book Бентли Литтл, Незаметные, sf_horror,, ru

Бентли Литтл

Незаметные


Часть первая

Человек, как все

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

<p>Часть первая</p> <p>Человек, как все</p>
<p>Глава 1</p>

День, когда я нашел работу, мы отпраздновали. Колледж я уже четыре месяца тогда как окончил, и почти отчаялся найти работу хоть когда-нибудь. Выпустили меня из колледжа Бри Калифорнийского университета в декабре со степенью бакалавра искусств по американистике – не самая практичная из всех специальностей, – и с тех самых пор я искал работу. Профессора и консультанты мне не раз говорили, что американистика – идеальное образование для человека, который собирается начинать карьеру, что «междисциплинарные знания» сделают меня куда более привлекательным для будущих работодателей и куда более ценным на современном рынке труда, чем человека, имеющего более узкие и специализированные знания.

Так это все оказалось фигней.

Конечно, профессора колледжа Бри не задались намеренно целью испортить мою жизнь. Конечно, они искренне считали, что степень бакалавра искусств по американистике значит для внешнего мира так же много, как и для них. Но результатом моего неверно выбранного образования было то, что никто не хотел меня брать на работу. В ток-шоу Донахью и Опры представители больших корпораций заявляли в живом эфире, что они ищут индивидуумов с широким кругозором, не только с образованием в области бизнеса, но и с образованием по свободным искусствам. Но что они скармливали публике и что было на самом деле – две разные вещи. Ребят с образованием по бизнесу нанимали направо и налево – а я все подрабатывал у «Зирса», продавая мужскую одежду.

Но на самом деле я сам был виноват. Я никогда точно не знал, чего хочу от жизни и как именно собираюсь на нее зарабатывать. Закончив общее образование, я переплыл на американистику, потому что в том семестре курсы этого факультета казались мне интересными и хорошо накладывались на мое расписание у «Зирса». Равным образом у меня не было мыслей ни о своей карьере, ни о своем будущем, ни о том, что я собираюсь делать после диплома. Не было у меня ни целей, ни планов; я просто принимал жизнь такой, как она есть, и окончил колледж, едва успев осознать этот факт.

Может, что-то из этого и выплывало в моих интервью с работодателями. Может, поэтому меня до сих пор никуда не взяли.

Но этого точно не было в моем резюме, которое было профессионально сделано и, если мне позволено будет высказать свое мнение, чертовски впечатляюще.

Объявление об этой вакансии я нашел в публичной библиотеке Буэна-Парка. Это был большой скоросшиватель, набитый проспектами и объявлениями правительственных ведомств, общественных организаций и частных корпораций всех видов, и я его просматривал каждый понедельник, когда добавлялись новые. В этой библиотеке работы были качеством повыше, чем в списке «требуются» «Регистера» или «Лос-Анджелес таймс», и все это было лучше, чем так называемый «Центр карьеры» в колледже Бри.

На эту работу, помещенную в рубрике "Бизнес и корпорации ", нужен был кто-то вроде технического писателя, а приводимые требования выглядели многообещающе неконкретно. Опыт работы не требовался, а единственное непреложное условие было, чтобы соискатель имел степень бакалавра по бизнесу, кибернетике, английскому языку или свободным искусствам.

Американистика – это близко к свободным искусствам, так что я записал название и адрес компании, а потом, заехав домой и оставив Джейн записку на холодильнике, поехал в Ирвайн.

Корпорация оказалась большим безликим зданием в квартале больших безликих зданий. Я прошел через просторный вестибюль, потом, следуя указаниям охранника при входе, к лифту, который вел в отдел кадров. Там мне дали анкету, папку и авторучку, и я сел в удобное мягкое офисное кресло заполнять свое заявление. Про себя я уже решил, что работа эта мне не достанется, но аккуратно заполнил все графы бланка и сдал его.

Через неделю по почте пришло сообщение, что мне назначено интервью на будущую среду, на час тридцать.

Идти я не хотел, и Джейн я тоже сказал, что идти не хочу, но в среду утром оказалось, что я уже позвонил к «Зирсу» и сказался больным, а теперь стою и глажу свою единственную белую рубашку на кухонном столе, застеленном полотенцем.

На интервью я приехал на полчаса раньше. После заполнения еще одной анкеты мне дали распечатанное описание должности, и сотрудница отдела кадров провела меня по коридору к конференц-залу, где проводились интервью.

– Перед вами еще один кандидат, – сказала она мне, кивнув на закрытую дверь. – Вы посидите, вас скоро позовут.

Я сел на пластиковый стульчик рядом с дверью. Люди из «Центра карьеры» советовали всегдапланировать наперед, что говорить на интервью для получения работы, обдумать все вопросы, которые могут быть заданы, и иметь на каждый готовый ответ, но я, как ни старался, не мог придумать, какие вопросы они мне будут задавать.

Я прислонился спиной к стене рядом с дверью, пытаясь подслушать, о чем спрашивают моего соперника, чтобы научиться на его ошибках. Но дверь была звуконепроницаемая, и ничего не было слышно.

Вот тут и планируй свои ответы.

Я оглядел коридор. Симпатичный. Широкий, просторный, светлый. Бронзового цвета ковер был чист, белые стены недавно покрашены. Приятная обстановка для работы. Мимо прошла молодая отлично одетая женщина с пачкой бумаг в руке. На меня она не взглянула.

Я нервничал. По бокам потекли тоненькие струйки пота. Слава Богу, на мне был пиджачный костюм. Я посмотрел на листок с описанием работы у меня в руке. Требования к образованию были изложены ясно – тут волноваться не приходилось, – но вот должностные обязанности описывались невнятно на совершенно непереводимом бюрократическом языке, и тут до меня дошло, что я ничего не знаю о той работе, на которую сватаюсь.

Дверь открылась, и решительным шагом из нее вышел красивый молодой человек в деловом костюме, на несколько лет старше меня. Манера поведения совершенно профессиональная, волосы короткие и аккуратно подстриженные, в руке – кожаный портфель. И с ним я решил соревноваться? Я вдруг понял, как плохо я подготовлен, и вид у меня деревенский, и подход любительский, я уже точно знал, что эта работа мне не достанется.

– Мистер Джонс?

Я повернулся на голос, произнесший мое имя. Пожилая женщина восточно-азиатского вида держала дверь открытой.

– Соблаговолите войти?

Я встал, кивнул и вошел в конференц-зал. Женщина показала на стол напротив двери, за которым сидели трое, и быстро села у двери.

Я подошел. Вид у этих людей был, как у знака, запрещающего проезд. Все трое были одеты в одинаковые серые костюмы, и никто из них не улыбался. Тот, что сидел справа, был старше других, седоволосый, с изрезанным морщинами лицом и в очках с толстой оправой, но процедуру вел, как оказалось, самый молодой, который сидел в центре. У него в руке была авторучка, а на столе перед ним – стопка заявлений – таких же, какое подавал я. Тот, что был слева, низкорослый, казалось, вообще меня не заметил, и все так же смотрел в окно.

Сидящий в середине встал, улыбнулся и протянул мне руку, которую я пожал.

– Боб? – спросил он.

Я кивнул.

– Рад познакомиться. Я – Том Роджерс.

Он жестом предложил мне сесть на единственный стул перед столом и тоже сел на свое место.

Мне стало чуть получше. Несмотря на официальную повадку, в самом Роджерсе было что-то определенно неофициальное, небрежно-расслабленная манера разговора, которая тут же сняла мое напряжение. К тому же он был ненамного старше меня, что я тоже мог посчитать за очко в свою пользу.

Роджерс бросил взгляд на мое заявление и сам себе кивнул. Потом улыбнулся мне.

– Что ж, у вас здесь все отлично. Ох, чуть не забыл! Это Джо Кернс из кадров. – Он кивнул на коротышку, глядящего в окно. – А это Тед Банке, начальник отдела стандартов документации.

Старик наклонил голову.

Роджерс взял еще один лист бумаги. С обратной стороны мне были видны печатные строки. Я решил, что это вопросы.

– Вам приходилось писать компьютерную документацию? – спросил Роджерс. Я покачал головой:

– Нет.

Я решил, что здесь лучше отвечать коротко и по делу. Может быть, дадут лишние очки за честность.

– Вы знакомы с языком SQL и системой dBase?

Вопросы шли в этом направлении, не слишком уходя от технических деталей. Я уже точно знал, что работу эту не получу – я даже не слыхал никогда тех компьютерных терминов, о которых шла речь, – но я решил держаться до конца, храбро напирая на широту своего образования и хороший слог. Роджерс встал, пожал мне руку, улыбнулся и сказал, что мне дадут знать. Остальные двое, которые в течение всего интервью молчали, не сказали ничего. Я поблагодарил их за потраченное на меня время, постарался кивнуть каждому и вышел.

Машина сдохла по пути домой. Хреновый день хреново и кончился, и не могу сказать, что это меня удивило. Как-то очень это было уместно. Столько в моей жизни уже так сильно испортилось и так давно, и то, что раньше заставило бы меня метаться в панике, теперь даже не колыхало особенно. Только усталость навалилась. Я вылез из машины, открыл дверцу и, взявшись за руль, оттолкал ее на обочину. Автомобиль этот – металлолом, и был им еще тогда, когда я его покупал на закрытой теперь стоянке подержанных машин, и что-то меня подмывало бросить его прямо здесь и уйти восвояси. Но как всегда: что я хотел сделать и что я сделал – это две разные вещи.

Я закрыл машину и перешел через дорогу к «Семь-одиннадцать», чтобы вызвать аварийку из «ААА».

И не так было бы противно, наверное, если бы машина сдохла поближе к дому, но эта зараза застряла в Тастине в добрых двадцати милях от Бри, а воинственный неандерталец, которого «ААА» прислала меня буксировать домой, заявил, что обязан доставить мою машину к любому механику в радиусе пяти миль, а все, что вне этих пределов, обойдется мне в два с полтиной за милю.

Денег у меня не было, но и терпение тоже кончилось, и я тогда велел ему тащить машину к «Зирсу» в Бри. Там я оплачу буксировку, займу на автомеханика и кто-нибудь меня подбросит домой.

И домой я попал одновременно с Джейн. Ей я кратко описал этот день, дал понять, что не в настроении разговаривать, и остаток дня молча пролежал на диване, уставившись в телевизор.

Они позвонили в пятницу к концу дня.

Подошла Джейн, послушала и передала мне трубку.

– Это насчет работы! – шепнула она. Я взял трубку.

– Хелло?

– Боб? Это Джо Кернс из «Отомейтед интерфейс». У меня для вас хорошая новость.

– Я получил работу?

– Вы получили работу.

Тома Роджерса я помнил, но кто из двух безгласных интервьюеров был Джо Кернс, вспомнить не мог. Но это было без разницы.

Я получил работу.

– Можете приехать в понедельник?

– Конечно, – ответил я.

– Значит, тогда и увидимся. Приходите прямо в кадры, и там утрясем все формальности.

– Когда?

– В восемь утра.

– Костюм нужен?

– Хватит белой рубашки с галстуком.

Мне хотелось танцевать, прыгать, вопить в телефон. Но я только сказал:

– Большое вам спасибо, мистер Кернс.

– Увидимся в понедельник.

Джейн уставилась на меня с ожиданием. Я повесил трубку, обернулся к ней и расплылся в улыбке.

– Есть!

Мы отметили это дело в «Макдональдсе». Уже много времени прошло, как мы вообще сидели дома, и даже такой выход был праздником. Я зарулил на стоянку и обернулся к Джейн. Постаравшись, чтобы мой голос звучал как можно более снобистско-британски и вложив в него все свое отсутствие актерского дара, я спросил:

– К окну выдачи для автомобилей, мадам?

Она подхватила игру, посмотрела на меня взглядом, полным социального превосходства, и чуть склонила голову в жесте отрицания.

– Разумеется, нет! – чопорно произнесла она. – Мы будем обедать в зале, как полагается цивилизованным людям!

И оба мы рассмеялись.

Когда мы входили в «Макдональдс», мне было хорошо. Снаружи было прохладно, но внутри было тепло и уютно и вкусно пахло жареной картошкой. Мы решили покутить – к черту холестерин! – и заказали по «биг маку», по большой порции картошки, большому стакану кока-колы и яблочному пирогу. Потом мы сели на пластиковые стулья в отделении на четверых напротив статуи Рональда Макдональда в натуральную величину. В отделении рядом сидела семья – папа, мама и двое одинаковых сыновей – и почему-то мне было покойно и приятно смотреть через плечо Джейн, как они едят.

Джейн подняла свой стакан кока-колы, протянула его ко мне до середины стола, приглашая меня сделать то же самое. Я так и сделал, и мы чокнулись бумажными стаканами.

– Будем здоровы! – улыбнулась Джейн.

<p>Глава 2</p>

Отомейтед интерфейс, инкорпорейтед". Название корпорации не говорило ни о чем и говорило обо всем. Обычное нагромождение терминов, которые выбирают себе в качестве клички тысячи современных предприятий, а для меня это значило, что компания, на которую я собираюсь работать, производит продукт, не имеющий ни реальной важности, ни реальной ценности, и, хотя компания, без сомнения, зарабатывает кучу денег, мир вряд ли заметит, если она завтра вдруг исчезнет с лица земли.

В точности такое место, в котором я никогда не собирался работать, и меня угнетало сознание, что это единственное место, куда меня берут.

Честно сказать, я никогда всерьез не задумывался над тем, какого же рода работу я хочу. Так далеко я никогда не планировал. Но теперь я понял, что я совсем не тот человек, каким себя считал – или каким хотел быть. Считал я себя человеком с интеллектом, с воображением, с творческой жилкой. Человеком искусства, можно сказать, хотя ничем даже близким к искусству я за всю свою жизнь не занимался. Но теперь я видел, что мое прежнее восприятие самого себя было скорее навеяно литературой и кинематографом, чем анализом качеств, фактически мне свойственных.

