилась в вышеупомянутый обморок.

Он был известен своим неотразимым очарованием, способный легко расположить к себе любого человека своей мягкой улыбкой и забавным высказыванием.

Чем он не был известен, и фактически многие люди могли поклясться, что он не обладал, так это взрывным характером.

И, фактически, из-за его замечательного (и прежде практически не используемого) самоконтроля, никто не получил даже малейшего проблеска об этом его характере сегодняшним вечером, хотя его будущая жена скорей всего проснется на следующий день с большим синяком на руке.

– Колин, - задыхаясь, пробормотала она, смотря на то, как он сжимает ее руку.

Но он просто не мог отпустить ее. Он знал, что причиняет ей сильную боль, он знал, что это было ужасно нехорошо, что он ей причиняет боль. Но он был так чертовски разъярен в тот момент, что он мог либо сжимать ее руку, либо потерять над собой контроль, и попросту взорваться перед пятью сотнями самых близких и дорогих его знакомых.

В целом, подумал он, он сделал правильный выбор.

Он собирался прибить ее. Как только он отыщет способ, как вытащить ее из этого переполненного зала, он был абсолютно уверен, что прибьет ее.

Они пришли к соглашению, что леди Уислдаун должна остаться в прошлом, и что пусть ложь Крессиды останется на поверхности. Этого не должно было случиться.

Она просто стихийное бедствие.

Погублена.

– Это невероятно! - воскликнула Элоиза, поймав листок в воздухе.

– Абсолютно сногсшибательно. Я готова поспорить, она вернулась, чтобы отпраздновать вашу помолвку.

– Это просто чудесно, разве не так? - медленно растягивая слова, проговорил Колин.

Пенелопа ничего не сказала, она выглядела очень, очень бледной.

– О, Небеса!

Колин резко повернулся к сестре, рот у нее был широко открыт от изумления, поскольку в этот момент она читала листок.

– Поймайте и мне один листок, Бриджертон, живо! - приказала леди Данбери, стукнув его по ноге своей тростью.

– Не могу поверить, что она выпустила свою колонку в эту субботу. Должно быть довольно неплохо.

Колин наклонился и поднял два листка бумаги с пола, один протянул леди Данбери, и посмотрел на оставшийся в его руках листок, хотя, был уверен в том, что он достоверно знает, что там написано.

Он оказался прав.

Нет, ничего, что я презираю больше, чем джентльмена, который, думая, что это забавно, снисходительно погладит леди по руке, и скажет: “Прерогатива женщины - менять свое решение”. На самом деле, поскольку я чувствую, что нужно всегда подтверждать слова делом, я стараюсь сохранять свои мнения и решения устойчивыми и неизменными. Вот почему, Дорогой читатель, когда я писала мою колонку от 19 Апреля, я действительно намеривалась сделать ее последней. Однако, произошедшие события, полностью вне моего контроля (или точнее вне моего одобрения) вынудили меня взять мои перо и лист бумаги еще один последний раз. Леди и Джентльмены, Ваш автор Не леди Крессида Туомбли. Она - не что иное, как коварный самозванец, и это разбило бы мое сердце, если годы моей трудной работы припишут такой как она. Светская хроника Леди Уислдаун,24 апреля 1824

- Эта лучшая вещь, что я когда-либо видела, - ликующе прошептала Элоиза. - Возможно, я плохой человек, но еще никогда не испытывала такую радость при падении другого человека.

– Вздор! - проговорила леди Данбери, - Я прекрасно знаю, что я не плохой человек, и, тем не менее, нахожу это восхитительным.

Колин не сказала ничего. Он не доверял своему голосу. Он не доверял самому себе.

– Где Крессида? - спросила Элоиза, крутя шеей во все стороны. - Никто, не видит, где она? Я держу пари, что из ее окружения уже убегают. Она должно быть смертельно уязвлена. Я бы точно была смертельно уязвлена, если была на ее месте.

– Ты никогда бы не смогла быть на ее месте, - сказала леди Данбери, - Ты слишком порядочный человек.

Пенелопа молчал.

– Однако, - весело продолжала Элоиза, - Каждый почти чувствует жалость к ней.

– Но, только почти, - добавила леди Данбери.

– О, наверняка. Именно, только почти.

Колин продолжал стоять на своем месте и скрипеть зубами.

– И я получила возможность придержать мою тысячу фунтов! - проговорила леди Данбери.

– Пенелопа! - воскликнула Элоиза, пихая ее локтем, - Ты не сказала ни слова. Разве то, что случилось, не изумительно?

Пенелопа кивнула и пробормотала:

– Я не могу поверить в это.

Хватка Колина на ее руке напряглась.

– Твой брат приближается, - прошептала она

Колин посмотрел направо. Энтони шагал прямо к нему, Вайолет и Кейт наступали ему на пятки.

– Это отодвигает нас на задний план, - сказал Энтони, как только он встал рядом с Колином.

Он кивнул присутствующим дамам в знак приветствия.

– Элоиза. Леди Данбери. Пенелопа.

– Я не думаю, что сейчас кто-нибудь будет слушать объявление Энтони, - проговорила Вайолет, осматривая зал.

Гудение продолжалось неустанно. Листки, все еще кружили в воздухе, люди хватали их, или поднимали те, которые уже приземлились на пол. Шепчущий гул был постоянен, был такой резкий и раздражающий, что Колин почувствовал, как у него потихоньку сносит крышу.

Он должен выбраться отсюда. Прямо сейчас. Или как можно скорее.

Его голова разрывалась от криков, и ему стало слишком жарко. Это было почти как страсть, кроме того, что это не была страсть, это была ярость, это было возмущение, и ужасное темно чувство, что он был предан одним человеком, который сейчас стоял рядом с ним и молчал.

Это было странно. Он знал, что Пенелопа была этой тайной, что она больше всего теряет из-за заявления Крессиды. Но, так или иначе, это прекратило иметь значение. Теперь они были одной командой, а она начала действовать без него. Она не имела никакого права поставить себя в такое сомнительное положение, даже не поговорив с ним сначала. Он был ее мужем, или точнее будет, и его Господу данная клятва обязывала его защищать ее, желала она того или нет.

– Колин? - проговорила его мать, - С тобой все хорошо? Ты выглядишь довольно странно.

– Делай объявление, - сказал Колин, поворачиваясь к Энтони. - Пенелопа нехорошо себя чувствует, и мне необходимо отвезти ее домой.

– Тебе нехорошо? - спросила Элоиза у Пенелопы. - Что случилось? Ты все время молчишь.

К чести Пенелопы, она довольно сносно справилась.

– Я боюсь, небольшая головная боль.

– Да, да, Энтони, - сказала Вайолет, - Все же выступи вперед и сделай это объявление, чтобы после него Колин и Пенелопа могли вместе танцевать вальс. Она не может уехать, пока ты это не сделаешь.

Энтони кивнул, соглашаясь, затем двинулся вместе с Колином и Пенелопой в центр зала. Горнист издал громкий пронзительный звук на своей трубе, приказывая завсегдатаям вечеринок успокоится, и немного помолчать.

Все они повиновались, возможно, потому, что надеялись, следующее объявление будет о леди Уислдаун.

– Леди и Джентльмены, - начал Энтони громко, принимая бокал шампанского от лакея. - Я знаю, что вы все заинтригованы недавним вторжением леди Уислдаун на наш прием, но я должен попросить вас вспомнить нашу сегодняшнюю цель приема, для чего мы все здесь сегодня собрались

Это должно было быть совершенное мгновение, подумал Колин беспристрастно. Это должна была быть ночь триумфа Пенелопы, ее ночь, она должна сиять и сверкать, показывая всему миру, какой прекрасной, чудесной, и умной она на самом деле была.

Это должна была быть его ночь, чтобы его намерения стали хорошо и по-настоящему всем известны, чтобы он мог удостовериться в том, что каждый вокруг знает, он выбрал ее, и что тоже важно, она выбрала его.

А все, что он сейчас хочет, это схватить ее за плечи, и трясти ее до тех пор, пока у него хватит сил. Она подвергла себя опасности. Она сделала возможной будущую довольно большую опасность для себя.

– Как глава семьи Бриджертон, - продолжал Энтони, - Я испытываю большую радость всякий раз, когда мой брат или сестра выбирают себе невесту. Или жениха, - добавил он с улыбкой, кивая Дафне и Саймону.

Колин посмотрел на Пенелопу. Она держалась очень прямо и неподвижно в своем ледяного цвета атласном платье. Она не улыбалась, что, должно быть странно и непонятно сотням людей, которые уставились на нее.

Но возможно, они думали, что она просто нервничает. Сотни людей смотрели на нее. Любой бы занервничал. Хотя, если бы кто-нибудь стоял рядом с ней так близко, как Колин, он бы смог увидеть панику в ее глазах, частое вздымание и опускание ее груди, поскольку ее дыхание становилось все более частым и беспорядочным.

Она боялась.

Хорошо. Она и должна была бояться. Бояться того, что может случиться с ней, если ее тайна вырвется наружу. Бояться того, что случится с ней однажды, если у них появится шанс ее раскрыть.

– Поэтому, - закончил Энтони, - Мне доставляет огромное удовольствие поднять бокал и сказать тост в честь моего брата Колина и его будущей жены, Пенелопы Физеренгтон.

– За Колина и Пенелопу!

Колин опустил взгляд вниз, и осознал, что кто-то уже вложил в его руку бокал с шампанским. Он поднял свой бокал, и начал поднимать ко рту, как ему в голову пришла мысль получше, и он прикоснулся своим бокалом к губам Пенелопы.

Толпа дико их приветствовала, а он наблюдал, как она сделал глоток, затем еще и еще, продолжая пить, до тех пор пока, он не убрал стакан от ее губ, сделав это до того, как она закончила.

Затем он осознал, что его ребяческая демонстрация силы и власти оставила его без напитка, в котором он ужасно нуждался, поэтому он выдернул бокал Пенелопы из ее руки и осушил его одним большим глотком.

Крики толпы лишь усилились.

Он наклонился и прошептал в ее ухо:

– Сейчас мы собираемся пойти танцевать. Мы собираемся танцевать до тех пор, пока остальные не присоединятся к нам, и мы больше не будем в центре внимания. Тогда, ты и я выскользнем наружу. А затем мы поговорим.

Ее подбородок дернулся в едва заметном кивке.

Он взял ее за руку и повел ее танцевать, положив другую руку на ее талию, поскольку оркестр заиграл начало мелодии вальса.

– Колин, - прошептала она, - Я не хотела, чтобы это случилось.

Он прикрепил фальшивую улыбку к своему лицу. В конце концов, это был первый его официальный танец с ней, показывающий его намерения.

– Не сейчас, - приказал он.

– Но -

– Через десять минут, у меня появится много чего, что необходимо будет сказать тебе, но сейчас мы просто танцуем.

– Я просто хотела сказать -

Его рука напряглась, и предостерегающе сжала ее руку. Она сжала губы, и быстро взглянула на его лицо, затем посмотрела через его плечо.

– Я должна улыбаться, - пробормотала она, все еще не глядя на него.

– Тогда улыбайся.

– Ты тоже должен улыбаться.

– Ты права, - произнес он, - Я должен улыбаться.

Но на самом деле он не улыбался.

Пенелопа испытывала сильное желание нахмуриться. Она испытывала сильное желание заплакать, но к ее чести, надо сказать, она так или иначе сумела приподнять уголки рта в слабой улыбке.

Весь мир наблюдал за ней - по крайней мере, ее весь мир - она знала, что они следят за каждым ее движением, запоминают малейшее изменение в выражение ее лица.

Она провела годы, ощущая себя невидимкой в обществе, и ненавидела это чувство. Сейчас она бы отдала все на свете, чтобы на несколько коротких мгновений, снова стать анонимной и невидимой.

Нет, не все. Она ни за что не отдала бы Колина. Даже если обладание им будет означать, что она всю оставшуюся жизнь будет находиться под тщательным изучением света, это будет стоит того. И даже если придется выносить его гнев и презрение в такие моменты, как этот, что может оказаться частью ее брака, это тоже будет стоить того.

Она знала, что он будет просто в ярости, из-за публикации ее последней колонки сплетен. Ее руки дрожали, когда она переписывала колонку заново, и она все время дрожала от страха, когда находилась в церкви Святой Невесты (так же как во время поездки к ней и от нее), уверенная в том, что он может в любой момент запрыгнуть к ней в экипаж, и откажется от свадьбы, поскольку он не перенесет, если окажется женатым на леди Уислдаун.

Но она все же сделала это.

Она знала, что он будет думать, что он совершила ошибку, она просто не могла позволить Крессиде Туомбли присвоить себе ее имя и репутацию. Но может, стоило попросить Колина еще раз, по крайней мере, сделать попытку взглянуть на это с ее точки зрения?

Ей было достаточно трудно позволить какому-нибудь простому человеку притвориться леди Уислдаун, но мысль позволить это Крессиде Туомбли была просто невыносима. Пенелопа заработала себе репутацию таким тяжелым трудом, слишком тяжелым, чтобы отдать ее в руки Крессиды.

Плюс к этому, она знала, что Колин никогда не покинет ее - помолвка будет публичной. Это было частью того, почему она специально проинструктировала своего издателя, чтобы бумаги были доставлены в понедельник на бал у леди Мотрам. Хорошо, откровенно говоря, ей казалось слишком ужасным сделать это на своем собственном балу по случаю помолвки, особенно, когда Колин был так категорически настроен против этой идеи.

Проклятый мистер Лаций!

Он, конечно, специально это сделал, чтобы максимизировать тираж и воздействие на аудиторию. Он достаточно знал про высшее общество из чтения леди Уислдаун, чтобы понять, что приглашение на бал мистера Бриджертона будет самым желанным приглашением этого Сезона. Почему это должно было иметь значение, она не знала, потому что повышение интереса к леди Уислдаун не принесет ему дополнительных денег в карман. Леди Уислдаун была и так достаточно хороша, но время ее прошло, и уже ни и Пенелопа, ни мистер Лаций не получат лишний фунт за его увеличенный тираж.

Если только…

Пенелопа нахмурилась и вздохнула. Мистер Лаций должно быть надеялся, что она изменит свое решение.

Рука Колина напряглась на ее талии, и она подняла взгляд вверх. Его глаза смотрели прямо на нее, поразительно зеленые глаза, странно поблескивающие при свете свечей.

Или может быть, это оттого, что она знала, что они зеленые. Она бы наверно все равно считала бы их изумрудными, даже в полной темноте. Он кивнул, глядя в сторону других танцующих, которыми начался заполняться танцевальный зал.

– Настало время сбежать отсюда, - пробормотал он.

Она кивнула в ответ. Они уже сообщили его семье, что ей нехорошо, и что она хочет побыстрее отправиться домой, так что никто не подумает ничего плохого об их уходе.

Это было de rigeur, и давало им возможность побыть наедине в его экипаже, обычно правила довольно снисходительны к помолвленным парам, особенно на таких романтических вечерах.

(de rigeur - фр. по существу - прим. переводчика)

Взрыв нелепого и панического смеха, чуть было не сорвался с ее губ. Эта ночь стала самой наименее романтической во всей ее жизни.

Колин резко посмотрел на нее, высокомерно приподняв одну бровь.

– Так, ерунда, - быстро сказала Пенелопа.

Он сжал ее руку, совсем не нежно.

– Я хочу знать, - проговорил он.

Она с фатализмом пожала плечами. Она не могла представить, что еще можно сделать или сказать, чтобы сделать эту ночь еще хуже, чем она уже была.

– Я просто подумала, предполагалось, что этот вечер будет романтичным.

– Он мог бы стать таким, - безжалостно произнес он.

Одна его рука соскользнула с ее талии, но он продолжал держать ее за руку другой рукой и начал проталкиваться сквозь толпу, до тех пор, пока они не прошли сквозь большие Французские двери на террасу.

– Не здесь, - прошептала Пенелопа, с тревогой кидая взгляд на танцевальный зал.

Он даже не удостоил ее реплику ответом, таща ее дальше в чернильную ночь, затем завернул за угол, пока они не остались совсем одни.

Но они не остановились там. Быстро оглянувшись вокруг и убедившись, что никто их не видит, Колин открыл небольшую, еле заметную, боковую дверь.

– Что это за дверца? - спросила Пенелопа.

Его ответом был лишь небольшой толчок чуть пониже ее спины, пока она полностью не оказалась в каком-то темном коридоре.

– Вверх, - приказал он, и снова толкнул ее вперед

Пенелопа не знала, следует ли ей бояться или волноваться, но так или иначе, она начала подниматься по лестнице, даже чувствуя горячее присутствие Колина за своей спиной.

После того, как они прошли несколько лестничных пролетов, Колин остановил ее, и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. Коридор был пуст. Колин ступил туда, и потащил ее за собой, бесшумно ступая по коридору (который, как сейчас узнала Пенелопа, проходил мимо личных комнат семейства Бриджертон), пока они не достигли комнаты, где она прежде никогда не бывала.

Комната Колина. Она всегда знала, где эта комната находится. В течение всех ее лет посещения Элоизы, она никогда не делала ничего больше, чем просто проводила пальцем по твердой древесине двери. Прошли многие годы с тех пор, как он постоянно жил здесь в доме Номер Пять, но его мать настояла на том, чтобы оставить комнату за ним. Никто не может знать, когда она может ему понадобиться, сказала она, и оказалась права, когда он вернулся с Кипра, не имея арендованного дома.

Он толкнул дверь, и потянул ее за собой в комнату. Она споткнулась, потому что в комнате было темно, и прекратила двигаться тогда, когда налетела в темноте на него. Он поймал ее за плечи и помог восстановить равновесие, но после этого руки не убрал, так и, продолжая держать ее в темноте.

Нельзя было назвать это объятиями, по крайней мере, настоящими объятиями, но по всем своим телом она прикасалась к нему. Она не могла ничего видеть, но она могла чувствовать его, слышать его дыхание, циркулирующее в ночном воздухе, и мягко ласкающее ее щеки.

Это было мучительно.

Это было самозабвенно, это был экстаз и исступление.

Его руки медленно скользили по ее обнаженным рукам, очень медленно, мучая каждый ее нерв, затем он неожиданно сделал шаг назад.

Дальше наступила тишина.

Пенелопа совсем не ожидала этого. Она была уверенна в том, что он будет кричать на нее, ругать ее, а затем потребует объяснить свое поведение.

Но ничего этого он не сделал. Он просто молча стоял в темноте, вынуждая ее самой сделать первый шаг, и буквально заставляя ее сказать что-нибудь.

– Ты не можешь… ты не мог бы зажечь свечу? - в конце концов, попросила она.

– Тебе не нравится темнота? - растягивая слова, спросил он.

– Нет, не сейчас. И не такая, как эта.

– Понятно, - пробормотал он. - Итак, ты хочешь сказать, что тебе понравится такая темнота? - его пальцы неожиданно оказались на ее коже, чуть выше края ее лифа.

Затем так же внезапно, они исчезли.

– Не делай этого, - пробормотала она, ее голос дрожал.

– Не прикасаться к тебе? - в его голосе росла насмешка, и Пенелопа была даже рада, что она не может увидеть его лицо. - Но ведь ты моя, разве не так?

– Еще нет, - предупреждающе сказала она.

– О, нет, уже да. Ты же довольно понятливая женщина. И с твоей стороны, фактически, было очень умно выбрать такой момент времени, подождав до нашего обручального бала. Ты же знала, что я не хотел, чтобы ты еще раз выпустила свою колонку. Я запретил тебе это! Мы пришли к соглашению -

– Мы никогда не соглашались!

Он проигнорировал ее вспышку.

– Ты подождала до тех пор, пока -

– Мы никогда не соглашались! - закричала Пенелопа снова, пытаясь хотя бы убедить его в том, что она никогда не нарушала своего слова.

Независимо оттого, что она сделала, она никогда не обманывала и не лгала ему. Ну, если не считать того, что она была леди Уислдаун в течение десяти лет, но он был не единственный кого, она обманула.

– Да, - призналась она, потому что просто не могла лгать ему сейчас, - Я знала, что ты не оставишь меня. Но я надеялась -

Ее голос задрожал и сломался, она так и не смогла закончить свою реплику.

– Ты надеялась на что? - спросил Колин, после нескольких секунд полной тишины.

– Я надеялась, что ты простишь меня, - тихо прошептала она, - Или, по крайней мере, поймешь меня. Я всегда думала, что ты из тех мужчин, которые…

– Каких мужчин? - спросил он тут же, без всякого намека на паузу.

– Это все моя ошибка, - пробормотала она, ее голос звучал довольно утомленно и грустно. - Я возвела тебя на пьедестал. Ты был таким милым и приятным все эти годы. Я полагала, я думала, что ты просто не способен на что-нибудь другое.

– Что, черт подери, я сделал такое, что не было милым и приятным? - потребовал он от нее. - Я защищал тебя, я сделал тебе предложение, я -

– Ты не пытаешься даже взглянуть на все с моей точки зрения, - перебила она.

– Да, потому что ты поступаешь, как полная дура! - почти заорал он.

После этого наступила тишина, такая тишина, которая грохочет в ушах, которая терзает и гложет душу.

– Я не могла даже вообразить, что что-нибудь сродни этому будет сказано, - в конце концов, произнесла Пенелопа.

Колин посмотрел вдаль. Он не знал, почему сказал так; этого бы никогда не случилось, если бы он мог видеть ее лицо. Но было что-то в тоне ее голоса, отчего ему стало очень неловко. Она говорила так, словно была уязвлена и безмерно утомлена. Словно любила и разбила себе сердце.

Она хотела заставить его понять ее, по крайней мере, попытаться, даже притом, что он считал, что она делает ужасную ошибку. Каждое небольшое изменение в ее голосе, словно потихоньку уменьшало его ярость. Он все еще был сердит на нее, но уже потерял все свое желание демонстрировать злость и ярость.

– Ты же знаешь, что тебя могут из-за этого открыть, - его голос был низкий и сдержанный. - Ты оскорбила Крессиду; она будет просто в ярости, она не успокоится, пока не отыщет настоящую леди Уислдаун.

Пенелопа отодвинулась от него, он услышал как зашелестели ее юбки в темноте.

– Крессида не достаточно умна, чтобы отыскать меня, и к тому же, я больше не собираюсь писать колонку сплетен, так что у меня не будет возможности совершить ошибку и случайно что-то открыть.

Снова наступила тишина, затем она добавила.

– У тебя есть мое обещание.

– Слишком поздно.

– Нет, не слишком поздно, - запротестовала она, - Никто не знает! Никто не знает, кроме тебя, но ты так стыдишься меня, что я не могу вынести этого.

– Ради Бога, Пенелопа, - резко сказал он, - Я не стыжусь тебя.

– Ты собираешься зажечь эту проклятую свечу или нет? - внезапно завопила она.

Колин пересек комнату, и завозился в выдвижном ящике комода, отыскивая свечи и спички, чтобы зажечь их.

– Я не стыжусь тебя, - повторил он, - Но я, действительно, думаю, что ты поступаешь по-дурацки.

– Может быть, ты и прав, - проговорила она, - Но я должна поступить так, потому что думаю, что для меня это правильно.