Я заехал на стоянку, миновал целый ряд занятых мест, пока наконец смог втиснуть свой сверхширокий «бьюик» в сверхузкую щель между красным «триумфом» и белой «вольво». Я вышел из машины, поправил галстук и впервые внимательно посмотрел на здание, где мне предстояло трудиться. В прошлый, раз оно мне показалось безликим. В этот раз – тоже. Фасад был весь стекло и бетон, современное здание, хотя и не настолько современное, чтобы это придало ему индивидуальность. Несмотря на ее отсутствие, что-то меня в нем привлекло. Мне показалось, что оно выглядит дружелюбно, почти гостеприимно, и впервые с момента утреннего пробуждения я ощутил какую-то надежду. Может быть, не так уж плоха окажется эта работа.

На стоянку заезжали еще машины, из стильных дорогих автомобилей выходили мужчины и женщины в деловых костюмах и платьях и шли деловой походкой к зданию, размахивая портфелями.

Я пошел за потоком.

Во время своего первого интервью я заметил только помещение отдела кадров и конференц-зал, где проходило собеседование. Теперь я осмотрел вестибюль внимательнее. Здесь впечатление стерильной новизны чуть омрачалось износом здания. Я видел протертую на ковре дорожку, слой пыли на пластиковых пальмах и фикусах по сторонам двери. Даже от высокой конторки охранника при входе уже кое-где отставала и отскакивала деревянная отделка.

Люди целенаправленно шли через вестибюль, кивая охраннику и проходя мимо него к лифту. Я не знал, следует ли и мне поступить так же или сначала надо где-то отметиться, поэтому я подошел к охраннику.

– Извините... – сказал я.

Охранник смотрел сквозь меня, вроде бы не замечая моего присутствия. Кивнул проходящему мимо толстяку в массивных роговых очках:

– Привет, Джерри.

– Извините! – позвал я громче.

Глаза охранника сфокусировались на моем лице.

– Да?

– Я новый сотрудник. Меня только что приняли, и я не знаю...

Он мотнул головой в сторону лифта.

– На лифте в отдел кадров. Третий этаж.

Именно это и точно так же он сказал мне в прошлый раз, когда я приходил на интервью. Я хотел как-то это обшутить, но он уже забыл обо мне и снова смотрел мимо меня на других служащих, идущих по вестибюлю.

Я сказал «спасибо», хотя он и не слышал, и направился к лифту.

Его уже ждали две женщины, одной едва за тридцать, второй между сорока и пятьюдесятью. Они обсуждали недостаточность сексуального интереса молодой к ее мужу.

– Не то чтобы я его не любила, – говорила женщина. – Но как-то я не могу больше с ним кончить. Я притворяюсь – чтобы не ранить его чувства и не создавать ему проблем с самооценкой, – но я этого уже не чувствую. Обычно я жду, пока он заснет, а тогда делаю это сама.

– Такие вещи идут циклами, – сказала пожилая. – Интерес вернется, ты не волнуйся.

– А что мне делать до того? Завести роман на стороне?

– Ты просто закрывай глаза и представляй себе кого-то другого. – Она замолчала, потом добавила: – Чуть побольше.

Обе засмеялись.

Я стоял рядом с молодой, но достаточно близко к ним обеим, и просто не мог поверить, что две незнакомые женщины ведут такой разговор в моем присутствии. Мне было неловко, и я старался не отрывать глаз от мелькающих цифр на индикаторе лифта.

Через несколько секунд двери открылись, и мы все трое вошли внутрь. Женщины нажали на пятый, я на третий.

Пожилая начала жаловаться на импотенцию своего мужа.

Я с облегчением вышел на третьем, как только открылись двери.

За барьером в отделе кадров было пятеро: две женщины средних лет возле компьютерных терминалов, женщина постарше перед письменным столом, вынимающая завтрак у себя из сумки, еще одна пожилая женщина за другим столом и симпатичная брюнетка моего возраста непосредственно перед барьером.

Я искал мистера Кернса, и хотя я не помнил, кто из интервьюеров это был, но за барьером не было никого даже смутно знакомого. Я прошел от двери до барьера и остановился перед девушкой.

– Здравствуйте, – сказал я. – Меня зовут Боб Джонс, и я...

Она улыбнулась в ответ:

– Мы вас ждали, мистер Джонс.

Я опоздал, мелькнуло у меня в голове. Опоздал в свой первый день.

Но девушка все так же улыбалась, и я сообразил, когда она подала мне конверт из плотной бумаги, что сейчас еще и восьми нет. Так как же я мог опоздать? Значит, они меня ждали, потому что я единственный сегодня новичок.

Я открыл конверт. Внутри была брошюра размером с покетбук и с названием «Справочник сотрудника ОИИ», несколько проспектов, авторучка и пачка форм, которые, очевидно, мне следовало заполнить.

– Мы должны уладить некоторые формальности перед тем, как вы подниметесь к себе в отдел и познакомитесь с мистером Бэнксом. Вам нужно заполнить бланк «дабл-ю четыре», бланки медицинской и стоматологической страховки, подписку о неприеме наркотиков и дать некоторую дополнительную информацию для нашего кадрового учета, которая не входила в ваше заявление. – Девушка подошла к дверце в барьере и вышла наружу. – У нас есть еще так называемая «программа посвящения» для новых работников. Это не официальная презентация или что-нибудь в этом роде, это просто видеолента примерно на полчаса и сопроводительный обзор. Он есть в том пакете, который я вам только что дала.

Я тупо на нее смотрел, и она рассмеялась.

– Я знаю, что трудно проглотить сразу так много, но вы не беспокойтесь. Сейчас мы просто пойдем в конференц-зал, вы там спокойно посмотрите ленту. Потом мы с вами заполним все эти анкеты и все прочее. Кстати, меня зовут Лиза.

Она улыбнулась мне, потом взглянула на пожилую женщину за барьером и показала вдаль по коридору. Та кивнула в ответ.

Лиза провела меня через тот же коридор, где я сидел в ожидании интервью, и я, проходя, бросил взгляд на закрытую дверь. Я все еще не понимал, почему меня взяли. По вопросам, которые мне задавали, я заключил, что они ищут человека, понимающего в компьютерах или хотя бы знакомого с ними. Но у меня компьютерного опыта не было вовсе. Я не только ничего о них не знал, но мне и не интересно было знать о них что бы то ни было.

Или все это – крупная ошибка?

Мы прошли по коридору и остановились перед какой-то дверью. Лиза толкнула ее, дверь открылась, и мы вошли.

– Возьмите стул, – сказала она.

Комната был пустой, если не считать длинного стола для заседаний, приставленных к нему стульев и видеодвойки в стойке на колесах у края стола. Я подтянул стул и сел, а Лиза включила телевизор и видеомагнитофон. Она двигалась демонстративно, явно зная, насколько плотно заполняет тесные брюки, и мне были видны сквозь натянутую ткань очертания белья.

– О'кей, – сказала она. – Возьмите ручку и бланк обзора у себя в пакете. Вам они понадобятся к концу просмотра. – Она выпрямилась. – Я буду за столом в конце коридора. Когда закончите, подойдите ко мне, и мы с вами заполним все остальные формы. Ленту можете оставить в магнитофоне, но телевизор при уходе выключите. Знаете, как?

– Соображу.

– Вот этой кнопкой. – Она щелкнула красной кнопкой в углу консоли, и телевизор мигнул и выключился. Она нажала кнопку еще раз, и телевизор снова ожил. – Увидимся через полчаса.

Она нажала кнопку на видеомагнитофоне, обошла стол, потрепала меня по плечу и вышла, закрыв за собой дверь.

Я откинулся на стуле и стал смотреть, но уже через несколько минут я понял, что мне это не нравится. На кассете было записано изложение современного состояния компании, и было это сделано профессионально и с использованием современной техники, но голос комментатора и назойливо жизнерадостная музыка звукового фона напомнили мне старые учебные фильмы начала шестидесятых, которыми меня пичкали в начальной школе. И это меня угнетало. Меня вообще угнетали любые воспоминания; наверное, поэтому я никогда не любил задумываться о прошлом. Не потому, что вспоминал при этом, что было, а потому, что задумывался, что могло бы быть. Прошлое мое не было блестящим, но тогда считалось, что таковым окажется будущее.

Не предполагалось, что я буду его проводить, глядя на рекламные ролики в компании «Отомейтед интерфейс».

И думать об этом мне не хотелось. Я отказывался позволить себе такие мысли. Я попытался отстроиться от звуковой дорожки и следить за видеорядом, но это не помогло, и оказалось, что я встал со стула, подошел к окну и смотрю на стоянку внизу, ожидая, пока закончится кассета. Когда голос стих, я вернулся к столу и тут сообразил, что не обратил внимания на вопросы для обзора в конце кассеты, но я посмотрел на форму, и там все было ясно. Я написал ответы по своему разумению, выключил телевизор и видеомагнитофон, взял свой пакет и пошел обратно по коридору.

Еще двадцать минут ушло на заполнение остальных форм и ответы на вопросы, которые задавала Лиза. Еще я должен был заполнить две страницы личной информации для медицинской страховки, но Лиза сказала мне, что есть три варианта страховки, и информация будет передана страховой компании, согласно моему выбору.

– Если будут трудности или новые вопросы, какие бы то ни было, приходите ко мне.

Она улыбнулась, и улыбка эта показалась мне не просто дружеской. Уже прошло довольно много времени с тех пор, как я сам был свободен или кого-то искал, так что я, быть может, не так понял, но мне показалось, что она действительно заинтересована. Я вспомнил, как она потрепала меня по плечу, вспомнил, как наклонялась к телевизору. Она передала мне брошюры страховой компании и на кратчайшую секунду наши пальцы соприкоснулись. Я ощутил прохладную кожу – чуть дольше, чем нужно.

Она определенно флиртовала.

Тут я впервые заметил, что она без лифчика, и под тонкой блузкой видны очертания сосков.

Лицо у меня вспыхнуло, но я изо всех сил попытался это скрыть за улыбками, благодарностью, и плавно пятился от конторки к двери. Мне было приятно, но в эти игры я не играл, и не хотел создавать у нее ложного впечатления.

– Кабинет мистера Бэнкса на пятом этаже, – сказала она. – Показать вам, где это?

Я качнул головой:

– Спасибо, я найду.

– О'кей, но если будут проблемы – свистните.

Она улыбнулась и помахала рукой.

– Обязательно, – ответил я. – Спасибо.

Я стоял возле лифта, мысленно его поторапливая и не решаясь обернуться, зная, что Лиза стоит и смотрит мне вслед. Наконец металлические двери разъехались, я вошел и нажал кнопку пятого этажа.

И через закрывающиеся двери помахал ей рукой. Теда Бэнкса я нашел без труда. Когда двери открылись, он уже стоял снаружи и пожал мне руку сразу, как только я вышел.

– Рад вас видеть, – сказал он, хотя вид его выражал все, что угодно, только не радость. Теперь я его вспомнил. Это был тот самый пожилой с суровым лицом с моего интервью, один из тех двух, которые сидели молча. Он отпустил мою руку и улыбнулся, но улыбка была деланной и до глаз не доставала. Хотя его глаза не очень легко было рассмотреть за толстыми очками в черной оправе.

– Как вы насчет того, чтобы зайти ко мне в офис и познакомиться?

– О'кей, – ответил я.

– Ну и хорошо.

Я направился за ним в его кабинет. По дороге никто из нас не сказал ни слова, и я пожалел, что отказался от предложения Лизы меня проводить. Лица Бэнкса я не видел – только затылок, но мне показалось, что он сердит. Что-то в его манере поведения было враждебное. Я подумал, не взяли ли меня вопреки его возражениям. Такое было чувство, что да.

В офисе он сел за стол в кожаное кресло с высокой спинкой и показал мне рукой на кресло перед столом.

– Ну вот, – сказал он, – теперь можно поговорить.

И мы стали говорить. То есть говорил он, а я слушал. Он рассказал мне о корпорации, об отделе, о моей работе. «Отомейтед интерфейс», говорил он, не только отраслевой лидер по разработке коммерческих программ для бизнеса, это еще и великолепное место работы. Она дает работнику комфортабельную и при этом профессиональную среду для работы, а также неограниченные возможности продвижения для людей со способностями и честолюбием. И самый важный отдел во всей организации, говорил он, – это отдел стандартов документации, поскольку именно по степени ясности документации к программам судят клиенты о дружественности продукта к пользователю. Документация – первое дело и для отдела Пи-Ар, и для отдела поддержки клиентов, и своим постоянным успехом корпорация во многом обязана качеству документации. Согласно Бэнксу, я в своей должности буду непосредственно влиять – к лучшему или к худшему – на положение всего отдела, а с ним и всей корпорации.

Я кивал, соглашался, притворяясь, будто знаю, о чем он вообще говорит, хотя у меня едва ли было об этом хоть самое смутное понятие. Программная документация? Дружественность к пользователю? Не те это были термины, которые я хорошо освоил или хотя бы был с ними знаком. Попадались фразы, которые я когда-то слышал, но тут же старался как следует забыть. Это был чужой язык, никак не мой.

– Есть у вас на данном этапе вопросы? – спросил Бэнкс.

Я покачал головой.

– Ну и хорошо.

Но уж тут было как угодно, только не хорошо. Он говорил, я слушал, но... как бы это описать? Атмосфера, что ли, была неуютная? Контакта между нами не было? Мы были разными людьми? Все это правда, но все это не передает моих ощущений тогда, в офисе. Потому что сидя там и глядя друг на друга, мы оба понимали, что мы друг друга не любим, и это никогда не изменится. Бывает такая мгновенная антипатия между людьми, которым никогда не поладить, невысказанное соглашение, признанное обеими сторонами, и это сейчас и происходило. Разговор оставался вежливым и официальным, но параллельно с ним шло что-то еще, и создаваемые при этом между нами отношения были куда как далеки от дружбы.