– Ты не думаешь, - с облегчением сказал он, потому что в этот момент он зажег свечу, и повернулся, чтобы посмотреть на ее лицо. - Забудь, если хочешь - хотя я не могу - о своей репутации, если люди узнают о том, кто ты есть на самом деле. Забудь, что люди будут обижать тебя, разговаривая за твоей спиной.

– Это те люди, из-за которых не стоит волноваться, - проговорила она, ее спины была прямой и напряженной.

– Возможно и так, - согласился он, скрещивая на груди руки, и смотря ей прямо в лицо тяжелым взглядом. - Но тебя от этого будет больно. Тебе не понравится такое положение, Пенелопа. И мне оно тоже не понравится.

Она судорожно сглотнула. Хорошо. Может быть, он просто беспокоился за нее.

– Забудь обо всем этом, - продолжал он, - Ты провела последнее десятилетие, беспрерывно оскорбляя людей. Жестоко оскорбляя.

– Я также сказала и много приятных вещей, - запротестовала она, ее темные глаза, заблестели от непролитых слез.

– Конечно, ты говорила, но совсем не тем людям, которых до этого оскорбляла. Я говорю о по-настоящему рассердившихся и оскорбившихся людях.

Он подошел к ней, и схватил ее за плечи.

– Пенелопа, - не терпящим возражения голосом, сказал он, - Будут люди, которые захотят обидеть тебя и причинить тебе боль

Его слова, словно не предназначались для нее, они перевернули его собственное сердце, и проникли в него.

Он попытался представить свою жизнь без Пенелопы. Это оказалось невозможным.

Буквально пару недель назад она была… Он остановился. Кем же она была? Другом? Знакомой? Кем-то, кого он видел, но никогда толком не замечал?

А сейчас она его невеста, скоро станет его женой. И может быть… может быть, она была кем-то большим. Кем-то более необходимым. Кем-то более драгоценным.

– Что я хотел бы знать, - проговорил он, намеренно заставляя свой разум вернуться к их беседе, а не блуждать по таким опасным тропкам. - Так это, почему ты не радуешься совершенному алиби, если, по-твоему, мнению хочешь быть неузнанной.

– Потому что оставаться не узнанной это не мое мнение, - возмущенно завопила она.

– Ты хочешь, чтобы все узнали про тебя? - спросил он, посмотрев на нее в изумление при неярком свете свечи.

– Нет, конечно, нет, - быстро ответила она, - Но это мое дело. Это дело всей моей жизни. Это все, что я смогла сделать в этой жизни. И даже если я не могу вынести разоблачения, будь я проклята, если кто-то другой сможет это сделать вместо меня.

Колин открыл рот, чтобы возразить, но к своему удивлению, ничего не сказал. Дело всей жизни. У Пенелопы было дело всей ее жизни.

У него же этого не было.

Она, конечно, не могла указать свое настоящее имя на этих колонках, но когда она была одна в своей комнате, она могла посмотреть на них, показать на них и сказать самой себе: “Вот оно. Это то, что я сделала за свою жизнь”.

– Колин? - прошептала она, явно удивленная его молчанием.

Она была удивительной. Он не мог понять, почему он не мог осознать этого прежде, он же всегда знал, что она была умна, прекрасна, остроумна и находчива. Но даже все эти прилагательные, и даже больше, чем он мог придумать, не могли отразить ее настоящей сути.

Она была удивительной.

А он был… Господи, он завидовал ей.

– Я ухожу, - сказала она мягко, поворачиваясь, и направляясь к двери.

Мгновение он не реагировал. Его разум был все еще заторможен от сделанных им открытий. Но когда он увидел ее руку на ручке двери, он понял, что просто не может позволить ее уйти. Ни этой ночью, ни любой другой.

– Нет, - хрипло пробормотал он, сокращая расстояние между ними в три больших шага.

– Нет, - повторил он, - Я хочу, чтобы ты осталась.

Она посмотрела на него. Ее глаза были двумя большими озерами замешательства.

– Но, ты сказал -

Он нежно взял ее лицо в свои руки.

– Забудь все, что я сказал.

И затем он понял, Дафна была все-таки права. Его любовь не была ударом молнии. Она началась с улыбки, слова, дразнящего взгляда. В течение каждой секунды, которую он проводил в ее обществе, это чувство росло, пока оно не выросло настолько, что он внезапно понял.

Он любит ее.

Он был все еще сердит на нее из-за публикации ее последней колонки, но он чертовски стыдился самого себя, из-за того, что он просто-напросто завидует ей, завидует, что у нее есть дело всей ее жизни и цель, но, несмотря на все это, он все же любит ее.

И если бы он позволил ее уйти прямо сейчас, потом он никогда бы себе этого не простил. Может быть, это и было определение любви? Когда ты безумно хочешь кого-то, нуждаешься в ней, обожаешь ее, даже тогда, когда ты просто в ярости и готов привязать ее к кровати, лишь бы не дать ей выйти отсюда и не наделать еще больше глупостей.

Была ночь. Было мгновение. Он был переполнен эмоциями, и должен был сказать ей. Должен был показать ей.

– Останься, - прошептал он, и притянул ее к себе, грубо, жадно, без всяких извинений или объяснений.

– Останься, - прошептал он снова, ведя ее к своей кровати.

И когда она ничего не ответила, он прошептал это в третий раз.

– Останься.

Она кивнула.

Он взял ее руки в свои. Это была Пенелопа. Это была его любовь.


Глава 18

<p>Глава 18</p>

В то мгновение, когда Пенелопа кивнула - точнее за мгновение до этого - она поняла, что она согласилась на большее, чем просто поцелуй. Она не была уверена, что заставило Колина передумать, почему он был так зол буквально минуту назад, а в следующую такой любящий и чуткий.

Она не была уверена, но, по правде говоря, ее совсем это не волновало.

Она была уверена лишь в одном - он сделал это, целуя ее так сладко, не для того, чтобы наказать ее. Некоторые мужчины могли бы использовать желание, как оружие, соблазняя из мести, но Колин не был одним из них.

Это было не в его характере.

Он, несмотря на все его распутные и шаловливые поступки, несмотря на все его шутки, поддразнивания и озорной юмор, был очень хорошим и благородным человеком. И он будет очень хорошим и благородным мужем. Она знала это так же хорошо, как саму себя.

И если он неистово и страстно поцеловал ее, опуская на свою кровать, накрывая ее своим телом вместо одеяла, это лишь потому, что он хотел ее, заботился о ней так, что смог преодолеть свой гнев.

Заботился о ней.

Пенелопа поцеловала его в ответ со всей своей страстью, отдавая ему всю себя, каждый уголок ее души. У нее были годы и годы любви к этому мужчину, и, испытывая недостаток в опытности и технике, она восполнила его своим пылом и страстью. Она вцепилась ему в волосы, извивалась под ним, абсолютно не обращая внимание на свой внешний вид.

На этот раз, они не были в экипаже, или в гостиной его матери. Не было опасения, что об этом узнают, не было необходимости сохранять презентабельный вид.

Этой ночью она могла показать ему все свои чувства к нему. Она ответит на его желание своим собственным, тихо поклявшись ему в любви, преданности и верности.

Когда эта ночь закончится, он будет знать, что она любит его, и всегда любила его. Она не может сказать ему этих слов, она не может даже прошептать их, но он узнает, что она любит его.

Или, возможно он уже знает. Это было бы забавно; ей было так легко скрывать свою тайную жизнь в качестве леди Уислдаун, но так невероятно трудно прятать свое сердце от него, каждый раз, когда она смотрела на него.

– Когда же ты мне стала так сильно необходима? - прошептал он, слегка поднимая голову так, что она смогла посмотреть в его глаза, темные и бесцветные при тусклом свете свечи, но такие зеленые в ее воображение.

Его дыхание было горячим, его пристальный взгляд, казалось, обжигал ее, и он заставил ее почувствовать жаркое и горячее ощущение внизу живота. Его пальцы оказались сзади ее платья, умело, передвигаясь по пуговицам, пока она не почувствовала, что ткань ослабла сначала вокруг груди, потом вокруг бедер и талии. А затем, ткани вообще на ней не стало.

– Господи, - прошептал он, голос его был не громче дыхания, - Ты так прекрасна.

И впервые в своей жизни, Пенелопа по-настоящему поверила в то, что это могло быть правдой.

Было что- то порочное и возбуждающее в том, что она почти полностью обнажена перед другим человеком, но ей совсем не было стыдно.

Колин так страстно на нее смотрел, прикасался к ней так благоговейно и почтительно, что она не чувствовала ничего плохого, у нее было сильное ощущение, что это ее судьба.

Его пальцы заскользили по чувствительной коже ее груди, сначала дразня ее кончиками ногтей, затем мягко лаская ее подушечками пальцев, потихоньку переходя на ее ключицу.

Что- то странное сжалось внутри нее. Она не знала, почему это случилось, то ли из-за прикосновения его пальцев, то ли потому, что он так на нее смотрел, но что-то в ней изменилось.

Она почувствовала себя довольно странно.

Это было чудесное ощущение.

Он привстал на коленях на кровати около него, все еще полностью одетый, глядя на нее сверху вниз собственническим взглядом с гордостью и желанием.

– Я никогда не думал, что ты будешь выглядеть так, - прошептал он, медленно перемещая ладонь, пока его рука не прикоснулась к соску ее груди.

– Я никогда не думал, что я буду любить тебя здесь.

Пенелопа впитывала его дыхание, дышала им, когда от этих слов что-то внутри нее вздрогнуло. Что-то в его словах встревожило ее, и он, должно быть, увидел промелькнувшее в ее глазах беспокойство, потому что тут же спросил:

– Что с тобой? Что-то не так?

– Ничего, - начала говорить она, затем замолчала.

Их брак должен быть основан на честности к друг другу, и она бы никогда не сможет это сделать, если с самого начала не будет говорить о своих настоящих чувствах.

– Что заставляло тебя думать, что я буду так выглядеть? - тихо спросила она.

Он лишь уставился на нее, явно смущенный ее вопросом.

– Ты сказал, что никогда не думал, что я буду выглядеть так, - объяснила она, - Что заставляло тебя думать, что я буду так выглядеть?

– Не знаю, - признался он, - До этой пары последних недель, я, честно говоря, вообще не думал об этом.

– А с тех пор? - настаивала она, не совсем уверенная, почему ей так необходим его ответ, лишь зная, что необходим, и все.

Очень короткий момент, он раздумывал, затем резко склонился над ней, прикоснувшись тканью своего жилета к ее животу и груди, его горячее дыхание заструилось по ее коже.

– А с тех пор, - почти прорычал он, - Я думал об этом моменте, тысячу раз. Представляя в своем воображение сотни различных грудей, прекрасные и желанные, полные и просящие моего внимания, но ничто, я повторю, если в первый раз ты не расслышала, ничто, даже близко не походило на это совершенство.

– Ох, - это было все, что она могла сказать.

Он скинул фрак, жилет, пока не остался в своей чудесной льняной рубашке и бриджах, затем ничего не делал, лишь жадно смотрел на нее. Грешная и порочная улыбка приподняла один уголок его рта, когда он смотрел, как она извивается под ним, становясь горячей и почему-то голодной от такого жаркого взгляда.

А затем, когда она уверилась в том, что больше не выдержит ни секунды, он протянул и накрыл обе ее груди своими руками, слегка сжимая их, словно он проверял их вес и форму. Он неровно простонал, и она почувствовала, как он передвинул руки так, чтобы соски выглядывали между пальцами.

– Я хочу, чтобы ты села, - простонал он, - Так я смогу увидеть их полными, прекрасными и большими. Я хочу усесть позади тебя, прижаться к тебе и накрыть их своими руками.

Его губы нашли и ее ушко, и его голос понизился до шепота:

– И я хочу сделать это перед зеркалом.

– Прямо сейчас? - пискнула она.

Он, казалось, раздумывал над этим пару секунд, затем покачал головой.