Если бы нам обоим было по десять и были мы в школе на игровой площадке, Тед Бэнкс был бы одним из тех хулиганов, что всегда рвались меня поколотить.

– Вашим непосредственным начальником будет Рон Стюарт, – говорил Бэнкс. – Рон – координатор межофисных процедур и документации фазы два, и вы будете подчиняться непосредственно ему.

Будто по уговору, в дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Бэнкс.

Дверь открылась, и в офис вошел Рон Стюарт.

Я невзлюбил его с первого взгляда. Почему – не знаю. Ни одной разумной причины не было. Я вообще не знал этого человека и никак не мог о нем судить, но первое впечатление было у меня сильным, очень сильным, и никак не благоприятным.

Стюарт уверенно вошел в комнату. Был он высоким и красивым, одет в безупречный серый костюм, белую рубашку и красный галстук. Вошел решительным шагом, с улыбкой протянул мне руку, и было что-то в его манере, в том, как надменно он шел и нес себя, что тут же произвело на меня противоположный задуманному эффект. Но я натянул на лицо улыбку, встал, пожал ему руку и поздоровался в ответ.

– Рад, что вы на нашем корабле, – сказал он. Голос его звучал сухо, кратко, по-деловому. Пожатие руки сильное и твердое. Слишком твердое.

«Рад, что вы на нашем корабле». Он еще не успел открыть рот, как я уже знал, что это он и скажет. Что будет использовать спортивные метафоры, приветствовать меня «на борту корабля», что будет рад видеть меня «в команде».

Я вежливо кивнул.

– Надеюсь, мы с вами сработаемся, Джонс. Из того, что я слышал, получается, что вы – ценное приобретение для «ОИ».

Из того, что он слышал? Я смотрел, как Стюарт садился. А что он мог слышать.

– Я рассказывал Джонсу о нашей работе в целом, – сказал Бэнкс. – Может быть, вы расскажете ему чуть подробнее об межофисных процедурах и документации фазы два?

Стюарт начал говорить, произнося явно уже заученный треп. Я слушал, где надо – кивал, но трудно было сосредоточиться на том, что он говорит. Тон его был невыносимо снисходительным, будто он объяснял простые вещи отсталому ребенку, и, хотя я не позволил этому отразиться у себя на лице, тон его меня раздражал, как звук гвоздя по стеклу.

Наконец Стюарт встал.

– Пошли, – сказал он. – Проведу вас по нашему отделу.

– О'кей, – отозвался я.

Мы спустились на лифте на четвертый этаж, прошли через кроличьи садки модульных рабочих станций, где сидели программисты фазы два. Он представил меня каждому: Эмери Филипс, Дэйв де Мотта, Стейси Керрин, Дэн Сран, Ким Томас, Гэри Ямагучи, Алберт Коннор и Пэм Грин. Почти все они казались народом симпатичным, но так углубились в работу, что это трудно даже передать. Только Стейси – низкорослая блондинка с видом исключительно умелого работника – подняла голову, когда меня представили. Она посмотрела мне в глаза, коротко кивнула, пожала мне руку и снова отвернулась. Остальные только коротко кивали головой или махали рукой в знак приветствия.

– У программистов очень напряженная работа, которая требует полной концентрации, – сказал Стюарт. – Не принимайте на свой счет, если они не слишком разговорчивы.

– Не буду, – пообещал я.

– Когда вы будете заниматься документацией систем, вам придется работать с ними в тесном контакте. Тогда вы увидите, что они совсем не так антисоциальны, как кажутся на первый взгляд.

Мы вышли из зоны программистов и миновали ряд комнат со стеклянными стенами, где велось тестирование и прочая вспомогательная деятельность. Он представил меня Хоуп Уильямс, секретарше отдела, и Лоис и Вирджинии – двум женщинам из стенографии, с которыми мы делили третий этаж.

Пришло время отправляться в мой офис. Мой офис.

В моем представлении слово «офис» вызывало образ просторного помещения. Плюшевые ковры, деревянные панели и дубовый стол. Окно с красивым видом. Книжные полки. Что-то вроде того, что было у Бэнкса. Вместо этого меня провели в тесную и узкую клетушку, чуть больше, чем чулан при входе у моих родителей. Там стояли два стола – уродливые металлические бегемоты, занимавшие почти все место и стоявшие друг к другу почти впритык, так, что между ними можно было только протиснуться. Оба стола были обращены лицом к пустой стене – белой перегородке, разделенной на несколько сегментов соединительными металлическими полосами, идущими от потолка к полу. За столами стоял ряд серых металлических ящиков для папок.

За ближайшим к двери столом сидел старик с венчиком седых волос, маленькими жесткими глазками и воинственным взглядом мелкого клерка на грани пенсии. Когда я вошел в офис, он уставился на меня в упор.

Это была его территория, я был нарушителем границ, и он хотел, чтобы я это знал.

Все надежды, которые у меня были на интересную работу в приятной рабочей обстановке, умерли окончательно и навсегда. Я заставил себя кивнуть и улыбнуться человеку, которого Стюарт представил мне просто как Дерека.

– Привет, – сухо сказал Дерек. Его лицо было воплощением тупого невежества: приплюснутый нос, небольшой рот с выступающей нижней губой, крохотные глаза, полные нетерпимости. Это лицо выражало полное отсутствие терпимости к этническим группам, другим поколениям, противоположному полу. Он протянул руку навстречу моей и пожал ее, но по выражению лица его было ясно, что слишком я соплив еще, чтобы принимать меня всерьез. Ладонь у него была холодная и липкая, и он тут же сел обратно и заскреб ручкой по какой-то бумаге, притворяясь, что не видит меня в упор.

– Что ж, вам примерно час на обустройство. Дерек вам тут покажет, что и как, правда, Дерек?

Старик поднял глаза и кивнул без энтузиазма.

– Посмотрите свой стол, сохраните, что вам будет нужно, выбросьте все остальное. После перерыва, может быть, я к вам загляну и начнем разговор о вашем первом задании.

Как и у Бэнкса, в его речи было несколько уровней. На поверхности шли стандартные ни к чему не обязывающие слова, но было в его изложении подводное течение, которое довело до моего сведения, что не быть мне членом «команды», как бы я ни старался.

– Загляну позже, – повторил Стюарт, снова крепко пожал мне руку и исчез.

Я протиснулся мимо стола Дерека в тесный и вдруг тихий офис и пробрался к своему столу. Неуклюже сел на предоставленный мне древний вращающийся стул.

Все было не так, как я ожидал. Где-то в подсознании я полагал, что это будет как в фильме «Как преуспеть в бизнесе, не особенно стараясь». Я его видел по телевизору, когда был маленьким, и пусть я никогда не думал о карьере в бизнесе, этот фильм представил мне корпоративный мир в сильно приукрашенном виде и создал у меня представление, которого не поколебали более суровые и реалистичные фильмы – их я без труда стер из своей памяти.

Но чистые стилизованные офисы и комнаты для совещаний, где распевал Роберт Морс, были куда как не похожи на тесные клаустрофобные клетки, в одной из которых я теперь оказался.

Я открывал ящики стола, но что выбрасывать – не понимал. Слишком мало я знал о своей работе, чтобы решить, что мне нужно, а что нет.

Я посмотрел на Дерека. Он улыбнулся мне, но недостаточно быстро, чтобы стереть неприятное выражение, которое было у него на лице до того.

– Новая работа, – сказал он, покачивая головой, будто разделяя со мной этот опыт.

– Ага, – ответил я, не зная, что еще можно сказать.

Я посмотрел на свой стол. Металлические коробки входящих и исходящих были обе заполнены, а рядом с ними лежала подборка книг: «Тезаурус» Роджета, «Новый университетский словарь» Уэбстера, «Творческое написание технических инструкций», «Словарь компьютерной терминологии».

Технические инструкции? Компьютерная терминология? Я уже чувствовал себя самозванцем, хотя еще официально работу не начал. Я же ничего об этом не знаю!

Я еще не знал точно, в чем мои обязанности. Лиза дала мне должностную инструкцию на одну страничку, но там все было так же неясно и расплывчато, как и в той, что дали мне на интервью. Общая идея того, что от меня требуется, у меня была, но какие конкретные задания я должен выполнять, точные требования к моей должности мне никто не сообщил, и я был растерян. Я хотел было спросить об этом у Дерека – в конце концов он должен был показать мне, «что и как», – но, когда я посмотрел в его сторону, он подчеркнуто внимательно и сосредоточенно разглядывал лежащий перед ним напечатанный лист, и я понял, что со мной говорить он не хочет.

Следуя его примеру, я вынул пачку бумаг из коробки входящих и начал разбирать их по одной. Я понятия не имел, на что смотрю, но это, кажется, не имело значения. Дерек ничего мне не говорил, и я продолжал просматривать страницу за страницей, притворяясь, будто знаю, что делаю.

Примерно через час телефон на моем столе дважды прогудел, хотя мне казалось, что прошло уже пять часов.

– Это мистер Стюарт, – произнес Дерек свои первые слова после загадочных «Новая работа». – Нажмите звездочку и семь.

Я снял трубку, нажал кнопку со звездочкой и потом с семеркой.

– Да?

– Нет. – Голос Стюарта звучал напористо и недовольно. – Когда вы отвечаете на звонок, вы говорите: «Межофисные процедуры и документация фазы два. У телефона Боб Джонс».

– Извините, – ответил я. – Мне этого не сказали.

– Теперь вам сказали. Я бы не хотел еще когда-нибудь услышать от вас по телефону неверный ответ.

– Извините, – повторил я.

– Может быть, я забыл вам сообщить, – сказал Стюарт, – но вам полагаются в день два пятнадцатиминутных перерыва и час на ленч. Перерывы можно делать в десять утром и в три часа днем. Ленч с двенадцати до часу. Перерывы можно проводить на рабочем месте либо в комнате отдыха четвертого этажа. На ленч вы можете выходить из здания и отправляться куда угодно, лишь бы вы в час уже были на рабочем месте.

– О'кей, – сказал я. – Спасибо.

Трубка щелкнула мне в ухо, и я в страхе посмотрел вниз. Я вертел в пальцах телефонный провод и, подумал я, мог случайно разорвать соединение. Но я увидел, что моя рука достаточно далеко от аппарата, и тогда я сообразил, что Стюарт просто повесил трубку без предупреждения.

Я положил трубку на место и поднял глаза на Дерека:

– Где тут комната отдыха?

– В конце коридора направо, – ответил он, не отрываясь от бумаг.

Комната отдыха оказалась не больше гостиной в нашей квартире. У стены стоял холодильник и автомат с прохладительными напитками, у другой стены – потрепанный диван, посреди комнаты – два разных обеденных стола. В комнате пахло старыми дамами, лежалым бельем и назойливыми духами. Под этим угадывался более слабый фон застоявшегося запаха – то ли завтраки из холодильника, то ли человеческое тело.

Вокруг ближайшего стола сидели три старухи, одетые в слишком яркие цветастые блузки и брючные костюмы, которые были в моде тридцать лет назад. Одна из них, с волосами, окрашенными существенно сильнее, чем следовало бы, поклевывала печенье, глядя в пространство; две другие потягивали кофе, лениво перелистывая изрядно засаленный номер «Редбука». Все они молчали. Когда я вошел в комнату, они еле обернулись на звук шагов.

За каким чертом я сюда притащился? Вдруг я пожалел, что не оставил за собой подработку у «Зирса» для страховки. Тогда я мог бы плюнуть на эту работу. Мы оба подрабатывали и жили бедно, но как-то перебивались, и знал бы я, как оно выйдет, я бы послал это место подальше и ждал бы другого.

Но теперь я был в ловушке, пока не смогу найти что-нибудь взамен.

Я поклялся про себя начать снова рассылать резюме, как только смогу.

«Кока» стоила пятьдесят центов. У меня с собой было три четвертака, и я бросил два из них в автомат и нажал кнопку. Выкатилась банка шаста-колы. «Шаста»? На автомате красовалась эмблема кока-колы.

Не следует удивляться.

Когда я вернулся, Стюарт сидел на моем стуле. Он повернулся вместе со стулом ко мне, когда я вошел.

– Где вы были? – спросил он.

Я посмотрел на часы над ящиками с папками. Меня не было меньше десяти минут.

– На перерыве, – ответил я.

Он покачал головой:

– А вы не из этих?

Я не понял, о чем он говорит.

– По закону вам полагается перерыв, – объяснил он. – Но не злоупотребляйте этим правом.

Я хотел ответить, хотел напомнить, что это он мне позвонил и напомнил о пятнадцатиминутном перерыве, а меня не было всего семь или восемь минут, но я не решился. И просто кивнул:

– О'кей.

– Ладно, с этим все.

Я ждал. Он не встал с моего стула, а откинулся на спинку и посмотрел на пачку бумаг у себя в руке. Я неуклюже стоял перед собственным столом.

– Первого января, – произнес он, – «Отомейтед интерфейс» выйдет на рынок с новым программным пакетом под названием PayPer. Это интегрированная информационная система расчета зарплаты и учета кадров, которая даст пользователям возможность одновременно вести личные дела персонала и рассчитывать зарплату, а также рассчитывать налоги федеральные и местные, учитывая также продналоги и постналоги гибких корпоративных программ. Я хочу, чтобы вы составили описание этого продукта для пресс-релиза, который я готовлю.

Хотя я чувствовал, что повисаю в воздухе, я кивнул с таким видом, который, как я надеялся, выражал уверенность и компетентность.

– Я вам оставлю этот обзор, чтобы вы посмотрели. – Он наклонился, положил пачку бумаг на мой стол и встал. – Не думаю, что у вас будут трудности, но если что, просто мне позвоните. Описание можете отдать сегодня перед уходом или даже завтра утром, если хотите. Так что времени на работу у вас более чем достаточно.

Я снова кивнул, прижимаясь к стенке, чтобы его пропустить, когда он шел мимо стола.

Потом я сел и посмотрел на оставленные им бумаги. Я так и не понял, чего он хочет. Описание? Что это значит? Никаких стилистических указаний мне не дали, образцов прежних пресс-релизов компании тоже у меня не было, мне не было сказано: вот этого мы хотим, а вот этого мы не хотим. Не был указан объем или число строк. Я был предоставлен сам себе, и я понял, что это – первое мое испытание на новой работе, и что лучше бы мне его выдержать.

Когда я взглянул на Дерека, он улыбался. На этот раз по-настоящему.

Улыбка его мне не понравилась.

Я понял, что Стюарт пишет пресс-релиз, и что я должен написать для него краткое описание этой самой системы PayPer, чтобы он его туда включил. Я прочел информацию, которую он мне оставил, – это в основном было подробное описание PayPer, написанное с технической точки зрения, и решил, что моя работа – упростить его и перефразировать.

Я не заметил, как настало двенадцать, и Дерек стал откладывать бумаги и собираться на ленч. В коридоре за офисом я увидел, что проходящие тащат бумажные пакеты с ленчем или вертят ключи, направляясь к лифту. Идти на ленч с Дереком я не хотел, и потому подождал, пока он уйдет, дал ему еще несколько минут форы и только потом вышел к лифту.

Ленча я с собой не принес, и не особенно хотелось мне час шататься по всему зданию, и потому я спустился на лифте на первый этаж и пошел к своей машине. По дороге я заметил закусочную «Тако белл» и решил поесть там.

Очевидно, многие из «Отомейтед интерфейс» и других ближайших корпораций додумались до той же идеи, поэтому в «Тако белл» народу было полно. Мне пришлось ждать полчаса, пока я смог заказать себе еду, и есть пришлось в машине, потому что свободных столов не было. Когда я кончил есть, вернулся к работе и нашел место для парковки, я уже знал, что мой час кончается.

Отныне, решил я, буду приносить ленч с собой.

На стоянке я увидел, как Лиза идет от своей машины, и помахал ей рукой. Она посмотрела пустым взглядом и отвернулась. Слишком поздно я понял, что ее спектакль в отделе кадров именно этим и был – спектаклем. Она вовсе и не заигрывала. Конечно, она точно так же улыбалась каждому, и точно так же касалась каждого рукой.

Я вернулся к себе в офис, ощущая себя покаранным и униженным.

Описание я закончил к двум, но нужно было убить еще три часа, так что я потратил это время на отделку его до совершенства. Потом перепечатал его на пишущей машинке, которая стояла рядом со столом, и в четыре тридцать отнес его Стюарту. Он ничего не сказал, читая его, и на его лице тоже ничего нельзя было прочесть. Он не сказал, что это блестяще, и не сказал, что это дерьмо, потому я решил, что оно вполне приемлемо. Он сунул страничку в ящик.

– В следующий раз, – сказал он, – я хочу, чтобы вы писали на компьютере, тогда можно будет редактировать вашу работу. Я собираюсь сказать, чтобы машинку из вашего офиса забрали.

Я не был так хорошо знаком с текстовыми процессорами, но в колледже имел практику работы с одним из них и был вполне уверен, что легко справлюсь. Поэтому я кивнул.

– Я бы так и сделал и на этот раз, – сказал я, – но мне никто не сказал, где стоит компьютер.

Он поднял на меня глаза.

– Иногда следует самому проявлять инициативу.

Я кивнул и ничего не сказал.

Когда я вернулся домой, Джейн готовила спагетти на обед, а я снял пиджак и галстук, бросил их на спинку дивана и пошел на кухню. Странно было вернуться домой вот так. В квартире было тепло, и стоял запах готовящейся еды, по телевизору шли местные новости, и хотя они были довольно рутинными, я не сразу врубился, потому что к моему приходу они уже какое-то время шли. Меня не было дома, когда Джейн закрывала окна от вечерней прохлады, меня не было дома, когда она включила телевизор, чтобы смотреть Донахью, меня не было дома, когда она начала готовить обед, и теперь я был здесь как посторонний, как незнакомец. Наверное, я привык к тому, как было раньше, когда я подрабатывал полдня и добрую часть дневного времени торчал дома, и изменение привычного распорядка дня выбило меня из колеи сильнее, чем я ожидал.

Я вошел в кухню, и Джейн повернулась ко мне с улыбкой, все еще помешивая спагетти.

– Как оно было? – спросила она. Она не спросила: «Как прошел день, милый?», но намерение у нее было именно такое, и почему-то это мне не понравилось. Слишком оно было как... «Оззи и Гарриэт», как мыльная опера. Я пожал плечами и ответил: «О'кей». Я хотел рассказать о Лизе, о Бэнксе и Стюарте, о Дереке, о своем мерзком офисе и мерзкой комнате отдыха и мерзкой работе, но вопрос ее почему-то сбил меня с мыслей, и я просто сидел молча, глядя через кухонную дверь на телевизор в гостиной.

Я открыл шлюзы потом, за обедом, рассказал ей все, извинился за то, что раньше молчал. Я не знал, чего это я решил на нее сорваться – такого за мной раньше никогда не водилось, – но она поняла меня с полуслова.

– Первый день всегда самый худший, – сказала она, собирая тарелки и относя их в раковину.

Я закрыл крышку банки с пармезаном.

– Надеюсь, что так.

Она вернулась к столу, опустила руку вниз и чуть сдавила мой пенис.

– Не волнуйся, я тебя потом развеселю.

После обеда мы посмотрели телевизор – нашу обычную понедельничную подборку грубоватых комедий, но потом я сказал, что мне нужно сегодня лечь пораньше, чтобы в шесть проснуться на работу, и мы пошли в спальню в десять вместо обычных одиннадцати.

– Пойдешь со мной в душ? – спросила она, когда я сел на кровать.

Я покачал головой.

– Не в настроении.

– Слишком устал?

Я улыбнулся.

– Ага, – сказал я. – Слишком устал.

В нашем лексиконе «слишком устал» было эвфемизмом для орального секса. Он возник почти сразу, когда мы переехали в одну квартиру. Как-то вечером Джейн захотелось любви, но я не был уверен, что к этому готов, и потому сказал ей, что слишком устал. Потом я закрыл глаза и тут же ощутил ее рот, открытый и готовый к делу. Это было чудесно, и с тех пор фраза «слишком устал» приобрела для нас новое значение. Джейн быстро меня поцеловала:

– Ладно, тогда я сейчас вернусь.

Я разделся и заполз в кровать. Я был возбужден, и у меня уже возникла эрекция, но я на самом деле устал, а потому лег на спину и закрыл глаза, слушая, как шумит вода в ванной. Когда Джейн вылезла из душа, я уже спал мертвым сном.

<p>Глава 3</p>

Помощник координатора по межофисным процедурам и документации фазы два.

Несмотря на то, что подразумевало это довольно претенциозное наименование, это оказалось не намного больше, чем знаменитая должность клерка. Я печатал записки, которые надо было напечатать, вычитывал инструкции на предмет опечаток и вообще делал работу, которую координатор по межофисным процедурам и документации фазы два не хотел давать секретарше, а сам тоже не хотел делать.

Либо первое задание было исключением из правил, либо я его так жалко провалил, что Стюарт не хотел снова рисковать, давая мне настоящую работу.

Спрашивать я боялся.

Первые дни я пытался поговорить с Дереком, каждое утро здороваясь и каждый вечер прощаясь, иногда пытаясь завязать разговор и в другое время дня. Но все мои усилия наталкивались на то жекаменное молчание, и вскоре я бросил. Технически мы были всего лишь коллегами по офису, но наши отношения были еще более безличными. У нас было общее рабочее место – и только.

Точка.

Угнетало меня то, что это был не только Дерек. Мне казалось, что никто не хочет со мной разговаривать. Почему – я не понимал. Я был новичком, никто меня не знал, и я, стараясь познакомиться с товарищами по работе, кивал, махал руками, проходя по коридору, говорил «привет», «доброе утро», «как жизнь?» но чаще всего я встречал пустые взгляды, и на мои приветствия не отвечали. Иногда бывало, что кто-нибудь помашет в ответ, слегка улыбнется или скажет «привет», но это были исключения, а не правила, и исключения чертовски редкие.

Среди программистов мое присутствие едва терпели. Мне не нужно было взаимодействовать с ними постоянно, но несколько раз за свои первые дни мне приходилось заходить к ним в загон – либо занести экземпляры служебных записок, либо забрать бумаги на вычитку, и они явно выражали мне свое презрение, либо не замечая меня, либо обращаясь со мной так, будто я невольник – безличный бесчувственный автомат, который только выполняет свои профессиональные обязанности.

Довольно часто я встречал кого-нибудь из них в комнате отдыха и пытался сломать лед и создать какие-то личные отношения, но все мои попытки неуклонно проваливались. Дважды я заговаривал со Стейси Керрин – блондинкой, и из того, что она сказала и чего не сказала, я вывел, что моего предшественника в отделе любили. Он явно поддерживал дружбу с программистами и вне работы. Она говорила о нем с теплотой, как о равном.

Но я – я был, несомненно, гражданином второго сорта.

Я хотел чувствовать себя выше этих людей – и должен был так себя чувствовать; они же все были зануды узколобые, зашоренные дубины все до одного – но в их присутствии я чувствовал себя не в своей тарелке и даже слегка их побаивался. В реальном мире они могли быть и неудачниками, но в своем мире они были нормальными, а я – отверженным.

Большинство перерывов я стал проводить у себя за столом, в одиночестве.

В пятницу Стюарт дал мне задание выправить грамматику в старой главе отдельского руководства по стандартам, и я битый час провел, пытаясь выровнять бумагу в принтере. Мне полагалось закончить эту работу до полудня, но пришлось ждать, пока будут отпечатаны все страницы.

Когда я отксерил всю главу, положил экземпляр на стол Стюарту и смог наконец выйти, уже была половина первого.

Два «БМВ», которые стояли утром по бокам моей машины, уехали, и выехать со стоянки было легко. В «бьюике» почти кончился бензин, а между зданием корпорации и фривеем заправок не было, и потому я решил поехать в другую сторону. Я решил, что где-нибудь на перекрестке попадутся «Шелл» или «Тексако».

И через десять минут я уже безнадежно заблудился.

Мне никогда еще не приходилось ездить по Ирвайну. Я проезжал его по дороге в Сан-Диего, по дороге к морю мой путь зацеплял его краем, но внутри него я никогда не был. Города я не знал, и, направляясь к югу по Эмери, я невольно был захвачен его монохромной одинаковостью. Я проезжал милю за милей, не встречая ни магазина, ни заправки, ни торгового центра любого рода. Только ряд за рядом одинаковые коричневатые двухэтажные дома за бесконечными красноватыми кирпичными стенами. Проехав четыре светофора, я повернул на пятом. Ни одного названия улицы я не узнал, и потому продолжал поворачивать то вправо, то влево в надежде найти заправку или хотя бы магазинчик, где мне покажут дорогу на заправку, но всюду была все та же кирпичная стена по обеим сторонам улицы. Как город-лабиринт из научно-фантастической книжки, и я уже начинал беспокоиться, потому что бензомер решительно опустился до отметки "Е". Но беспокойство не захватило меня полностью, и каким-то краем сознания все это казалось мне интересным. Ирвайн был распланированным городом, где учреждения находились в своем районе, жилые дома – в своем, фермы – в своем, и магазины и заправки, очевидно, тоже в своем. Что-то в этом меня привлекало, и хотя я боялся, что у меня кончится бензин, мне здесь почему-то было уютно. Это единообразие лабиринта улиц и домов меня заманивало и чем-то заинтересовывало.

Наконец я нашел «Арко», замаскированную под обычный угловой дом с той жекирпичной стеной; я заправился и спросил, как выехать на Эмери. Это оказалось неожиданно просто – я заехал не так далеко, как думал. Поблагодарив за указания, я уехал.

После своей увеселительной прогулки мне стало почему-то легче.

Я пообещал сам себе посвятить время своих перерывов исследованию Ирвайна.

* * *

Тащились дни.

Работа была отупляюще скучна, и еще более скучна от сознания, что она абсолютно бесполезна. Насколько я мог понять, компания «Отомейтед интерфейс» обошлась бы без меня легко. Корпорация вообще могла бы сократить мою должность, и никто бы этого не заметил.

Как-то вечером за ужином я сообщил это Джейн, и она попыталась мне объяснить, что, если разобраться как следует, почти все работы бесполезны.

– Есть же люди, которые работают на все эти компании, выпускающие дезодорант для ног или магниты, которые похожи на бутерброды и печенье? На самом деле эта ерунда никому не нужна, и значит, никому не нужна работа этих людей.

– Да, но ведь их покупают. Людям это зачем-то нужно.

– И компьютерные штуки людям тоже нужны.

– Но я же даже не делаю эти компьютерные штуки. Я не проектирую, не выпускаю, не продаю...

– В каждой компании есть люди на такой работе, как твоя.

– От этого она не становится лучше.

Джейн подняла на меня глаза.

– Так чего же ты хочешь? Отправиться в Африку и кормить голодающих детей? Мне кажется, что это не про тебя.

– Я же не говорю, что...

– А что же ты говоришь?

Я сменил тему. Мне не удавалось сформулировать, что я хочу сказать. Я ощущал себя бесполезным и ненужным – виноватым, можно сказать, – каждый раз принимая чек за работу, когда на самом деле я ничего не сделал. Это было странное чувство и уж точно не такое, чтобы можно было объяснить Джейн, но оно меня угнетало, и не обращать на него внимания я не мог.

Хоть я и не любил свою работу, не настолько я ее и ненавидел, чтобы бросить. В глубине сознания теплилась мысль, что это временно, просто чтобы продержаться, пока я найду работу, которую хочу по-настоящему. Я говорил себе, что это переходная фаза между колледжем и моей настоящей работой.