– Позже, - пробормотал он.

А затем повторил довольно решительным тоном. - Позже.

Пенелопа открыла рот, чтобы о чем-то попросить у него - она понятия не имела о чем - но прежде чем она успела сказать хоть слово, он пробормотал:

– Сначала самое важное, - затем наклонил голову к ее груди, дразня и лаская ее своим дыханием, затем прикоснулся губами к соску ее груди и втянул его в рот, тихо хихикнув, когда она вскрикнула от неожиданности и выгнулась дугой в его кровати.

Он продолжал эти мучительные пытки до тех пор, пока она почти не решила закричать в полный голос от этого, тогда он передвинулся к другой ее груди, и повторил все снова. Но на сей раз он освободил одну руку, и она казалось, была везде - дразнила, ласкала, щекотала. Его рука была на ее животе, на бедре, ласкала ее колено, забиралась под ее нижнюю юбку.

– Колин, - задохнулась Пенелопа, извиваясь под ним, поскольку его пальцы ласково пробежали по ее бедру.

– Ты пытаешься избежать этого, или хочешь большего? - с трудом пробормотал он, его губы так и не оставили ее груди.

– Я не знаю.

Он приподнял голову, улыбаясь ее беспомощности.

– Хорошо.

Он приподнялся над ней, и медленно снял с себя оставшуюся одежду, сначала свою льняную рубашку, затем ботинки, и, наконец, бриджи. И проделывая все это, он ни разу не отвел своих глаз от ее тела. Когда он разделся, он взялся за ее одежду, окончательно стянул с нее все, по пути мягко проводя пальцами по ее талии.

Она осталась перед ним в своих прозрачных и легких чулочках. Он приостановился, и улыбнулся, невозможно было быть мужчиной и не наслаждаться открывшимся видом. Затем он легко стянул чулочки с ее ног, позволяя им упасть на пол, после того, как он стянул их с ее пальчиков ног.

Она задрожала в ночном воздухе, так что он лег на нее, укрывая ее своим телом, вливая в нее свое тепло, и медленно смакуя пальцами шелковистость ее кожи.

Он нуждался в ней. Было так уничижительно, чувствовать насколько она нужна ему. Он был напряжен, охвачен жаром, и с трудом сдерживал свое желание. И даже притом, что его тело кричало и требовало разрядки, его охватило странное спокойствие, неожиданное чувство полного контроля над своим телом. Где-то по пути, он прекратил заботиться лишь о своем наслаждении. Он стал все делать лишь для нее - нет, это было для них обоих, для этого невиданного прежде единения и удивительной любви, которую лишь теперь он смог оценить.

Он хотел ее - Боже, как он хотел ее - он хотел, чтобы она извивалась под ним, крича от страсти, бессознательно мотала головой из стороны в сторону, в то время как он дразнил ее своим ласками.

Он хотел, чтобы она любила это, любила его, чтобы она знала, что когда они лежат в таких объятиях, покрытые потом и истощенные, она принадлежит лишь ему одному.

Потому что он уже понял, что он целиком и полностью принадлежит только ей.

– Скажи мне, если я сделаю что-то, что тебе не понравится, - проговорил он, удивленный тем, как дрожит его голос, произнося эти слова.

– Ты не можешь сделать то, что мне не понравиться, - прошептала она, ласково прикасаясь пальцами к его щеке.

Она не понимала. Это почти заставило его улыбнуться, скорее всего, он бы точно улыбнулся, если бы не был так сильно заинтересован в том, чтобы ее первый опыт, был хороший. Но она прошептала слова - ты не можешь - что могло означать лишь одну вещь - что она понятия не имеет, что, значит, заниматься любовью с мужчиной.

– Пенелопа, - мягко проговорил он, накрывая ее руку своей, - Мне нужно кое-что объяснить тебе. Я могу причинить тебе боль. Я никогда не хотел бы причинить тебе боль, но я могу сделать это, и -

Она покачала головой.

– Нет, ты не можешь, - прошептала она снова, - Я знаю тебя. Иногда даже я думала, что знаю тебя лучше, чем саму себя. И ты никогда не сделаешь ничего, что могло бы причинить мне боль.

Он стиснул зубы, стараясь не застонать.

– Не нарочно, - произнес он, в его голосе послышалось легкое раздражение. - Но, я могу, и -

– Позволь мне самой вынести приговор, - проговорила она, беря его руку и поднося ее к своему рту, чтобы сделать быстрый искренний поцелуй. - Что же касается остального…

– Остального?

Она улыбнулась, и Колин почувствовал странное ощущение, он готов был поклясться, что она выглядит так, словно удивлена его нерешительностью.

– Ты сказал мне, что я должна тебе сказать, как только мне это не понравится, - сказала она.

Она наблюдал за ней, внезапно, будучи словно загипнотизированным видом ее губ, загипнотизированным тем, как она произносит слова.

– Я обещаю тебе, - поклялась она, - Мне понравится все.

Странное чувство радости и счастья возникло внутри него. Он не знал, какой великодушный святой даровал ее ему, но подумал, что ему следует отнестись внимательнее к подношениям, когда он в следующий раз отправится в церковь.

– Мне все понравится, - повторила она, - Потому что ты со мной.

Он взял ее лицо в свои руки, глядя на нее так, словно она была самым невиданным и чудесным созданием, которое когда-либо появлялось на Земле.

– Я люблю тебя, - прошептала она, - Я любила тебя все эти годы.

– Я знаю, - сказал он, сам же удивленный произнесенными им словами.

Он знал, он предполагал, но он выталкивал это из своего сознания, потому что из-за ее любви он испытывал неловкость. Трудно чувствовать, что тебя любит человек, добрый и хороший, а ты не можешь ответить на ее любовь.

Он не мог так просто отмахнуться от нее, потому что она нравилась ему, и он бы никогда себе не простил, если бы растоптал ее чувства. И он не мог флиртовать с ней, по тем же самым причинам.

Таким образом, он просто говорил себе, то, что она чувствует не может быть настоящей любовью. Было гораздо легче постараться убедить себя в том, что она просто не знает, что такое настоящая любовь (как будто он знал!), и что однажды она найдет себе кого-нибудь, она будет удовлетворена и счастлива с ним.

Но сейчас, даже мысль об этом - что она могла выйти замуж за кого-то другого - почти парализовала его от страха.

Они были вместе, и она смотрела на него, ее сердце отражалось у нее в глазах, все ее лицо светилось счастьем и удовлетворением, словно она, наконец, почувствовала себя свободной, сказав эти важные слова. Внезапно он осознал, что в ее выражение нет ни малейшего намека на ожидание. Она не сказала ему, что любит его просто для того, чтобы услышать его ответ. Она даже не ждала от него ответа.

Она сказала ему, что любит его, просто потому, что хотела это сделать. Потому что это было то, что она чувствовала.

– Я тоже люблю тебя, - прошептал он, прижимаясь к ее губам в интенсивном поцелуе, затем отодвинулся, чтобы увидеть ее реакцию.

Пенелопа очень пристально смотрела на него в течение долгого времени. Наконец, конвульсивно сглотнув, она пробормотала:

– Ты не должен этого говорить, просто потому, что я это сделала.

– Я знаю, - ответил он, улыбаясь.

Она лишь смотрела на него широко-открытыми глазами, которые единственные двигались на ее неподвижном лице.

– И ты это тоже знаешь, - сказал он мягко. - Ты сказала, что знаешь меня лучше, чем саму себя. И ты знаешь, что я никогда бы не сказал этих слов, если бы не верил в них.

Лежа обнаженной в его кровати, успокоенная в его объятиях, Пенелопа осознала, что она, действительно, знает это. Колин никогда не лгал, он никогда не мог солгать насчет чего-то важного, а она не знала, что может быть важнее этого момента, который они разделили вместе.

Он любит ее. Этого она совсем не ожидала, она даже не позволяла себе надеяться на это, и все же это было подобно яркому и светлому чуду в ее жизни.

– Ты уверен? - прошептала она.

Он кивнул, его руки прижали ее к его телу еще сильнее.

– Я понял это лишь сегодня. Когда попросил тебя остаться.

– Как…

Но она не стала заканчивать свой вопрос. Потому что, не была даже уверена в том, что же хотела она узнать. Как он узнал, что любит ее? Как это случилось? Как он почувствовал это?

Но, так или иначе, он понял что она хочет, но не может спросить, поскольку ответил:

– Я не знаю. Я не знаю когда. Я не знаю как, и откровенно говоря, меня это совершенно не волнует. Но я знаю, что это правда. Я люблю тебя, и ненавижу себя за того, что не мог увидеть настоящую тебя, и понять это долгие годы.

– Колин, не надо, - попросила она, - Никаких взаимных обвинений. Никаких сожалений. Не сейчас

Но он лишь улыбнулся, прикладывая палец к ее губам, и призывая ее к тишине.

– Я не думаю, что ты изменилась, - проговорил он, - По крайней мере, не сильно. Но однажды, когда я смотрел на тебя, я понял, что ты другая, - он пожал плечами. - Может быть, я изменился. Может быть, я просто повзрослел.

Она приложила свой пальчик к его губам, призывая его к молчанию, тем же самым способом, как совсем недавно он.

– Может быть, я тоже повзрослела.

– Я люблю тебя, - проговорил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

И на сей раз, она не смогла ответить, потому что его рот прикоснулся к ее губам жадно, требовательно, и очень, очень чарующе.

Он казалось, совершенно точно знал, что делает. Каждое прикосновение его языка, каждое его покусывание ее кожи посылали дрожь к центру ее существа, она лишь чувствовала чистую искреннюю радость момента, и раскаленное пламя ее желания. Его руки были везде, она чувствовала его везде, его пальцы были на ее коже, его нога находилась между ее ног.

Он притянул ее к себе, прижимая сильнее, она оказалась лежащей на нем, так как он перекатился на спину. Его руки были на ее ягодицах, он буквально вжимал ее в себя, доказательство его желания обжигало ее кожу.

Пенелопа задыхалось от поразительной интимности всего этого, он ловил ее дыхание, целуя яростно и в то же самое время нежно. Затем она снова оказалась лежащей на спине, он закрывал ее как одеяло, его вес вжимал ее в матрац, выдавливая воздух из ее легких. Его рот двигался по ее уху, затем прикоснулся к шее, Пенелопа почувствовала, что она выгибается под ним, словно стараясь прижаться к его телу еще сильнее.

Она не знала, что она делает, и почему она это делает, но так или иначе, она просто должна была двигаться. Ее мать уже провела с ней “небольшой разговор”, как она сама выразилась, она сказала Пенелопе, что она должна лежать неподвижно под мужем, и позволять ему получать свое удовольствие.

Но не было никакой возможности остаться неподвижной, никакого способа остановить ни движение ее бедер навстречу ему, ни ее ног, которые буквально обвились вокруг его тела.

Она не желала просто позволять ему получать удовольствие - она желала поощрять его, разделить это удовольствие вместе с ним.

И она желала получить это удовольствие сама. Независимо оттого, что это было за чувство, растущее внутри нее - напряжение, желание, удовольствие - оно нуждалось в освобождении, и Пенелопа не могла представить, что когда-либо испытывала такое сильное и острое желание ее Я.

– Скажи, что мне я должна делать, - прошептала она, крайняя необходимость делала ее голос хриплым и чувственным.

Колин потихоньку широко раздвинул ее ноги, и стал ласкающе скользить по ним руками, пока его руки не достигли ее бедер и не остановились там.

– Позволь мне сделать все самому, - проговорил он, тяжело дыша.

Она схватила его за ягодицы и попыталась притянуть ближе.

– Нет, - настаивала она, - Скажи мне.

Он остановился на короткое мгновение, и с удивлением посмотрел на нее.

– Прикоснись ко мне, - сказал он.

– Где?