Но я понятия не имел, какой моя «настоящая» работа должна быть.

Чему я быстро научился – это тому, что в большой корпорации столько же времени проводится за фактической работой, сколько и за созданием ее видимости. Недельный пакет заданий, которые я получал по понедельникам, я мог легко выполнить к среде, но это в кино и в телевизоре работники с энтузиазмом выполняют задание в рекордное время и с энтузиазмом просят еще работы, производя впечатление на вышестоящих и продвигаясь вверх по иерархии корпораций, прыгая через ступеньку. Мне сразу дали понять, что такая инициатива в реальной жизни не только не поощряется, но решительно не приветствуется. Каждый человек в иерархии компании прежде всего защищал свою задницу. Каждый из них за многие годы выработал для себя удобное соотношение объемов работы и безделья, и если бы я вдруг стал печь документацию, как блины, это изменило бы кривую продуктивности компании и заставило бы их собственные показатели выглядеть не очень хорошо. От меня ожидалось, что моя производительность будет на долю миллиметра лучше, чем у моего предшественника. Точка. Мне полагалось вжиться в заранее приготовленную для меня нишу и придерживаться ее границ. Принцип Питера в действии.

То есть у меня оказалась чертова уйма времени, которое надо было куда-то девать.

Я быстро научился брать пример с окружающих и открыл много способов симуляции усердной работы. Когда Стюарт или Бэнкс останавливались у моего офиса посмотреть, чем я занимаюсь, их встречал шелест бумаг, разбор папок на столе, пулеметный треск перебираемых папок в ящиках. Не знаю, замечал ли мои представления Дерек, но если да, он ничего не говорил. Я подозревал, что он делает то же самое, поскольку он вдруг становился куда более занят, если его начальник или руководитель отдела вдруг входил в офис.

Мне не хватало обстановки колледжа, и я много времени проводил, думая о ней. Там было весело, и хотя всего полгода прошло, как я получил диплом, эта жизнь ушла за миллион миль от меня. Мне не хватало общества людей моего возраста, не хватало просто безделья и бесцельных шатаний. Я вспомнил, как ходил с Крейгом Миллером в «Эрогенную зону» – лавку игрушек для взрослых в ряду сомнительных лавчонок рядом с кампусом. В то время мы ездили с ним в одной машине, и Крейг предложил остановиться у этой лавки. Я там никогда не бывал, мне было любопытно, и я согласился. Мы заехали на стоянку и вошли в магазин, позвонив в колокольчик над дверью. Три продавца и несколько покупателей обернулись к нам. «Крейг!» – воскликнули они в унисон. Это мне напомнило телепередачу «Привет!», когда все содержатели баров орут «Норм!», и я не мог удержаться от смеха. Крейг застенчиво улыбнулся, и я помню, как подумал словами песни насчет того, как хорошо там, где все тебя знают по имени.

В «Отомейтед интерфейс» никто меня по имени не знал.

Я до сих пор не понимал толком, почему меня взяли на работу, поскольку и Стюарт, и Бэнкс явно меня презирали. Может быть, я шел по какой-то квоте? Подходил по критерию возраста или этнической принадлежности? Понятия не имел. Я только знал, что если бы это зависело от Бэнкса и Стюарта, не видать бы мне этой работы.

Теда Бэнкса я видал редко, но когда он время от времени обходил отдел, он был со мной груб и излишне колюч. Без всякого повода он делал уничижительные комментарии по поводу моей прически, галстуков, осанки – всего, что приходило ему на ум. Я не представлял себе, зачем ему это надо, но старался не обращать внимания.

Не обращать внимания на Рона Стюарта было труднее. Он в своей неприязни не был так очевидно груб, как Бэнкс, наружно он даже был со мной вежлив. Но было в нем что-то такое, что гладило меня против шерсти. Когда он говорил, всегда в его голосе слышалась нотка снисхождения. Его слова были достаточно приятны, но высказывались они так, что не оставалось сомнений, что он куда как превосходит меня по интеллекту и положению и вообще делает мне одолжение, разговаривая со мной.

И самое противное было то, что, разговаривая с ним, я не мог избавиться от ощущения, что он действительноменя превосходит, что он более интеллектуален, более интересен, более утончен, более – все на свете. Слова, которыми он изъяснялся, были дружелюбными словами, которыми обращаются к равному, но отношение за ними, тонко скрытое в подтекстах, говорило совсем о другом, и я заметил, что веду себя несколько сервильно, как почтительная мелкая сошка перед самодовольным начальником, и ненавидел себя за это, но сделать ничего не мог.

Я стал думать, нет ли у меня паранойи. Может быть, Бэнкс и Стюарт так вообще с каждым обращаются.

Нет. Бэнкс шутил с программистами, был вежлив с секретаршей и стенографистками. Стюарт был дружелюбен со всеми прочими своими подчиненными. Он даже позволял себе небольшой треп с Дереком.

Я был единственным объектом их враждебности.

Прошел примерно месяц, как меня взяли на работу. Однажды Стюарт и Бэнкс остановились в коридоре возле моего офиса. Они говорили громко, будто хотели, чтобы я их наверняка услышал.

Я услышал:

Бэнкс: Как он работает?

Стюарт: Не командный игрок. Не знаю, сможет ли он вообще вработаться в наш ритм.

Бэнкс: У нас для лодырей места нет.

Моя первая аттестация ожидалась не раньше, чем через два месяца. Они просто меня провоцировали, и я это знал, но все равно разозлился и не мог оставить подобные обвинения без ответа. Я встал, обошел вокруг стола и вышел в коридор твердым шагом.

– К вашему сведению, – объявил я, глядя им в глаза, – я выполняю все задания, которые мне дают, и выполняю их вовремя.

Стюарт посмотрел на меня с улыбкой.

– Это прекрасно, Джонс.

– Я слышал, что вы обо мне говорили...

Тут и Бэнкс улыбнулся – снисходительно, весь простодушие.

– Мы о вас не говорили, Джонс. Что заставило вас подумать, что мы говорим о вас?

Я уставился на него.

– И почему вы подслушиваете наш частный разговор?

На это у меня ответа не было – ничего такого, что не прозвучало бы как оправдание, и потому я отступил, покраснев, обратно в офис. А Дерек ухмылялся за своим столом.

– Вперед тебе наука.

«Так твою мать! – хотел я ответить. – Чтоб ты сдох, говна нажравшись!»

Но я сделал вид, что его не замечаю, снял колпачок с авторучки и молча вернулся к работе.

В этот вечер, когда я вернулся домой, Джейн заявила, что хочет куда-нибудь пойти, что-нибудь сделать. Мы не выходили из дому с тех пор, как я получил работу, и Джейн стала тяготиться домом не на шутку. Честно говоря, я тоже, и мы решили, что неплохо будет куда-нибудь съездить.

И мы поехали в Бальбоа и поужинали в «Краб кукере», заказали по миске похлебки из моллюсков и съели их на скамейке возле ресторана, наблюдая за прохожими и отпуская замечания. Потом мы проехали по полуострову до пирса через Зону развлечений и припарковались на маленькой стоянке возле самого пирса. Это всегда было «наше» место. Здесь прошло много наших свиданий в дни нашей бедности, сюда я привез Джейн, когда мы в первый раз выехали из дому, сюда мы потом приезжали на автомобиле. За первые два года наших отношений, когда мы не могли позволить себе даже сходить в кино, мы приезжали сюда: шли через Зону развлечений, покупали всякую мелочь в прибрежных лавочках, смотрели, как резвятся ребятишки на аттракционах, смотрели на лодки в заливе, съедали по гамбургеру у конца пирса.

Потом, когда люди уже расходились и лавки закрывались, мы обычно предавались любви на заднем сиденье моего «бьюика».

Теперь было непривычно идти через Зону развлечений. Впервые мы могли позволить себе купить футболку, если бы захотели. Мы могли поиграть на автоматах. Но по привычке мы ничего этого не делали. Мы шли, взявшись за руки, мимо кучки панков в кожаных куртках, прислонившихся к ограде поломанного колеса смеха, мимо будки, где продавали билеты на ночной круиз по заливу. Воздух был наполнен запахом дешевой еды – гамбургеров, пиццы, картофельных чипсов – а за ними фоном угадывался рыбный запах моря.

Мы зашли в лавку ракушек, и Джейн решила, что хочет раковину морского ежа, и я ей такую купил. Потом мы поехали на пароме на остров Бальбоа, не спеша обошли его по периметру за час, купили в киоске с мороженым замороженных бананов и поехали обратно.

Возвращаясь на автостоянку у пирса, мы услышали музыку и увидели группу отлично упакованных яппи на тротуаре перед небольшим клубом. Неоновая вывеска между открытой дверью и затемненным окном гласила: КАФЕ СТУДИО, а на написанной от руки афиши у дверей висело объявление: СЕГОДНЯ: СЭНДИ ОУЭН. Мы остановились послушать. Музыка была интересной: джазовый саксофон, то горячечный, то гладко-прохладный на фоне парящей вибрации фортепиано – и это было не похоже ни на что, мною слышанное. Общий эффект был гипнотизирующий, и мы стояли на тротуаре минут десять и слушали, пока напор толпы на заставил нас пойти дальше.

Вместо того чтобы вернуться к машине, мы пошли по уходящему вверх тротуару на пирс. «Руби» виднелся квадратиком света на фоне темного океана, а пирс был усыпан рыбаками и испещрен парочками. Мы миновали группу темноволосых, темнокожих и в темных одеждах школьниц, говорящих по-испански, старика на полинялой деревянной скамейке. Музыка следовала за нами, наплывая и уплывая вместе с бризом, и почему-то мы будто были не в округе Орандж. Казалось, что мы в каком-то другом, лучшем месте, в киноверсии Южной Калифорнии, где воздух чист и люди хороши и все чудесно.

«Руби» был загружен под завязку, толпа желающих поесть кучковалась возле небольшого здания, внутри у хромированных столиков обедали люди. Мы с Джейн обошли ресторан вокруг и нашли себе место между двумя рыбаками. Океан был черен, ночь темнее и глубже, чем на суше, и я глядел во тьму, видя только качающийся огонь лодки на воде. Я обнял Джейн рукой за плечи и обернулся к берегу, опираясь спиной на металлические перила. Над Ньюпортом небо отсвечивало оранжевым – купол иллюминации от зданий и машин, отодвигавший ночь. Издалека доносился приглушенный шум прибоя.

В фильме «Воспоминания о звездной пыли» есть сцена, где Вуди Аллен в воскресенье утром пьет кофе и глядит, как его любовница, Шарлотта Рэмплинг, читает на полу газету. На проигрывателе крутится пластинка Луи Армстронга «Звездная пыль», и Вуди, перекрывая ее голосом, говорит, что сейчас зрелище, звук, запахи – все сошлось вместе, все идеально совпало, и в этот момент, на эти краткие секунды, он счастлив.

Вот так было со мной на пирсе рядом с Джейн.

Счастье.

Мы стояли молча, наслаждаясь этой ночью, просто радуясь, что мы вместе. Вдоль берега открывался вид до Лагуна-Бич.

– А я бы хотела жить у берега, – сказала Джейн. – Люблю, как вода шумит.

– У какого берега?

– Лагуна-Бич.

Я кивнул. Это была мечта курильщика опиума – никто из нас никогда не заработает столько денег, чтобы купить недвижимость у берега в Южной Калифорнии, но к этому можно стремиться.

Джейн задрожала и прижалась ко мне теснее.

– Холодает, – сказал я, обнимая ее за плечи. – Поедем домой?

Она покачала головой.

– Давай еще чуть постоим. Просто так.

– О'кей.

Я притянул ее поближе, обнял покрепче, и мы смотрели в ночь на мигающие огни Лагуна-Бич, манящие нас через воду и тьму.

<p>Глава 4</p>

Мы жили все в той же маленькой квартирке возле колледжа Бри, но я хотел переехать. Теперь мы могли себе это позволить, и мне надоел постоянный парад поддатых цветных ребяток, направляющихся в бар или из бара. Но Джейн сказала, что хотела бы остаться. Ей нравилась наша квартирка, и она была для нее удобна, потому что была близко и от кампуса и от детского сада, где Джейн работала.

– Кроме того, – говорила она, – что если у тебя там будет сокращение или еще что-нибудь? Здесь мы это сможем пережить. Я смогу платить аренду, пока ты найдешь новую работу.

Вот тут мне и представился шанс. Я мог прямо сразу сказать ей, что ненавижу эту работу, что это было ошибкой, что я хочу ее бросить и поискать другую.

Но я этого не сделал.

Я ничего не сказал.

Почему – не знаю. Конечно, она не бросилась бы мне на горло. Может быть, она бы попыталась меня отговорить, но в конце концов она бы поняла. Я бы ушел без шума, без скандала, и все было бы тихо и спокойно.

Но я почему-то не мог. У меня не было этических предубеждений против ухода, не было верности каким-то абстрактным идеалам, но, как бы ни презирал я свою работу, как бы ни казалась мне неквалифицированной моя должность, как бы ни было мне неуютно среди своих коллег, я не мог стряхнуть с себя ощущение, что мне это полагаетсяделать, что я долженработать на «Отомейтед интерфейс».

И я не сказал ничего.

Мамочка Джейн нагрянула к нам в воскресенье утром, и я притворился, что занят, спрятавшись в спальне и возясь с поломанной швейной машиной, которую отдала Джейн одна из ее подруг. Мамочку Джейн я никогда особо не любил, и это чувство было взаимно. Мы ее не видели с тех самых пор, как я получил работу, хотя Джейн ей об этом и сказала, и она прикинулась, что этому рада, но я подозреваю, что втайне она досадовала на исчезновение лишнего повода критиковать меня и доставать этим Джейн.