– Где угодно.

Ее руки на его ягодицах расслабились, и она улыбнулась. - Я уже прикасаюсь к тебе.

– Проведи, - простонал он, - Проведи руками.

Она позволила своим пальцам пробежаться по коже его бедер, еле заметно прикасаясь, поскольку так она чувствовала мягкую упругость его волос.

– Так?

Он судорожно кивнул.

Ее руки двинулись вперед, остановившись в опасной близости от его напряженного естества.

– Так?

Он резко накрыл одну из ее рук своей рукой.

– Не сейчас, - хрипло пробормотал он.

Она смущенно посмотрела на него.

– Ты поймешь позже, - заверил он, еще шире раздвигая ее ноги, затем провел рукой по ее ноге, и напоследок коснулся ее самого интимного места.

– Колин! - задохнулась она.

Он дьявольски улыбнулся.

– Ты думала, я тебя там не буду трогать?

Словно для того, что наглядно пояснить его точку зрения, один из его пальцев начал танцевать на ее самом чувствительном месте, заставляя ее изгибаться, буквально извиваться на его кровати, ее бедра приподнимали их обоих, и затем, ослабев, снова опускали вниз, в то время как она сама дрожала от страсти и желания.

Его губы нашли ее ушко.

– Все еще впереди, дальше будет гораздо лучше, - прошептал он.

Пенелопа не посмела спрашивать что. Уже то, что случилось было просто ужасно, по мнению ее матери.

Внезапно его палец вошел внутрь нее, заставляя ее задохнуться снова (что заставило его рассмеяться от восхищения), затем начал медленно двигаться и поглаживать в ее самом интимном месте.

– О, Боже, - простонала Пенелопа.

– Ты почти готова принять меня, - прошептал он, его дыхание, стало частое и хриплое. - Ты такая влажная, но все еще напряжена -

– Колин, что -

Он снова начал двигать пальцем внутри нее, отчего у нее сразу пропали все способности к членораздельной речи.

Она чувствовала себя странно растянутой, и ей нравилось это ощущение. Она должно быть очень порочная и распутная женщина глубоко внутри, потому что она хотела еще шире и шире раздвинуть ноги, чтобы стать полностью открытой для него. Она была обеспокоена тем, чтобы еще больше открыться для него, чтобы он мог прикоснуться к ней, сделать с ней все, что ему хотелось бы.

Так долго, пока он сам не остановится.

– Я не могу больше ждать, - задыхаясь, прошептал он.

– Не жди.

– Ты мне нужна.

Она приподнялась и обхватила руками его лицо, вынуждая его посмотреть прямо ей в глаза.

– Ты мне тоже нужен.

А затем его пальцы ушли. Пенелопа почувствовала себя странно пустой и незаполненной, но лишь на секунду, потому что в следующую, она почувствовала, как что-то медленно входит в нее, что-то напряженное и горячее, и очень, очень требовательное.

– Это может причинить тебе боль, - пробормотал Колин, скрипя зубами, словно он уже почувствовал эту боль сам.

– Я не волнуюсь.

Он должен сделать так, чтобы ей было хорошо. Он должен.

– Я буду нежным, - прошептал он, хотя его желание, было такое яростное и страстное, что он понятия не имел, как он сдержит свое обещание.

– Я хочу тебя, - прошептала она, - Я хочу тебя, и нуждаюсь в чем-то, я не знаю в чем.

Он двинулся вперед, лишь на дюйм или около того, но было такое ощущение, словно она обхватила его со всех сторон.

Она была странно тиха и неподвижна под ним, единственным звуком было неровное дыхание, срывающиеся с ее губ.

Еще дюйм, и словно на дюйм стал ближе к небесам.

– О, Пенелопа, - простонал он, руками удерживая себя на весу над ней, чтобы ей не было тяжело.

– Пожалуйста, скажи, что тебе хорошо. Пожалуйста.

Потому что, если бы она сказала что-нибудь другое, его просто убьет сама мысль о том, что ему придется выйти из нее.

Она кивнула, и пробормотала.

– Мне нужно немного привыкнуть.

Он сглотнул, его дыхание вырывалось через его нос, в коротких взрывах. Это был единственный способ, которым он мог сосредоточиться и сдерживать себя. Ей необходимо было успокоиться, лежа под ним, позволить ее мускулам расслабиться. Но она никогда прежде не принимала мужчину в себя, и поэтому она была так сильно напряжена.

В то же самое время, он с трудом мог ждать до тех пор, пока у них будет шанс сделать это таким образом, что ему не придется сдерживать себя.

Когда он почувствовал, что она немного расслабилась под ним, он протолкнулся дальше, до тех пор, пока не уперся в бесспорное доказательство ее невинности.

– О, Боже, - простонал он. - Сейчас будет немного больно. Я не могу тебе ничем помочь, но обещаю, что будет лишь в этот первый раз, и больше не повторится никогда.

– Откуда ты знаешь? - спросила она его.

Он в муках прикрыл глаза. Нужно заставить Пенелопу довериться ему.

– Доверься мне, - сказал он, уклоняясь от вопроса.

А затем он сделал резкий толчок вперед, почувствовав себя саблей, которая входит в свои ножны, он почти сразу полностью погрузился в ее теплую глубину.

– Ох! - простонала она, ее лицо показывало сильное потрясение.

– С тобой все в порядке?

Она кивнула.

– Я думаю, да.

Он чуть- чуть двинулся. -Так хорошо?

Она снова кивнула, на ее лице было написано удивление, даже можно сказать ошеломление.

Бедра Колина начали двигаться помимо его собственной воли, неспособные оставаться неподвижными, когда он так близок к кульминации.

Она была совершенством, и когда он понял, что ее стон показывал ее желание, а вовсе не боль, он позволил себе нормально двигаться и отдаться на волю подавляющего желания, которое бурлило в его крови.

Она страстно извивалась под ним, и он молился, чтобы он смог протянуть до ее кульминации. Ее дыхание было частое и горячее, ее пальцы неустанно нажимали на его плечи, ее бедра извивались под ним, доводя его до безумия.

А затем это случилось. Звук сорвался с ее губ, самых сладких и вкусных, чем когда бы то ни было, и коснулся его ушей. Она выкрикивала его имя, в то время как ее тело выгибалось и извивалось, получая удовольствие.

Он подумал - когда-нибудь, я буду наблюдать за ее лицом. Я увижу ее лицо в момент, когда она достигла пика наслаждения.

Но не сегодня. Он почти достиг пика, его глаза были закрыты в предчувствии экстаза. Ее имя сорвалось с его губ, он дернулся в последний раз, излился в нее, а затем резко упал на нее сверху, полностью лишившись сил.

В течение минуты в полной тишине было слышно, как вздымаются и опускаются их груди, их неровное и прерывистое дыхание. Они с трудом дышали, ожидая, когда же, наконец, их тела успокоятся, чувствуя, как звенящее счастье охватывает их от нахождения в объятиях любимого человека.

Или, по крайней мере, думал Колин, это именно так и должно быть. Он спал до этого с женщинами, но только сейчас он понял, что он никогда еще прежде не занимался любовью, пока не положил Пенелопу на свою постель, и не начал их интимный танец с единственного поцелуя.

Это было непохоже ни на что, что он чувствовал до этого.

Это была любовь.

И он собирался ухватиться за нее обеими руками.


Глава 19

<p>Глава 19</p>

Было не так трудно, заставить матерей немного передвинуть дату свадьбы.

Это пришло в голову Колину, когда он возвращался в свой дом в Блюмсбари (после того, как крайне взъерошенная и растрепанная Пенелопа, крадучись пробралась в свой дом в Мэйфер), тем более появилась такая серьезная причина, почему он должен жениться, как можно скорее.

Конечно, было маловероятно то, что она могла сразу забеременеть, после одного единственного раза. И он должен признаться, что даже если она все-таки забеременела, и ребенок бы родился через восемь месяцев после свадьбы, это будет не так ужасно подозрительно в мире, полном младенцев, рожденных и через шесть месяцев или около того после свадьбы.

Не следует упоминать и то, что первые дети появлялись обычно не полностью доношенными (Колин был дядей достаточному количеству племянниц и племянников, чтобы знать это), что делало восьми-с-половиной месячного ребенка полностью обычным и нормальным.

Поэтому в действительности, не было никакой необходимости спешить с женитьбой.

За исключением того, что он сам хотел этого.

Так что, он провел “небольшой разговор” с обеими матерями, в котором он им много поведал, хотя на самом деле ничего толком он не сказал, и они довольно быстро согласились на его план поспешить с женитьбой.

Особенно когда он, возможно, случайно ввел их в заблуждение, и они поверили в то, что интимная жизнь его и Пенелопа началась на несколько недель раньше.

Ну, в общем, эта безобидная ложь, в действительности, не была таким уж большим прегрешением, тем более что она послужила хорошей цели.

А поспешная свадьба, думал каждую ночь Колин, лежа в своей постели, возрождая в памяти те мгновения, которые он провел с Пенелопой, и пылко желая, чтобы она сейчас лежала рядом с ним, действительно служила довольно хорошей цели.

Их матери, ставшие в последние дни неразлучными, планируя свадьбу, сначала возражали против этой поспешности, беспокоясь о сомнительного рода сплетнях (которые в этом случае были полностью оправданы), но вторжение леди Уислдаун на обручальный бал, немного косвенно спасало от сплетен.

Сплетни, окружающие леди Уислдаун и Крессиду Туомбли, относительно того, были ли эти две дамы, физически один и тем же человеком, бушевали в Лондоне так сильно, как до этого не было ничего подобного.

Причем разговор об этих дамах был настолько вездесущий и непрерывный, что не было никакой возможности обсудить изменение даты свадьбы Бриджертона с Физеренгтон.

Что очень устраивало как семью Бриджертон, так и семью Физеренгтон.

Кроме возможно, Пенелопы и Колина, которым было очень неудобно, когда разговор заходил о леди Уислдаун. Конечно, Пенелопа должна была давно привыкнуть, тем более, не то, что месяц, все последние десять лет в ее присутствие делались предположения о личности леди Уислдаун. Но Колин все еще расстраивался и сердился по поводу ее тайной жизни так, что она тоже стала чувствовать себя неловко и неудобно. Она несколько раз пыталась поднять этот вопрос при разговоре с ним, но он становился молчаливым, сердито сжимал губы, и говорил ей (очень непохожим на Колина тоном), что он не хочет говорить об этом.

Она могла лишь догадываться, что он стыдиться ее. Или, точнее не ее, но ее жизнь в качестве леди Уислдаун. Ей было очень больно от этого, поскольку каждая ее колонка была маленьким кусочком ее жизни, на который она могла смотреть с большим чувством гордости и удовлетворения.

Она хоть что-то сделала. Она имела, пусть она и не могла указать свое настоящее имя на своей работе, дикий успех. Кто из ее современников, мужчин или женщин, могли похвастаться тем же?

Она была готова оставить жизнь леди Уислдаун, и жить своей новой жизнью, как миссис Колин Бриджертон, любящая жена и мать, но это никоим образом не подразумевало, что она стыдится того, что сделала.

Если бы только Колин мог так же гордиться ее успехами, как она.

О, да, она верила всеми фибрами своей души, что он любит ее. Колин никогда бы не смог солгать насчет этого. Он мог бы использовать свои остроумные реплики и дразнящие улыбки, чтобы заставить женщину почувствовать себя счастливой, при этом, фактически, не произнося слов любви, которую он не чувствовал.

Но возможно, это было действительно возможно - после наблюдения за поведением Колина, она была уверена в том, что такое возможно - любить другого человека, все еще чувствуя стыд и неудовольствие по отношению к нему.

Пенелопа никогда не думала, что это может быть, так больно.