Джорджия – или Джордж, как она любила, чтобы ее называли, – была представителем вымирающей породы, одной из последних «мамаш-мартини», суровых и сурово пьющих женщин, которые доминировали в пригородах времен моего детства, женщин с хриплыми голосами, которые всегда подбирали себе мужские клички:

Джимми, Джерри, Уилли, Фил. Меня слегка пугало, что у Джейн такая мать, потому что я всегда считал, что по виду матери можно определить, что получится из дочери. И должен сознаться, что кое-что от Джордж я в Джейн подмечал. Но в ней не было жесткости. Она была мягче, добрее, симпатичнее своей матери, и разница между ними была достаточно заметной, чтобы понять: история не повторится.

Я старался шуметь посильнее, возясь со швейной машинкой, чтобы заглушить слова, которые мне не хотелось слышать, но в промежутках между стуком и скрежетом напильника до меня доносился из кухни хриплый от алкоголя голос Джордж: «...он по-прежнему никто...» и «...бесхребетное ничтожество...», «... неудачник...»

Я не выходил из спальни, пока она не ушла.

– Маму очень обрадовала твоя новая работа, – сказала Джейн, беря меня за руку.

– Ага, – кивнул я. – Я слышал.

Она посмотрела мне в глаза и улыбнулась:

– Зато я рада.

Я поцеловал ее.

– Этого мне достаточно.

* * *

На работе самодовольная снисходительность Стюарта уступила место более прямому презрению. Что-то переменилось. Что – я не знал. То ли я что-то сделал, что вывело его из себя, то ли у него в личных делах что-то случилось, но его отношение ко мне стало заметно другим. Внешняя вежливость исчезла, и осталась только неприкрытая враждебность.

Он перестал меня вызывать к себе по понедельникам на выдачу недельного задания, а просто оставлял работу на моем столе с запиской, что я должен сделать. Часто эти записки были неполны или загадочно туманны, и хотя обычно я мог догадаться о сути задания, иногда у меня понятия не было, чего жеон вообще хочет.

Однажды утром я нашел у себя на столе пачку древних компьютерных руководств. Насколько я мог понять, в этих руководствах описывалось, как использовать клавиатуры и терминалы того типа, которого в «Отомейтед интерфейс» не было. Приклеенная записка Стюарта гласила только: «Пересмотреть».

Я понятия не имел, что именно я должен пересматривать, и поэтому я взял верхнее руководство из пачки вместе с приклеенной запиской и отнес в офис Стюарта. Его там не было, но я слышал его голос, и нашел его за разговором с Альбертом Коннором, одним из программистов. Речь шла о боевике, который он смотрел в выходные. Я стоял и ждал. Коннор все время на меня поглядывал, явно пытаясь намекнуть Стюарту, что я его жду, но Стюарт продолжал пересказывать фильм медленно и подробно, намеренно игнорируя мое присутствие.

Наконец я прокашлялся. Это был тихий звук, вежливый, неназойливый, спокойный, но мой начальник резко повернулся ко мне, будто я проорал ругательство.

– Вы когда-нибудь перестанете меня перебивать, когда я говорю? Черт побери, вы разве не видите, что я занят?

Я отступил на шаг.

– Мне только нужно было...

– Вам нужно заткнуться. Я устал от вас, Джонс. Устал от вашей бестолковости. Ваш испытательный срок еще не закончен, не забывайте. Вас можно выставить без объяснения причин. – Он вперился в меня злобным взглядом. – Вам понятно?

Мне было понятно, что он говорит. Но еще мне было понятно, что он блефует. Ни он, ни Бэнкс не имели надо мной такой власти, как хотели изобразить. Иначе меня бы уволили уже давно. Или, скорее всего, вообще бы не взяли на работу. За ниточки дергал кто-то другой, повыше их. Они могли рвать и метать, но когда ниточки дергались, они ничего не могли поделать.

Может быть, поэтому Стюарт так на меня последнее время взъелся.

Я стоял на своем.

– Я только хотел узнать, что я должен пересмотреть. Из записки это не ясно.

– Вы. Должны. Пересмотреть. Эти. Руководства.

Стюарт говорил медленно и сердито, отделяя каждое слово.

Коннор смотрел на нас. Даже его удивил взрыв Стюарта.

– Какую часть этих руководств? – спросил я.

– Все. Если бы вы дали себе труд просмотреть книги, которые я оставил у вас на столе, вы бы заметили, что эти аппаратные системы у нас больше не применяются. Я хочу, чтобы вы пересмотрели инструкции для операторов таким образом, чтобы они соответствовали нашим теперешним системам.

– Как я должен это сделать? – спросил я.

Он вперился в меня взглядом:

– Вы спрашиваете меня, как вам делать вашу работу?

Коннору становилось все более неудобно, и он мне кивнул:

– Я вам покажу, – предложил он.

Стюарт оглядел программиста ледяным взглядом, но ничего не сказал.

Я вошел за Коннором в его ячейку. Работа оказалась легче, чем я думал. Коннор просто дал мне пачку руководств, которые пришли с теми компьютерами, что недавно были куплены «Отомейтед интерфейс». Он велел мне их отксерить, поместить в сшиватели и распространить по отделам компании.

– То есть вы хотите сказать, что я просто должен заменить старые книги новыми?

– Именно так.

– Почему же тогда мистер Стюарт велел мне пересмотретьэти руководства?

– Это у него фигура речи. – Программист постучал по обложке верхнего руководства пачки, которую он мне дал. – Только обязательно верните мне их, когда закончите, – они мне нужны. Список распределения вы найдете где-то у себя в столе – там сказано, в какой отдел сколько экземпляров. У Гейба всегда был список распределения со всеми текущими изменениями.

Гейб. Мой предшественник. Он был не только дружелюбен и популярен, он еще был хорошо организованным и умелым работником.

– Спасибо, – сказал я Коннору.

– Всегда пожалуйста.

Я облизал губы. Впервые у меня был нормальный контакт с товарищем по работе, и больше всего на свете я хотел бы его продолжить. Я хотел бы построить что-то на этом хрупком фундаменте, завязать какие-то отношения с Коннором. Но я не знал, как. Я мог попробовать продолжить разговор, может быть. Я мог бы спросить его, над чем он работает. Я мог попытаться начать разговор о чем-нибудь, к работе не относящемся.

Но я этого не сделал.

Он отвернулся к своему терминалу, а я пошел к себе в офис.

Позже я увидел Коннора во время перерыва у автомата с кока-колой, и я ему улыбнулся и помахал рукой, но он не заметил меня, отвернулся, и я, озадаченный, быстро выпил свою баночку и ушел.

Во время ленча я видел, как Коннор уходит с Пэм Грин. Они меня не видели, и я стоял и смотрел, как они уехали на лифте вниз. Я стал бояться времени ленча, начав осознавать тот факт, что я всегда ем его один. Я бы предпочел работать восемь часов подряд и уходить на час раньше вообще без ленча. Мне не нужны были эти шестьдесят минут каждый день, чтобы вновь убеждаться, как относятся ко мне товарищи по работе. И без того сама работа меня достаточно угнетала.

Что угнетало меня еще больше, так это тот факт, что все – все без исключения – ходили на ленч с кем-то. Даже такой, как Дерек, которого, насколько я мог судить, почти никто не переваривал, тоже ходил на ленч с одним типом с четвертого этажа, приземистым и похожим на жабу. Только я был один. Секретарши, которые мило общались со мной в рабочие часы, вежливо прощались и делали мне ручкой, уходя на ленч, даже не позаботившись спросить, не хочу ли я пойти с ними. Они думали, что у меня небось есть с кем пойти на ленч.

Небось не было.

Какова бы ни была причина, меня не замечали, не приглашали, предоставляя самому себе.

Секретарши, я должен признать, обращались со мной лучше всех других. Хоуп, секретарша нашего отдела, например. Она была спокойной, доброжелательной – вечный стереотип общей бабушки, и каждый день она приветствовала меня дружелюбной улыбкой и сердечным: «Привет!» В пятницу она спрашивала меня о планах на уик-энд, по понедельникам – что из этих планов вышло. Каждый вечер, когда я уходил, она говорила мне «до свидания».

Разумеется, точно так же она обращалась с каждым сотрудником отдела. Она разговаривала со всеми, казалось, всех любит, но от этого ее интерес ко мне не становился менее подлинным или меньше для меня значил.

Точно так же и Вирджиния с Лоис, стенографистки, вели себя со мной достойно, в той дружелюбной манере, в которой они отделяли себя от всех сотрудников в нашем отделе.

Или во всем здании.

Охранник в вестибюле по-прежнему меня не замечал, хотя он был весело-фамильярен с каждым входящим в двери «Отомейтед интерфейс».

Я продолжал выдавать Джейн нейтральное описание моих рабочих дней. Я говорил ей о том, как меня злит Стюарт, жаловался на более крупные проблемы, но свои ежедневные трудности, неумение вписаться в круг товарищей по работе, ощущение социального остракизма я хранил при себе.

Этот крест нести мне.

Через неделю после того, как я разослал компьютерные руководства, в мой офис вошел Стюарт, размахивая голубой бумажкой служебной записки. У меня был перерыв, и я читал «Тайме», но Стюарт шлепнул бумагой поверх моей газеты.

– Прочтите! – потребовал он.

Я прочел. Это была записка от главного бухгалтера с просьбой, не можем ли мы прислать еще один экземпляр руководства, поскольку бухгалтерия недавно получила новый компьютерный терминал. Я поднял глаза на Стюарта.

– Ладно, – сказал я. – Сделаю еще одну копию и отошлю им.

– Плохо! – возразил Стюарт. – Начнем с того, что вы должны были им послать нужное число экземпляров.

– У меня был только список рассылки Гейба, – ответил я. – Я не знал, что у них еще один компьютер.

– Это ваша работа – знать. Вы должны были спросить начальников всех отделов, сколько экземпляров им нужно, а не полагаться на устаревший список. Вы напортачили, Джонс.

– Прошу прощения.

– Просите прощения? Это бросает тень на весь отдел! – Он взял записку. – Я покажу это мистеру Бэнксу. Пусть он решает, как следует с вами поступить. Тем временем передайте в бухгалтерию еще одно руководство со всей доступной вам скоростью.

– Сделаю, – ответил я.

– Уж постарайтесь.

Весь дальнейший день пошел под откос.

И дома лучше не стало. Когда я приехал, Джейн готовила гамбургер с овощами и смотрела старый повтор «Армейского госпиталя». Гамбургер с овощами я всегда терпеть не мог, но никогда ей этого не говорил, и это было не то, до чего бы она сама могла догадаться.

Подойдя к телевизору, я переключил канал. «Армейский госпиталь» мне нравился, но я был сдвинут на новостях, и если я приезжал домой вовремя, то любил их смотреть. Я нервничал, если не знал, что делается в мире, какие где катастррфы, но Джейн такие вещи совсем не беспокоили. Даже когда крутили новости, она обращала внимание только на обзор фильмов, и предпочитала смотреть повторы старых фильмов по кабельному.

Это было причиной многих стычек.

Она знала мое положение, знала, что я чувствую, и я не мог подавить мысли, что ее выбор сегодняшней телепрограммы был прямой провокацией, попыткой меня подстегнуть. Обычно, когда я приезжал домой, по телевизору были новости. То, что она не включила их сегодня, мне казалось просто пощечиной.

Я попер на нее:

– Почему новости не включила?

– У меня сегодня был тест, и я устала. Хотела что-нибудь легкое посмотреть, чтобы меня не заставляли думать.

Я понял, что она чувствует, и тут бы мне и бросить это дело, но я еще был заведен от Стюарта; наверное, мне надо было на ком-нибудь это сорвать.

И мы сцепились.

Ссора оказалась нешуточной, чуть до драки не дошло. Потом каждый из нас извинился, говорил, что сожалеет, мы обнялись, поцеловались и помирились. Она ушла в кухню кончать готовить обед, я остался в гостиной смотреть новости. Я сбросил туфли и лег на диван. Потом сообразил: я ей не сказал, что люблю ее. Мы помирились, но я ей не сказал, что люблю ее.

Она тоже не сказала, что любит меня.

Я задумался. Я в самом деле ее любил, и знал, что и она меня любит, но мы этих слов никогда не говорили. То есть вначале говорили, но довольно странно. Я ей сказал, что люблю ее, но не был в тот момент уверен, что говорю то, что думаю. Говорил, но слова эти были банальны и затерты, чуть ли не фальшивы. В первый раз это была скорее надежда, чем признание факта, и до сих пор мои чувства не изменились. Бывали приливы радости или облегчения и какое-то неясное ощущение неловкости, будто я ей солгал и боюсь, что она это обнаружит. Я не знаю, что чувствовала она, но для меня «любовь» было словом переходного периода, вполне приемлемым, чтобы перевести отношения парня и его девчонки в отношение живущих вместе любовников. Оно было обязательным, это слово, хотя и не обязательно правдой.

Когда мы съехались, я перестал его произносить.

И она тоже.

Но мы любили друг друга. Больше, чем раньше. Просто это было... было не так, как мы себе воображали. Мы радовались обществу друг друга, нам было хорошо вместе, но когда я приходил с работы, я не срывал с нее одежду, не бросал на кухонный пол, не имел ее тут же и сразу. И она не встречала меня в одежде из узких трусов и улыбки. Это не был страстный роман, который обещали фильмы, книги, музыка и телевизор. Это было хорошо. Но это не было всепоглощающим и всегда существующим.

Мы даже не предавались дикой страсти после размолвок, как нам бы полагалось.

Хотя этой ночью мы занялись любовью перед сном, и это было отлично. Настолько отлично, что мне захотелось ей сказать, что я ее люблю.

Захотелось.

Но почему-то я этого не сделал.

<p>Глава 5</p>

На работе у меня появились более существенные обязанности. Не знаю почему – то ли успешное выполнение предыдущих заданий показало мою способность справляться с более сложной работой, то ли сверху кто-то сказал, что мне пора впрягаться в воз и отрабатывать зарплату настоящим трудом. Как бы там ни было, а мне доверили написать первый пресс-релиз, потом второй, а потом уже и полный обзор ранее написанного комплекта руководств по какой-то штуке, которая называлась FIS – файловая система инвентарного учета.

Когда я представил первый пресс-релиз – две страницы плагиата, беззастенчиво содранные с его пресс-релизов, Стюарт это никак не откомментировал. В следующем пресс-релизе я попытался уйти от стиля рекламных агентств, представляя достоинства продукта в более объективном, журналистском стиле. Снова без комментариев.

Писать обзор было труднее. Я должен был указать, что умеет FIS и как она работает, при этом не увязнув в путанице технических деталей, и у меня на это ушла почти неделя. Закончив, я сделал копию на ксероксе и отнес ее Стюарту, который велел мне оставить ее у него на столе и освободить его офис от моего присутствия.

Через час он позвонил.

Я снял трубку.

– Документация. У телефона Боб Джонс.

– Джонс, я хочу, чтобы вы кое-что добавили к вашему обзору по FIS. Я сделаю пометки в том экземпляре, который вы мне дали, а вы впечатаете дополнения.

– О'кей, – сказал я.

– Потом я просмотрю его еще раз. Я должен его утвердить перед передачей мистеру Бэнксу.

– Ладно. Я тогда... – начал я.

Телефон щелкнул и отключился.

А я сидел и слушал гудки. «Паразит ты», – подумал я. Потом повесил трубку и посмотрел на оригинал, который лежал у меня на столе. Странно, что Стюарт мне позвонил, чтобы сказать что-нибудь подобное. В этом не было смысла. Если он собрался править мою работу, почему просто не сделать этого и не сказать мне, чтобы я впечатал его правку? Зачем такие песни и танцы? Я знал, что у этого есть причина, но понять ее не мог.

А Дерек смотрел на меня.

– Задницу береги, – сказал он.

По его тону трудно было понять, угроза это или предостережение. Я хотел уточнить у него, но он уже отвернулся и старательно скреб пером по клочку бумаги.

Это было в среду. Когда прошли четверг и пятница, потом понедельник, вторник и еще одна среда, а Стюарт насчет моего обзора молчал глухо, я предпринял поход в его офис.

Он сидел за столом. Дверь была открыта; он читал свежий номер «Компьютер уорлд». Я постучал в косяк двери, Стюарт поднял на меня глаза и нахмурился, когда меня увидел.

– Чего вам надо?

Я нервно прокашлялся.

– Вы уже... э-э... не ознакомились ли с моей работой?

– Что? – вызверился он на меня.

– Тот обзор, что я на прошлой неделе написал по FIS. Вы сказали, что вернете его мне, потому что хотите, чтобы я кое-что добавил?

– Еще не смотрел.

Я неловко помялся.

– Да, но вы говорили, что должны будете его утвердить перед отправкой мистеру Бэнксу?

– Чего вы хотите? Похлопывания по плечу каждый раз, когда выполните простую работу? Так я вам прямо тут и скажу, Джонс: у нас так не делается. И если вы воображаете, что я вам позволю вместо работы шляться тут с постной рожей и ждать, пока погладят ваше самолюбие, так вы ошибаетесь. За выполнение обычной работы здесь медалей не дают.

– Но ведь я не для этого...

– Для чего же, в таком случае?

Он глядел на меня немигающим взглядом и ждал ответа.

А я не знал, что сказать. Я совсем смешался. Я не ожидал такого явного афронта и вообще не понимал, что происходит.

– Извините, – как-то промямлил я. – Я, значит, не понял, что вы сказали. Я тогда пойду к себе.

– Давно пора.

Может быть, мне померещилось, но я думаю, он хихикнул, когда я вышел.

Вернувшись, я нашел у себя на столе записку от Хоуп, на ее личной розоватой бумаге. Я поднял ее и прочел: «День рождения Стейси. Подпиши открытку и передай Дереку. Увидимся за ленчем!»

К записке скрепкой была прикреплена поздравительная открытка с изображением группы мультяшных зверей в джунглях, которые приветственно махали лапами. Под ними была подпись: «От всего стада!»

Я развернул открытку и посмотрел на подписи. Там подписались все программисты, кроме Стейси, а еще Хоуп, Вирджинии и Лоис. Каждый из подписавшихся еще черкнул пару слов от себя. Я совсем не знал Стейси, но все же взял перо и написал: «Счастья в день рождения!» и подписался.

Я передал открытку Дереку.

– В котором часу ленч? – спросил я.

Он взял открытку:

– Какой ленч?

– Ну, день рождения Стейси, наверное.

Он пожал плечами, не ответил, подписал открытку и положил обратно в конверт. Не замечая меня больше, он вышел из офиса и открытку взял с собой.

Я хотел ему что-нибудь сказать насчет того, какой он противный тип, но не сказал, как всегда, ничего.

Через десять минут у меня зазвонил телефон; я снял трубку. Это был Банке. Он хотел, чтобы я поднялся к нему в офис. Я не был там со своего первого дня, и первая мысль у меня была, что меня увольняют. Я не знал, почему или за что, но решил, что они со Стюартом нашли наконец благовидный предлог.

Ожидая лифта, я нервничал. Свою работу я не любил, но определенно не хотел ее терять. Я смотрел, как едут вниз цифры на табло, и ладони у меня потели. Путь бы Бэнкс не вызывал меня к себе. Уж если меня увольняют, сообщили бы письменно. Я совсем не умел держаться в момент личных конфликтов.

Открылись двери лифта. Оттуда вышла женщина в ярком цветастом платье, я вошел и нажал кнопку пятого этажа.

Бэнкс ждал меня в офисе, расположившись в кресле за массивным столом. Он не поздоровался и не встал, когда я вошел, но показал мне рукой, чтобы я сел. Я хотел вытереть ладони о штаны, но он смотрел на меня в упор, и я знал, что это будет слишком заметно.

Бэнкс наклонился вперед:

– Рон говорил вам насчет GeoComm?

Я мигнул, тупо глядя на него.

– Э-э... нет.

– Это геобаза, которую мы разрабатываем для городов, графств и муниципальных управлений. Вы знаете, что такое геобаза?

Я покачал головой, все еще не понимая, к чему он клонит.

Он посмотрел на меня так, будто я ему донельзя надоел.

– Геобаза – это означает географическую базу данных. Она дает пользователю возможность...

Но я уже отстроился от его волны. До меня дошло, что я не теряю работу. Мне дают новое задание. Я должен буду написать инструкции к новой компьютерной системе. Не по отдельным аспектам, не переписывать по страничке, а написать полное руководство.

Меня не увольняли. Меня повышали.

Бэнкс вдруг остановился.

– Вы собираетесь записывать? – спросил он недовольно.

– Я не захватил блокнот, – признался я.

Он тяжело вздохнул, достал пачку желтоватой бумаги из верхнего ящика стола и протянул мне.

Я вынул из кармана ручку и стал записывать. Когда через час я вернулся в офис, было чуть больше половины двенадцатого. Дерека уже не было. Я положил на стол свои заметки и бумаги, полученные от Бэнкса и пошел в закуток к Хоуп. Ее тоже не было.

И программистов.

И Вирджинии с Лоис.

Все они ушли на праздничный ленч.

Я поступил, как всегда: подождал до четверти первого, когда большинство сотрудников покинули здание, поехал в «Макдональдс», купил еду через окно для автомобилей и поел в машине в ближайшем городском парке. Не знаю почему, но мне было обидно, что меня никто не подождал. Ничего другого я и не должен был ожидать, но меня попросили подписать открытку, Хоуп написала: «Увидимся на ленче!», и я позволил себе думать, что меня и в самом деле приглашают и ждут. Я ел чизбургер, вытащив оттуда огурцы, слушал радио и глядел из окна на пару подростков, которые резвились неподалеку на одеяле.

Обратно я ехал в еще более подавленном состоянии.

С ленча все вернулись на полчаса позже. Я шел от стола к столу, раздавая внутренний телефонный справочник, который Стюарт оставил у меня в ящике входящих и велел раздать, и мимо меня прошли Вирджиния и Лоис, направляясь в комнату стенографисток. Они обе шли медленно и обе держали руки возле явно наполненных животов.

– Я переела, – сказала Лоис.

– Я тоже, – согласилась Вирджиния.

– Как оно было? – спросил я.

Вопрос был с подтекстом. Я хотел, чтобы они почувствовали себя виноватыми, что меня не подождали. Как Чарли Браун в рождественской комедии, когда язвительно благодарит Вайолет за открытку, которую она забыла послать.

– Что именно? – подняла на меня глаза Вирджиния.

– Как прошел ленч?

– Что ты имеешь в виду?

– Просто любопытствую.

– Но ты же там был!

– Нет, не был.

Лоис нахмурилась:

– Да был же! Я же с тобой говорила. Я тебе рассказывала, как моя дочь попала в аварию. Я заморгал:

– Но меня там не было! Я все время был здесь.

– Ты уверен?

Я кивнул. Конечно, уверен. Я знал, куда я ездил на ленч, знал, что делал, но почему-то все равно меня пробрал холодок, дурацкая мысль, что у меня тут есть двойник, дубль, который меня изображает.

– Ха! – Лоис покачала головой. – Странно. Я бы могла поклясться, что ты там был.

* * *

Меня игнорировали. Все.

Сначала я не замечал, до какой степени, потому что компания никак не была одной счастливой семьей. Отличное и безличное место для работы, где даже друзья не много имели случаев переброситься словом в коридорах, кроме краткого «привет!».

Но вроде бы все даже как-то отклонялись от своих путей, чтобы меня не замечать.

Я пытался об этом не думать, пытался не тревожиться. Но тревожился. И каждый рабочий день мне об этом напоминал – каждый день в офисе с Дереком, каждый раз, когда я выходил в коридор, во время каждого перерыва или ленча.

Кажется, несерьезно было так погружаться в свои проблемы, быть так постоянно сосредоточенным на самом себе. Я в том смысле, что в странах третьего мира каждый день люди умирают от болезней, которые современная наука не может искоренить. В нашей собственной стране есть бездомные и голодающие, а я переживал только из-за того, что не мог законтачить со своими коллегами.

Но у каждого свой мир.

И в моем мире это было важно.

Я думалрассказать об этом Джейн, хотелрассказать, даже собиралсяэто сделать, но как-то каждый раз не получалось.

В пятницу в четыре часа Хоуп раздавала чеки, как обычно. Я сказал спасибо, когда она дала мне мой, и открыл конверт взглянуть на чек.

Там было на шестьдесят долларов меньше, чем должно было быть.

Я посмотрел на Дерека:

– У тебя с чеком все в порядке?

Он пожал плечами:

– Не знаю, не смотрел.

– А можешь проверить?

– А тебе какое дело?

– Ну, ладно.

Я встал и пошел с чеком в конец коридора в офис Стюарта. Как обычно, он сидел у себя за столом и читал компьютерный журнал. Я постучал в косяк двери, но он не поднял глаз, и я вошел.

Стюарт посмотрел на меня мрачно:

– Что вы тут делаете?

– У меня проблема, – сказал я, – и мне нужно с вами поговорить.

– Что за проблема?

У него перед столом стоял свободный стул, но он не предложил мне сесть, и я остался стоять.

– В моем чеке не хватает шестидесяти долларов.

– Я ничего об этом не знаю.

– Я знаю, – ответил я, – но вы – мой начальник.

– И что из этого следует? Что я отвечаю за все, что с вами происходит?

– Нет, но я думал...

– А вы не думайте. Я ничего не знаю о ваших мелочных проблемах с чеками, и, честно говоря, Джонс, мне это все равно. – Он взял журнал и снова стал его читать. – Если у вас есть вопросы, идите в бухгалтерию.

Я посмотрел на чек, на приложенный расчетный листок и заметил то, чего раньше не увидел. Я прокашлялся.

– Здесь в графе отработанных часов сказано, что я на прошлой неделе отработал только четыре дня.

– Ну, значит, в этом дело. Потому и сумма меньше. Дело закрыто.

– Но я же работал пять!

Он опустил журнал:

– И вы можете это доказать?

– Доказать? Вы меня видели. В понедельник я помогал вам составлять письмо в «IBM» и перепечатывал страницу инструкции для новой клавиатуры. Во вторник я вместе с вами и мистером Бэнксом обсуждал GeoComm. Во вторник и в среду я работал над списком функций GeoComm. В пятницу я сдал сделанное и начал работу над системой еженедельного отчета.

– Я не обязан следить за каждым мелким шагом каждого мелкого служащего в этой организации. Честно говоря, Джонс, я не знал раньше за бухгалтерией подобных ошибок. Если они говорят, что вы работали только четыре дня, я вполне готов им поверить.

И он вернулся к своему журналу.

Я уставился на него. Это был оруэлловский кошмар, «Уловка-22» в реальной жизни. Я не мог поверить, что это на самом деле. Я заставил себя сделать глубокий вдох. За много лет я выработал у себя иммунитет к подобным рассуждениям – абстрактно. Я знал о молотках за триста долларов, которые покупает Пентагон, я имел дело с кабельной компанией, и вполне как должное мог воспринять любой абсурд современного мира, в котором я жил. Но встретиться с таким образом мыслей лицом к лицу и на таком личном уровне – это не просто было неимоверным, это бесило.

Стюарт уже меня в упор не видел, демонстративно слюня палец и переворачивая страницы журнала.

Он улыбался про себя, паразит, и меня подмывало дать ему по морде – вот так обойти вокруг стола и хлестнуть пощечиной, стереть эту мерзкую усмешку с наглой рожи отличника.

Вместо этого я повернулся и вышел, направляясь прямо к лифту. Бухгалтерия была на третьем этаже рядом с кадрами, и по дороге туда я заметил Лизу за барьером. Я не обратил на нее внимания и пошел прямо по главному коридору в сторону, противоположную конференц-залу.