Однажды днем, они прогуливались по Мэйфер, остались лишь несколько дней до свадьбы, когда она снова попыталась поднять этот вопрос на обсуждение. Почему, она не знала, поскольку сама не верила, что за столь короткое время может чудесно измениться его отношение к леди Уислдаун, начиная с прошлого раза, когда она упомянула об этом, но она, казалось, просто не могла остановить себя.

К тому же, она надеялась, что их нахождение на виду у всех, вынудит Колина нацепить улыбку и выслушать то, что она должна была ему сказать.

Она прикинула расстояние до дома Номер Пять, где их ожидали на чай.

– Я думаю, - проговорила она, ожидая, что у нее есть всего лишь около пяти минут на беседу, прежде чем он сможет завести ее внутрь дома и сменить тему разговора. - У на есть одно незаконченное дело, которое нам следует обсудить.

Он приподнял бровь и посмотрел на нее с любопытством, и все еще игривой улыбкой.

Она совершенно точно знала, что он сейчас пытается сделать - использует свое очарование и остроумие, чтобы изменить направление беседы так, как ему хотелось.

Через минуту его улыбка станет порочной, и он скажет что-нибудь предназначенное для того, чтобы сменить тему разговора так, что она даже не заметить, что-нибудь похожее на -

– Довольно серьезно для такого солнечного дня.

Она сжала губы. Это, конечно, не было именно то, что она ожидала, но он словно откликнулся на ее мысли.

– Колин, - сказала она, стараясь быть терпеливой. - Я хочу, чтобы ты не пытался сменить тему нашего разговора каждый раз, стоит мне начать говорить о леди Уислдаун.

Его голос стал громче, но он все еще сдерживался.

– Я что-то не припоминаю, чтобы ты упомянула ее имя, или я полагаю, я должен был сказать, твое имя. И, кроме того, все что я сделал, это просто похвалил хорошую погоду.

Пенелопе захотелось сделать что-нибудь больше, чем просто резко остановиться, и дернуть его за руку, вынуждая его тоже остановиться. Но они были на виду у многих людей (что было ее собственной ошибкой в выборе места для разговора), так что она продолжила движение, ее походка спокойной и степенной, даже притом, что ее пальцы сжались в кулаки.

– Тем вечером, когда была издана моя последняя колонка, ты был просто в ярости, и сильно злился на меня - продолжала она

Он пожал плечами.

– Это прошло.

– Я так не думаю.

Он повернулся к ней со снисходительным выражением лица.

– Ты сейчас говоришь мне, что я чувствую?

На такой противный удар, она не могла не ответить.

– А разве это не то, что предполагается, должна делать жена?

– Ты все-таки еще не жена.

Пенелопа решила посчитать до трех - нет, лучше до десяти - перед тем, как ответить.

– Я сожалею, что расстроила тебя, но у меня, действительно, не было другого выбора.

– Ты могла выбирать из огромного числа вариантов, но я не собираюсь спорить и обсуждать это на Брутон-стрит.

Они были на Брутон-стрит. Вот, блин, Пенелопа полностью недооценила с какой скоростью они шли. У нее осталось лишь минута или около того, перед тем, как они поднимутся по ступенькам крыльца дома Номер Пять.

– Я уверяю тебя, - сказала она, - Что ты-знаешь-кто никогда не вернется снова.

– Я даже не могу выразить мое облегчение.

– Я хотела бы, чтобы ты не был таким саркастичным.

Он резко повернулся к ней со вспыхнувшими злостью глазами. Его выражение лица так резко отличалось от того маски ленивой скуки, которая была минутой ранее на его лице, что от неожиданности Пенелопа почти остановилась.

– Будь осторожна в своих желаниях, Пенелопа, - проговорил он, - Сарказм - единственная вещь, которая сдерживает мои настоящие чувства, и поверь мне, ты бы не захотела увидеть их в полном объеме.

– Я думаю, я бы захотела, - сказала она, но ее голос был слишком тонок и дрожал, поскольку, по правде говоря, она совсем не была уверена в этом.

– И дня не проходит без того, чтобы я не остановился и не поразмыслил о том, что, черт подери, я смогу сделать, чтобы защитить тебя, если твоя тайна выйдет наружу. Я люблю тебя, Пенелопа. Боже помоги мне, но я, правда, люблю тебя.

Пенелопа, возможно, обошлась бы и без просьбы к Богу о помощи, но слова любви были просто чудесны.

– Через три дня, - продолжал он, - Я стану твоим мужем. Я приму торжественную клятву защищать тебя, пока смерть не разлучит нас. Ты хоть понимаешь, что это означает?

– Ты спасешь меня от страшных минотавров? - попыталась пошутить она.

Выражение его лица сказало ей, что он не оценил ее шутку.

– Я хотела бы, чтобы ты не был таким сердитым, - пробормотала она.

Он повернулся к ней с недоверчивым выражением лица, словно он не мог поверить, что в такой момент, она могла бормотать о чем-то другом.

– Если я и сердит, так это потому, что я полностью не ожидал появления твоей последней колонки, как и все остальные.

Она кивнула, немного пожевала нижнюю губу, и сказала:

– Я прошу прощение за это. Ты, конечно, имел право знать об этом заранее. Но как я могла тебе сказать? Ты бы попытался остановить меня.

– Совершенно точно.

Они находились всего в паре домов от дома Номер Пять. Если Пенелопа хотела у него спросить еще что-нибудь, ей следовало делать это быстрее.

– Ты уверен, - начала она, затем оборвала себя, словно неуверенная в том, что она хотела спросить.

– Я уверен в чем?

Она несильно покачала головой.

– Ни в чем, так ерунда.

– Очевидно, это все-таки не ерунда.

– Я просто задавалась вопросом…, - она посмотрела в сторону, словно Лондонский городской пейзаж мог дать ей необходимую храбрость для продолжения. - Я просто задавалась вопросом…

– Давай, выкладывай, Пенелопа!

Это было так непохоже на него, слишком кратко и нетерпеливо, что его тон подтолкнул ее к действию.

– Я просто задавалась вопросом, - проговорила она, - Что, возможно, твоя неловкость моей…э-э…

– Тайной жизнью, - подсказал он ей, медленно растягивая слова.

– Если тебе так хочется, можешь называть это так, - согласилась она, - Я думаю, возможно, твоя неловкость, не происходит полностью от твоего желания защитить мою репутацию, если откроется кто я такая.

– Что, только точно, - спросил он, очень четко выговаривая слова, - ты подразумеваешь под этим?

Она уже говорила сама себе: Их брак должен быть основан на честности.

– Я думаю, ты стыдишься меня.

Он уставился на нее в течение долгих нескольких секунд, прежде чем ответить:

– Я не стыжусь тебя. Я тебе уже говорил, что я не стыжусь тебя.

– Что, тогда?

Шаги Колина замедлились, и прежде чем он сам осознал, что он делает, он остановился перед домом номер три на Брутон-стрит. Дом его матери был всего лишь двумя домами дальше, и он был уверен, что их ожидали к чаю, еще пять минут тому назад, и…

И он не мог заставить свои ноги двигаться.

– Я не стыжусь тебя, - сказал он, главным образом потому, что он не мог заставить себя сказать ей правду - что он, на самом деле, просто завидует ей.

Это было такое неприятное чувство и такая неприятная эмоция. Это разъедало его изнутри, создавая неопределенное чувство стыда, каждый раз, когда он слышал упоминание о леди Уислдаун, что, учитывая, что она была главной лондонской сплетней, случалось не менее десяти раз в день.

И он совершенно не был уверен, что же ему делать с этим.

Его сестра Дафна, как-то сказала, что он, кажется, всегда знает, что следует сказать, и как найти с другим человеком общий язык. Он думал об этом в течение нескольких дней, после того, как она это сказала, и пришел к заключению, что его способность других людей заставлять чувствовать себя хорошо и непринужденно, зависит, прежде всего, от того, чувствует ли он сам себя хорошо и непринужденно.

Он был мужчиной, который всегда чувствовал себя непринужденно в любой ситуации. Он не знал, почему он был наделен такой способностью - возможно от хороших родителей, возможно, это просто была удача.

Но сейчас он чувствовал собственную неуклюжесть и неловкость буквально на каждом углу, и это влияло на всю его жизнь. Он огрызался на Пенелопу, он почти не разговаривал на приемах.

Все это происходило из-за отвратительной зависти, и сопутствующего ей стыда.

Или не так?

Завидовал бы он Пенелопе, если бы во всей его жизни не было постоянной удачи?

Это был очень интересный психологический, а точнее риторический вопрос. Или, по крайней мере, мог бы быть, если речь шла бы не о нем.

– Моя мать ждет нас, - кратко сказал он, зная, что он избегает отвечать на ее вопрос, и ненавидит себя за это, но не способный ни на что другое. - И твоя мать тоже там, так что лучше не опаздывать.

– Мы уже опоздали, - указала она.

Он схватил ее за руку и потащил к дому Номер Пять.

– Тем более, меньше причин терять попусту время.

– Ты избегаешь меня, - сказала она.

– Как я могу избегать тебя, когда прямо здесь, у меня по правую руку.

Она мрачно на него посмотрела.

– Ты избегаешь отвечать на мой вопрос.

– Мы обсудим это позже, - сказал он, - Когда не будем стоять посередине Брутон-стрит, и только небеса знают, сколько народу сейчас смотрят на нас через окна.

И затем, чтобы продемонстрировать, что не собирается слушать дальнейшие протесты, он положил руку чуть пониже ее спины и подтолкнул не-слишком-нежно к двери дома Номер Пять.


***

Неделю спустя, ничего не изменилось, размышляла Пенелопа, ну кроме ее фамилии.

Свадьба была волшебной. Она была довольно небольшой, что взбудоражило Лондонское общество, поскольку все хотели на ней побывать.

И свадебная ночь - ну, в общем, она тоже была волшебной.

И, фактически, брак оказался тоже волшебный. Колин оказался чудесным мужем - любящим, нежным, внимательным…

Кроме тех случаев, когда заходил вопрос о леди Уислдаун.

Тогда он становился…ну, Пенелопа, не совсем была уверена, кем же он становился, кроме того факта, что он становился не собой. Исчезала его легкая любезность, бойкая речь, все то чудесное, что делало его мужчиной, которого она любила.

В каком- то смысле, это было довольно забавно. Так долго, все ее мечты вращались лишь вокруг брака с этим человеком. Иногда в ее совершенные мечты, вторгались мысли о том, как она открывает ему о своей тайной жизни. Какие они были?

В мечтах Пенелопы, ее брак с Колином был совершенным союзом, что означало полную открытость и честность с друг другом. В ее мечтах она садилась рядом с ним, и застенчиво открывала ему свою тайну. Он реагировал, сначала неверя в это, затем чувствовал восхищение и гордость за нее. Какой замечательной она была, умудряясь дурачить весь Лондон многие годы. Какой остроумной, умудряясь написать такие забавные колонки.

Он восхищался ее изобретательности, хвалил ее за успех. В некоторых мечтах, он даже предлагал ей стать ее собственным тайным репортером.

Ее тайная жизнь, казалась, была такой вещью, знанием о которой он бы наслаждался, таким сортом забавы, который он бы смаковал, и смеялся бы вместе с ней.

Но все вышло совсем по-другому.

Он ни раз говорил ей, что не стыдится ее, и даже возможно, он думал, что это правда, но она не могла заставить себя поверить ему. Она видела его лицо, когда он клялся, что все что он хочет, это лишь защитить ее.

Но эта защита была яростная и жестокая, и когда Колин говорил о леди Уислдаун, его глаза закрывались, а веки подрагивали.

Она пыталась не обращать внимание на такое сильное разочарование. Она пыталась сказать себе, она не имела никакого права ожидать, что Колин будет полностью соответствовать ее мечтам, что ее представление о нем было чересчур идеализировано, но…

Но она хотела, чтобы он был мужчиной, о котором она мечтала.

И она чувствовала свою вину в каждой острой боли разочарования. Это был Колин! Господи, это был Колин. Колин, который был так близок к совершенству, о чем любому другому человеку остается лишь мечтать. Она не имела никакого права придираться к нему, но все же…

И все же она придиралась.

Она хотела, чтобы он гордился ею. Она хотела этого больше, чем всего остального, что есть в мире. Она хотела этого даже больше, чем хотела его все те многие годы, когда украдкой наблюдала за ним издалека.

Но она боготворила свой брак, и даже, несмотря на некоторые неловкие моменты, она боготворила своего мужа. Так что она прекратила упоминать о леди Уислдаун. Она устала от возникающего при этом скрытного выражения лица Колина, словно он надевал маску. Она не хотела видеть его напрягшийся в неудовольствие рот.

Не то, чтобы она сумела все время избегать упоминания о леди Уислдаун; любой выход в свет, казалось, приносил упоминание о ее “альтер эго”. Но, по крайней мере, она могла избегать упоминания о ней в своем доме.

Итак, они сидели утром за завтраком, дружелюбно болтали, поскольку каждый из них уже просмотрел утреннюю газету, когда она решила поговорить о другом:

– Как ты думаешь, может нам стоит отправиться в свадебное путешествие? - спросила она, щедро намазывая малиновым джемом свою сдобную булочку.

Ей, возможно, не следовало так много есть, но джем был такой вкусный, и, кроме того, она всегда много ела, когда тревожилась. Она нахмурилась, сначала из-за сдобы, затем непонятно из-за чего. Она никак не могла понять из-за чего, она так сильно встревожилась. Она подумала, что, может быть это из-за размышлений о леди Уислдаун, и ей следует прекратить о ней думать.

– Возможно, немного позже, в этом году, - ответил Колин, беря джем, как только она закончила намазывать им свою сдобу, - Ты не передашь, мне тосты?

Она молча сделала это.

Он посмотрел, то ли на нее, то ли на тарелку с копченым лососем - она до конца не была уверена.

– Ты выглядишь довольно разочарованной, - сказал он.

Она подумала, что ей должно польстить, раз он все-таки поставил ее выше копченого лосося. Или может быть, он все же смотрел на тарелку с лососем, а она просто помешала. Скорее всего, последнее. Было очень трудно бороться с копченым лососем за внимание Колина.

– Пенелопа? - поинтересовался он.

Она заморгала.

– Ты выглядишь довольно разочарованной? - напомнил он ей

– Ох… Да. Ну, Я… Я, полагаю, - она неуверенно ему улыбнулась. - Я никогда нигде не была, а ты был везде. Я предполагала, я думала, что ты мог бы меня взять куда-нибудь, туда, где тебе больше всего понравилось. Может быть, в Грецию. Или в Италию. Я всегда хотела увидеть Италию.

– Тебе бы она понравилась, - встревожено пробормотал он, его внимание было больше частью сосредоточено на яйцах, он решал, сколько же ему их следует съесть. - Особенно, Венеция.

– Тогда почему ты не берешь меня туда?

– Я возьму, - проговорил он, отрезая кусочек бекона, и отправляя его в рот.

– Только почему-то не прямо сейчас.

Пенелопа облизнула капельку джема, оставшуюся на кусочке ее сдобы, и попыталась не выглядеть столь удрученно.

– Если ты хочешь знать, - сказала Колин со вздохом, - Причина, по которой, я не могу отправиться с тобой в свадебное путешествие это… - он посмотрел на открытую дверь, его губы раздражительно сжались, - Я не могу говорить здесь об этом.

Глаза Пенелопы широко открылись.

– Ты имеешь в виду… - она нарисовала большую букву “У” на скатерти.

– Совершенно точно.

Она удивленно уставилась на него, пораженная тем, что он сам поднял эту тему, и даже больше - он, казалось, не выглядел ужасно расстроенным из-за этого.

– Но почему? - в конце концов, спросила она.

– Если тайна выйдет наружу, - уклончиво сказал он, словно все их слуги только и делали, что подслушивали, - Я должен быть в городе, чтобы контролировать нанесенный ущерб.

Пенелопа покачнулась на стуле. Упоминание об ущербе совсем не было приятным. Это было то, что он только что сделал. Ну, хорошо, косвенно, по крайней мере. Она уставилась на свою сдобу, пытаясь решить, хочется ли ей все еще есть.

Есть ей совсем не хотелось. Но, тем не менее, она все же съела.


Глава 20

<p>Глава 20</p>

Несколько дней спустя, Пенелопа вернулась после похода за покупками, который она совершила вместе с Элоизой, Гиацинтой, Фелицией, и обнаружила своего мужа сидящим за своим письменным столом в его кабинете.

Он что- то читал, причем нехарактерно для себя ссутулившись, словно он внимательно изучал какой-то неизвестный ему документ или книгу.

– Колин?

Он вздрогнул. Он должно быть не слышал ее прихода, что было довольно удивительно и странно, поскольку она не предпринимала никаких усилий, чтобы тише идти.

– Пенелопа, - проговорил он, поднимаясь на ноги, так как она вошла в комнату. - Как прошел твой э-э, независимо от того, что это все-таки было?

– Поход за покупками, - произнесла она с немного удивленной улыбкой, - Я ходила за покупками.

– Точно. Это именно то, что ты проделала, - он стал раскачиваться на пятках, - Ты что-нибудь купила?

– Шляпку, - ответила она, и чуть было не добавила “и три бриллиантовый кольца”, лишь для того, чтобы проверить слушает ли он ее или нет.

– Хорошо, хорошо, - пробормотал он, очевидно с нетерпением желая вернуться к тому, что лежало у него на столе.

– Что ты читаешь? - спросила она.

– Ничего, так ерунда, ответил он, почти автоматически, затем добавил: - Ну, вообще-то, это один из моих дневников.

На его лице было странное выражение, немного робкое, немного дерзкое, словно он был смущен тем, что его поймали за этим занятием, и в то же время бросал ей вызов, спросит ли она еще.

– Можно я взгляну? - спросила она мягко, и как она надеялась, успокаивающе.

Было довольно странно думать, что Колин мог быть в чем-то неуверен.

Упоминание о его дневниках, которое делало его уязвимым удивляло и… трогало.

Пенелопа провела большую часть своей жизни, думая о Колине, как о несокрушимом монументе веселья и хорошего настроения. Он был уверен в себе, красив, всем нравился, был довольно умен и остроумен. Как легко быть Бриджертоном, думала Пенелопа неоднократно. Сколько раз было - она их даже бы не смогла сосчитать - когда она приходила домой после чая с Элоизой и ее семьей, сворачивалась на своей постели клубочком, и страстно желала, чтобы она родилась Бриджертон. Для них жизнь была очень легка. Они были умные, привлекательные и богатые, и казалось, нравились всем без исключения. А ты даже не можешь ненавидеть их за такую роскошную и чудесную жизнь, поскольку, они и в самом деле были очень хороши.

Хорошо, сейчас она стала Бриджертон, хоть и благодаря браку, а не рождению, и это была правда - жизнь стала гораздо лучше, когда ты Бриджертон, хотя в ней самой почти ничего не изменилось, поскольку она так же безумно любила своего мужа, и что было просто невероятный чудом, он отвечал на ее любовь.

Но жизнь все-таки, оказывается не так, совершенна и превосходна, как кажется, даже для Бриджертона. Даже для у Колина - золотого мальчика, мужчины с легкой улыбкой и дьявольским юмором - имелись свои собственные больные места. Его часто посещали невыполнимые мечты и небезопасные желания. Как несправедлива она была к нему, когда думала о его жизни, и не позволяла иметь ему слабости.

– Мне можно показать совсем чуть-чуть, - заверила она его. - Может быть, короткий рассказ или два, по-твоему, собственному выбору. Может быть, то, что тебе нравится больше всего.

Он посмотрел вниз, на открытый дневник, смотря так безучастно, словно слова были написаны на китайском, и он ничего не понимал.

– Я не знаю, что бы я выбрал, - пробормотал он, - Вообще-то, они все одинаковые.

– Ну, конечно же, нет. Я понимаю в этом, гораздо больше, чем кто-либо. Я - она неожиданно оглянулась, внезапно осознав, что дверь открыта, и быстро закрыла ее. - Я написала бесчисленное множество колонок. И я уверяю тебя, они не одинаковые и не те же самые. Некоторые я просто обожаю, - она ностальгически улыбнулась, вспоминая чувство удовлетворенности и гордости, которое охватывало ее всякий раз, когда она заканчивала писать колонку, и считала, что та получилась особенно хорошо. - Это чудесное чувство, ты понимаешь, о чем я говорю?

Он отрицательно покачал головой.

– Чувство, которое охватывает тебя, - объяснила она, - Когда ты понимаешь, что подобрал верные и точные слова, именно те, что и были нужны. Ты можешь это по-настоящему понять и почувствовать лишь после того, как совсем не давно до этого, сидел за столом, упавший духом и довольно удрученный, тупо уставившись на чистый лист бумаги, и не имея ни малейшего понятия, как же это все написать.

– Я знаю это, - сказал он.

Пенелопа старалась не улыбаться.

– Я знаю, что ты уже чувствовал это. Ты великолепный писатель, Колин. Я читала твою работу.

Он поднял на нее взор, выражение его лица было немного встревоженным.

– Совсем немного, ты же знаешь, - успокоила она его. - Я никогда бы не стала читать твои дневники без твоего разрешения.

Она покраснела, вспомнив, что, именно так и прочитала отрывок его рассказа о поездке на Кипр.

– Ну, хорошо, по крайней мере, сейчас я точно не читала твоих записей, - добавила она, - Но это было очень хорошо, Колин. Почти волшебно. И где-то глубоко внутри, ты сам это знаешь.

Он лишь стоял, уставившись на нее, словно не знал, что сказать. Такое выражение она бесчисленное количество раз видела в свете у многих людей, но ни разу его не было на лице Колина, и видеть это выражение у него, было довольно странно и необычно.

Ей захотелось, что-нибудь закричать, подбежать и обнять его. Больше всего на свете в этот момент она хотела восстановить его легкую улыбку на его таком милом лице.

– Я знаю, что ты должен был чувствовать, когда написал это, - упорствовала она, - Такое чувство, словно ты знаешь, что ты сделал что-то очень хорошее, когда написал свой рассказ, - она посмотрела на него с надеждой. - Ты же знаешь, что я хочу сказать, не так ли?

Он не отвечал.

– Ты знаешь, - сказала она. - Я знаю, что ты знаешь. Ты не можешь быть писателем и не знать этого.

– Я не писатель, - резко сказал он.

– Ну, конечно же, ты писатель, - она указала на дневник, - Вот доказательство.

Она шагнула вперед.

– Колин, пожалуйста. Пожалуйста, можно я почитаю еще раз, совсем капельку?

Первое время он выглядел довольно нерешительно, и Пенелопа решила, что одержала небольшую победу.

– Ты же прочитал почти все, что, что я написала, - попыталась она уговорить его, - Это, действительно, будет всего лишь честно, к тому же -

Она замолчала, когда увидела его лицо. Она не знала, как описать это, но внезапно он стал замкнут, и полностью недосягаем.

– Колин, - прошептала она?

– Я предпочитаю хранить это только для себя, - резко сказал он, - Если ты не возражаешь.

– Нет, конечно, нет. Это твое дело, я не возражаю, - сказала она, но они оба знали, что она лжет.

Колин стоял и молчал, так что у нее не было выбора, кроме как извиниться, покинуть самой комнату, и закрыть дверь.

Он причинил ей боль.

Не имело значение, что он не хотел указывать ей на дверь, да и совсем не подразумевал это. Но когда она подошла к нему, он оказался неспособным протянуть ей руку. И самой худшей частью этого было то, что она ничего не поняла. Она снова подумала, что он стыдится ее. Он говорил ей неоднократно, что это не так, но пока он не скажет ей всей правды - что он просто завидует ей - он не мог вообразить, что она ему поверит.

Проклятье, он сам себе не верит. Он все время, в такой момент выглядел так, словно он лжет, ведь на самом деле, он действительно лгал. Или, по крайней мере, говорил неправду, потому что от правды, ему делалось неловко и самому стыдно

Но в ту минуту, когда она напомнила ему, что он прочитал все, что она написала, что-то темное и уродливое вылезло из него.

Он, действительно, прочитал все, что она написала, потому что она опубликовала все, что написала. К тому же, его наброски сидели уныло и безжизненно в его дневниках, убранные туда, где никто не может увидеть их.

Имело ли значение то, что написал человек, если никто никогда не читал этого? Будет ли иметь значение, если эти слова будут услышаны?

Он никогда не рассматривал возможности опубликовать свои дневники, пока Пенелопа не предложила это, несколькими неделями ранее; сейчас эта мысль обжигала его день и ночь (естественно, когда он не обжигался от прикосновения к обнаженной Пенелопе ночью в их постели). Но его преследовал сильный страх. А что если никто не захочет опубликовать его работы? Что если, кто-то, возможно, издаст их, но лишь потому, что Колин принадлежит к богатой и могущественной семье? Колин хотел, больше всего на свете, быть известным человеком, известным за свои успехи в жизни, а не из-за своего имени или богатства, или даже своей улыбки и обаяния.

И затем открылась самая страшная перспектива: Что если его записи опубликуют, но они никому не понравятся? Как он сможет взглянуть самому себе в глаза? Как он будет жить после такого провала?

Или, было хуже оставаться тем, кем он был сейчас: трусом?


***

Позже тем самым вечером, после того, как Пенелопа, наконец, вылезла из своего кресла и выпила чашку укрепляющего чая, бесцельно походила по спальне, и, в конце концов, устроилась на кровати на подушках с какой-то книгой в руках, которую она никак не могла себя заставить почитать, именно в этот момент появился Колин.

Первое время, он ничего не говорил, просто стоял и, улыбаясь, смотрел на нее, причем он улыбался не своей обычной улыбкой - такой, которая, словно освещает его изнутри и заставляет улыбаться в ответ.

Это была маленькая робкая улыбка. Извиняющаяся улыбка.

Пенелопа отложила свою книгу в сторонку, и перевернулась на живот.

– Можно? - спросил Колин, направляясь к свободному месту, рядом с ней.

Пенелопа резво отодвинулась вправо.

– Конечно, - пробормотала она, кладя книгу на ночной столик, стоящий рядом с кроватью.

– Я отметил, несколько моих путешествий, - проговорил он, держа в руке дневник, и устраиваясь рядом с ней на кровати. - Если хочешь, можешь прочитать их, и - тут он прочистил горло - высказать свое мнение, которое было бы - он вздохнул. - Было бы приемлемым.

Пенелопа посмотрела на книгу в его руке, в переплете элегантного малинового цвета, затем она посмотрела на него. Его лицо было серьезным, глаза мрачными, и хотя он сидел абсолютно неподвижно - никакого дерганья или волнения - она поняла, что он очень сильно нервничает.

Нервничает. Колин. Это казалось самой странной вещью, которую можно было вообразить.

– Я буду честной, - произнесла она мягко, и мягко вытащила книгу у него из пальцев

Она заметила, что некоторые страницы были заложены ленточками, и с величайшей осторожностью, она открыла одну из таких страниц.


14 марта 1819 года. Вся горная местность была странного коричневого цвета.

– Это было, когда я навещал Франческу в Шотландии, - прервал он ее чтение.

Пенелопа посмотрела на него со снисходительной улыбкой, словно нежно выговаривая за его вмешательство.

– Прости, - пробормотал он.

Кто- то может подумать, по крайней мере, если этот кто-то из Англии, то он может подумать, что холмы и долины должны быть богатого изумрудного оттенка зеленого цвета. Ведь Шотландия находится, в конце концов, на том же самом острове, и страдает от тех же самых дождей, которые являются бичом Англии. Мне сказали, что эти необычные бежевые холмы называются плоскогорьями, они почти полностью лишены растительности, коричневы и пустынны. И все же они приводят душу в смятение.

– Это было, когда я уже довольно высоко поднялся, - объяснил он. - Когда ты находишься в низине, или недалеко от озера, там все по-другому.

Пенелопа повернулась, и снова одарила его тем же самым взглядом.

– Прости, - пробормотал он снова.

– Может быть, тебе будет удобнее, если ты не будет заглядывать мне через плечо? - предложила она.

Он моргнул от удивления.

– Я думаю, ты все это уже читал, - проговорила Пенелопа.

В ответ на его непонимающий взгляд, она добавила:

– Таким образом, тебе нет необходимости читать снова, - она подождала его реакции, и не дождалась ничего. - Таким образом, тебе нет необходимости заглядывать мне через плечо, - закончила она.

– О, - он отодвинулся на дюйм, - Прости.

Пенелопа подозрительно посмотрела на него.

– Колин, слезай с кровати.

Выглядя чересчур строго и беспочвенно наказанным, Колин встал с кровати, и плюхнулся в кресло в дальнем углу комнаты. Он скрестил руки и начал выбивать ногой чечетку в сумасшедшем танце нетерпения.

Топ топ топ. Тип топ тип топ.

– Колин!

Он посмотрел на нее с искренним удивлением. - Что?

– Прекрати стучать своей ногой!

Он посмотрел вниз так, словно его нога была посторонним объектом.

– Разве я стучал ею?

– Да!

– О, - он напряг скрещенные руки, - Прости.

Пенелопа снова сосредоточилась на чтение дневника.

Тип топ.

Пенелопа резко вздернула голову.

– Колин!!!

Он твердо поставил ногу на ковер.

– Я не могу ничего с собой поделать. Даже не осознаю, что я делаю это.

Он распрямил руки, и положил их на подлокотники кресла, но он совсем не выглядел расслабленным, его пальцы на обеих руках были напряжены и сжимали ткань кресла.

Она несколько секунд смотрела на него, ожидая, будет ли он способен сдержать себя.

– Я не сделаю этого снова, - заверил он ее, - Обещаю.

Она кинула на него последний оценивающий взгляд, затем вернулась к словам, лежащим перед ней.

Как нация, шотландцы презирают англичан, и многие бы сказали довольно законно. Но индивидуально, они довольно теплые и дружелюбные люди, всегда гостеприимно предлагают стакан виски, кусок мяса, и теплое место для ночлега. Но группа англичан - или сказать по правде, даже любой англичанин в любой одежде - никогда не найдет теплый прием в обычной шотландской деревушке. Но если идет просто одинокий путник-англичанин по горной улице их селения - простое население приветствует его с открытыми руками и широкими улыбками. Такой случай был как раз со мной, когда я попал в Айнверари через отмели Лох-Файна. Опрятный, хорошо расположенный городок, был построен Робертом Адамом, когда Герцог Аргайльский решил перенести целую деревню, и разместить свой новый замок на краю воды. Белые здания города стояли в четких рядах, встречаясь под прямыми углами (что было довольно необычно для такого человека, как я, который привык к изогнутым и кривым улочкам Лондона). Я сидел за своей вечерней трапезой в гостинице с названием Джордж-Хотел, наслаждаясь отличным виски, а не дешевым элем, который обычно продают в подобных заведениях в Англии, когда понял, что понятия не имею, ни как добраться до следующего места моего назначения, ни сколько времени займет дорога туда. Я подошел к владельцу гостиницы (некоему мистеру Кларку), объяснил свое намерение посетить Блэр Кастл, а затем мог лишь стоять на месте, удивленно и смущенно моргая, поскольку вся остальная часть обитателей гостиницы присоединялась к нашему разговору и принялась советовать. – Блэр Кастл? - пророкотал мистер Кларк (он был мужчиной, такого типа, который абсолютно не может мягко и спокойно говорить). - Хорошо, если вы хотите добраться до Блэр Кастл, то точно хотите идти прямо на запад до Питлохри, а затем на север оттуда. Это было встречено громким гулом одобрения с одной стороны - и точно таким же громким гулом неодобрения с другой стороны. – Э, нет! - завопил еще один шотландец (чье имя, как узнал я позже, было Макбугел) - Ему придется в этом случае пересечь Лох-Трой, а это самый верный способ умереть. Лучше сначала двинуться на север, а затем двинуться на запад. – Эй! - вмешался третий, - Но тогда у него будет Бен Невис прямо на пути. Ты скажешь, что эту гору пройти гораздо легче, чем твое жалкое и маленькое озерце? – Ты называешь Лох-Трой жалким? Я скажу тебе, я родился на берегу Лох-Троя, и никто не смеет его называть жалким в моем присутствии (я понятия не имел, кто это высказал, причем сказано это было почти немедленно, с очень большим чувством и убеждением). – Ему не обязательно идти через Бен Невис. Он может повернуть на запад у Гленсы. – Ох, хо-хо и бутылка виски. Нормальной дороги на запад от Гленсы нет. Ты что пытаешься убить бедного парня? И так далее и тому подобное. Если читатель заметил, я прекратил писать, кто что сказал, это лишь потому, что шум и гам голосов был таким громким и подавляющим, что просто невозможно было даже понять, кто какую реплику сказал. Продолжалось это, по меньшей мере, минут десять, до тех пор, пока не заговорил старый Ангус Кэмбелл, которому было около восьмидесяти лет, и из уважения к нему, все постепенно успокоились и умолкли. – Что ему следует проделать, - прохрипел он, - Так это отправиться югом в Кентайр, там повернуть на север и пересечь устье Ломе через Малл так, чтобы он смог до Ионы, оттуда доплыть до Скайе, перейти через материк и добраться до Уллапул, спуститься вниз к Айнвернесу, поклониться Кулодену, и оттуда уже он может пойти на юг к Блэр Кастлу, по пути остановившись в Грампине, если он захочет, он может посмотреть, как делается настоящее виски. После такого заявления наступила абсолютная тишина. В конце концов, самый храбрый, высказал свое опасение: – Но это может занять месяцы. – А кто говорит, что это не займет столько, - проговорил старый Кэмбелл, с явной воинственностью и угрозой в голосе. – Англичанин здесь для того, чтобы увидеть Шотландию. Вы скажите мне, он может сказать, что он не для этого, и все что он собирается сделать, это пойти по прямой до Пертшира? Я улыбнулся и принял решение на месте. Я последую его точным наставлениям, и когда я вернусь в Лондон, я буду знать - я увидел Шотландию.

Колин наблюдал за Пенелопой, в то время, как она читала. Время от времени она улыбалась, и его сердце радостно подпрыгивало, неожиданно Колин понял, что ее улыбка стала постоянной, ее губы изгибаются, словно она пытается сдержать смех.

Колин в этот момент осознал, что он широко улыбается.

Он был тогда так удивлен ее реакцией, в тот первый раз, когда она читала его записи; ее ответ был таким страстным, и в тоже время она была вдумчивой и точной, когда говорила с ним о его дневнике. Сейчас все встало на свои места. Она, несомненно, была писателем, возможно, даже более лучшим, чем он, и лучше всего в этом мире, она понимала написанные слова.

Для него до сих пор было довольно трудно поверить в это, и тем более дать прочитать ей свои дневники и спросить нее, что она думает по этому поводу. Страх, подумал он, все время останавливал его. Страх и беспокойство, и все эти глупые эмоции, которые завладели им, были недостойны его.

Кто мог предположить, что мнение одной единственной женщины, станет для него таким важным? Он работал над своими дневниками