Я поговорил с клерком, затем с бухгалтером, затем с финансовым директором, и, хотя я почти ждал, что мне сейчас предложат взять у Стюарта справку, подтверждающую обстоятельства каждого моего рабочего дня прошлой недели, директор всего лишь извинился за ошибку и предложил мне получить чек с оплатой разницы в понедельник.

Я сказал спасибо и ушел.

Дома я рассказал об этом Джейн, выложив все, как было, но не мог передать то чувство досады и беспомощности, которое испытал перед Стюартом, когда он не верил мне и был полностью убежден в непогрешимости системы. Сколько я ни говорил, я не мог заставить ее понять свои ощущения, и я взбесился от того, что она не понимала, и оба мы легли спать разозленные.

<p>Глава 6</p>

Не знаю, почему моя работа влияла на отношения с Джейн, но так это получалось. Я стал излишне резок, стал сердиться на нее без причины. Наверное, я срывал на ней злость за то, что застрял на этой тупиковой работе. Это было глупо и неразумно – она все еще училась и подрабатывала, так что она никак не могла быть со мной в одной лодке – но я все равно срывал досаду на ней и чувствовал себя за это виноватым. Все те мучительные месяцы, когда я не мог найти работу, она все время была со мной. Она не давила на меня, она только поддерживала. И мне самому было стыдно, что я теперь так с ней обращаюсь.

А от этого еще больше на нее взъедался.

Что-то со мной творилось неладное.

Я навестил родителей, когда впервые получил работу, но с тех пор мы не говорили, и, хотя Джейн все время мне напоминала, я откладывал и откладывал следующий визит. Мамочка меня всегда поддерживала, отец был счастлив, что я нашел работу наконец, но особенного восторга они не испытывали, и меня это как-то сбивало с толку. Я не знаю, какой работы они ждали от меня после окончания колледжа, но явно она должна была быть лучше, чем эта, и мне еще более неловко было бы обсуждать мою работу с ними сейчас, чем тогда.

Родителей своих я любил, но мы не были самой тесной семьей в мире.

И с Джейн мы были уже не так близки, как раньше. До недавнего времени мы жили в одной малой вселенной, вселенной студентов колледжа, и свободное время проводили вместе, и делали одно и то же. Но теперь появились различия, трещины. Мы уже не попадали в одну фазу. Я работал с восьми до пяти, приезжал домой – и это был конец моего дня. Я отдыхал, читал, смотрел телевизор. У нее были вечерние занятия по вторникам и четвергам, и в эти вечера она приходила только после девяти. По понедельникам, средам и пятницам она выполняла домашние задания или придумывала занятия для детей, которых пасла на своей подработке.

Выходные она торчала в библиотеке или в спальне, обложившись книгами.

У меня выходные были свободными, но я все никак к этому не мог привыкнуть. Честно сказать, я не знал, куда себя девать. В годы учебы я либо подрабатывал, либо, как Джейн, делал домашние задания. Два свободных дня, когда мне было нечего делать, разбалтывали меня невыносимо. Сколько-то времени можно было убить на работу по дому, на телевизор, на чтение. И все это мне быстро надоедало, и свободное время ложилось на меня грузом. Иногда по выходным мы с Джейн выходили на закупку бакалеи или на утренний сеанс в кино, но чаще всего она занималась своей учебой, а я был предоставлен сам себе.

В одно из таких воскресений я оказался в торговом центре Бри возле музыкального магазинчика, покупая кассеты, которые мне на самом деле были не нужны – просто от нечего делать. Прихватив несколько бесплатных образцов от Гикори Фармз, я вдруг заметил Крейга Миллера, выходившего из магазина электроники. И почему-то воспрянул духом. Я не видел Крейга с окончания колледжа, и пошел к нему, улыбаясь и махая рукой.

Он явно меня не видел и продолжал идти, как шел.

– Крейг! – крикнул я.

Он остановился, нахмурился, оглядел меня. Секунду на его лице было непонимание, будто он меня не узнает, но потом он улыбнулся.

– Ну, привет! – сказал он. – Давненько не виделись.

Он протянул руку, и мы поздоровались, хотя это было как-то странно и формально.

– Так что ты теперь делаешь? – спросил я.

– Все учусь. Собираюсь получать магистра по политологии.

Я усмехнулся:

– А в «Эрогенную зону» по-прежнему захаживаешь?

Он покраснел. Я удивился. Никогда не видал, чтобы Крейга что-то могло смутить.

– Ты меня там видел?

– Ты же меня туда приводил, помнишь?

– А, да.

Еще минутное молчание, и неуклюжее, потому что я не знал, что сказать, и Крейг тоже. Странно. У Крейга язык никогда не отключался, и никогда не было паузы, которую он бы не заполнил. Сколько я его помню, он никогда не лез в карман за словом. Всегда парочка была у него наготове.

– Ладно, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. – Мне вообще-то пора. Я уже должен быть дома. Если опоздаю, Дженни меня убьет.

– Как Дженни? – спросил я.

– Отлично, все путем.

Он кивнул. Я кивнул. Он посмотрел на часы.

– Ну, я пошел. Рад был повидаться, э-э...

И он посмотрел на меня и тут же понял свою ошибку.

Я перехватил его взгляд и понял.

Он меня не узнал.

Он не знал, кто я.

Было такое чувство, будто мне хлестнули по морде. Будто меня предали. Я смотрел, как он пытается вспомнить мое имя.

– Боб, – подсказал я.

– Черт, конечно, Боб! Извини. На секунду забыл. – Он потряс головой, пытаясь обратить все в шутку. – Склероз.

А я только смотрел на него. Забыл? Мы держались вместе два года. Из всех моих знакомых в колледже Бри он был ближе всего к тому, что можно назвать другом. Я не видел его пару месяцев, и он уже полностью забыл имя старого приятеля.

Теперь я понял, почему он держался так скованно и официально. Он не знал, кто я, и пытался в разговоре это скрыть.

Я подумал, что сейчас он постарается это исправить. Он меня знал. Он меня помнил. Я думал, что он сейчас станет раскованнее, перестанет держаться так напряженно и отстраненно и начнется у нас нормальный, настоящий, личный разговор. Но он снова глянул на часы и сказал:

– Извини, но в самом деле мне пора. Рад был тебя видеть.

И он удалился, равнодушно махнув мне рукой, быстро пробираясь сквозь толпу подальше от меня.

Я смотрел, как он исчезает, все еще ошеломленный. Что за черт? Я посмотрел налево. Ряд телевизоров в магазине электроники показывал знакомую рекламу пива. Группа студентов колледжа с пивом и картофельными чипсами собирались смотреть футбол. Ребята все были приятной наружности и в хорошем настроении, в мире с собой и друг с другом, потрепывали друг друга по плечам и похлопывали по спинам.

У меня в колледже жизнь была не такой.

Сцена с веселыми людьми, садящимися вокруг телевизора исчезла за крупным планом вспененной кружки пива, заслоненной эмблемой компании.

У меня не было в колледже группы друзей, компании, с которой мы вместе ходили бы. У меня вообще не было настоящих друзей. Были Крейг и Джейн, и это все. По воскресеньям я не смотрел футбол в обществе приятелей, а торчал один у себя в комнате и занимался.

На телевизоре появилась новая реклама.

До этого момента я не осознавал, какой одинокой была моя жизнь в колледже Бри. Представления о близком товариществе и долгой дружбе для меня так и остались представлениями. В реальности они не материализовались. Однокурсников по колледжу я не знал так, как знал одноклассников в младших, средних и старших классах. В колледже было все намного прохладней, безличней.

Я вспомнил годы колледжа и опять вдруг понял, что за весь срок учебы у меня не было личных контактов ни с одним из преподавателей. Конечно, я их знал, но так, как знают персонажей из телепередач – по наблюдению, а не по взаимодействию. Сомневаюсь, чтобы хоть один из них мог бы меня вспомнить. Они знали меня в течение одного семестра, да и то только как номер в ведомости. Я никогда не задавал вопросов, никогда не оставался для дополнительных консультаций, всегда сидел в середине аудитории. Я был полностью анонимен.

Я собирался пошататься по магазинам еще немного, заглянуть еще кое-куда, но у меня пропала охота. Я хотел домой. Вдруг мне стало странно вот так, анонимно, ходить из магазина в магазин, никем не замечаемым, никому не известным. Мне стало неуютно, и я захотел быть рядом с Джейн. Пусть она будет занята учебой, пусть у нее не будет для меня времени, но она знала, кто я, и уже одно это успокаивало и звало домой.

По дороге я не мог отвязаться от мыслей о встрече с Крейгом. Я пытался это объяснить, придумать резон, отмахнуться – но не мог. Мы ведь были не просто знакомые, которые встречаются друг с другом в аудитории. Мы многое делали вместе. Крейг не был дураком, и если у негр не было опухоли мозга, душевной болезни или наркотического опьянения, он никак не мог забыть, кто я такой.

Может быть, дело не в нем. Может быть, дело во мне.

Этот ответ казался наиболее правдоподобным, и мне об этом думать было страшно. Я знал, что я не самый интересный человек в мире, но ведь и не настолько безнадежно скучный, что даже друг может забыть меня за пару месяцев? Эта мысль пугала, и угнетала почти невыносимо. Я не был эгоманом, и уж точно не питал иллюзий насчет того, чтобы оставить в мире заметный след, но уж очень расстраивала мысль, будто мое существование настолько бессмысленно, что пройдет совсем незамеченным.

Когда я приехал, Джейн говорила по телефону с какой-то девицей со своей работы, но она подняла глаза и улыбнулась мне, и мне стало хорошо.

«Может, я слишком в это углубился, – подумал я. – Может быть, слишком сильно реагирую».

Я пошел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Какое-то время я себя рассматривал, стараясь быть объективным, пытаясь увидеть себя таким, как видят другие. Не красавец, но и не урод. Светло-каштановые волосы не длинные и не короткие, нос не большой и не маленький.

Вполне средний вид. Среднего сложения, среднего роста. Одет средне.

Я был средним.

Странно было это осознать. Не могу сказать, чтобы это меня удивило, но раньше я об этом не думал, но непривычно было принять такую простую и полную характеристику самого себя. Я хотел, чтобы это было не так, хотел, чтобы было во мне что-нибудь исключительное, уникальное и удивительное, но знал, что этого нет. Я был целиком и полностью обыкновенным.

Может быть, это объясняло и ситуацию на работе.

Заглушив эту мысль, я поспешил из ванной в гостиную, где занималась Джейн.

Следующие несколько дней я был остро восприимчив ко всему, что делал, ко всему, что говорил, и с ужасом и разочарованием открыл, что да, я на самом деле последовательно и неуклонно ординарен. Разговоры мои с Джейн были банальны, работа моя всегда была не более и не менее, чем адекватной. Неудивительно, что Крейг меня не помнил. Я был настолько средним, что не забыть меня было невозможно.

А в постели я тоже средний?

Этот вопрос в том или ином виде преследовал меня еще до того, как я встретился с Крейгом, таился в подсознании, когда я бывал с Джейн, неоформленный, но присутствующий, как неосознанная угроза. Теперь он, если и не произнесенный вслух, то обретший форму, не уйдет. Я пытался вытолкнуть его из сознания, пытался не думать об этом, когда мы были вместе, когда мы вместе ели, или разговаривали, или принимали душ, или лежали в постели, но он грыз меня, этот вопрос, вырастая уме от шепота до крика, пока я не смог его не задать.

В субботу вечером, как всегда, мы любили друг друга во время получасовых местных новостей перед «Вечерней жизнью субботы». Обычно я не анализировал наши занятия сексом в процессе, не думал, что мы делаем, или почему так, а не этак, но в этот раз я будто смотрел со стороны, будто я – телекамера, и я понял, насколько ограниченны мои движения, насколько заранее заданы все мои реакции, как все это предсказуемо и скучно. Мне трудно было поддерживать эрекцию и пришлось заставить себя сосредоточиться на том, чтобы кончить.

Потом я, измотанный, скатился с нее, тяжело дыша, и уставился в потолок, думая о том, как я это исполняю. Мне бы хотелось поверить, что это было классно, что я – настоящий жеребец, но я знал, что это не так. Я – средний.

И пенис у меня, наверное, среднего размера.

И, наверное, я доставил ей среднее число оргазмов.

Я посмотрел на Джейн. Даже сейчас – а может быть, именно сейчас – разгоряченная и вспотевшая, со спутанными волосами, она была красивой. Я всегда знал, что она может найти кого-нибудь куда лучше меня, что она достаточно мила, достаточно умна, достаточно интересна, чтобы привлечь кого-то существенно лучшего, но сейчас эта мысль пришла почти болезненно.

Я осторожно коснулся ее плеча.

– Как тебе было? – спросил я.

Она посмотрела на меня:

– Ты о чем?

– Ты... кончила?

– Конечно. – Она нахмурилась. – Что с тобой? Ты целый вечер сам не свой.

Я хотел ей объяснить, что я чувствую, но не мог.

И я покачал головой, ничего не сказав.

– Боб? – позвала она.

Наверное, я на самом деле хотел, чтобы меня разуверили, чтобы она сказала, что я не средний, что я особый, что я классный, но в уме я слышал ее голос, как она пытается утишить мои страхи словами: «Я люблю тебя, пусть ты и средний». А этого я услышать не хотел.

В мозгу звучали слова ее матери: «... никто... ничто...»

И таким я себя и ощущал сейчас. И я подумал, что будет, если она встретит кого-нибудь с более искусными пальцами, с более быстрым языком, с пенисом большего размера? И даже думать об этом не хотел.

– Я... я тебя люблю, – сказал я.

Она посмотрела удивленно, и выражение ее лица смягчилось.

– Я тебя тоже люблю.

Она поцеловала меня в губы, в нос, в лоб, и мы прижались друг к другу, натянули одеяло повыше и смотрели телевизор, пока не заснули.

<p>Глава 7</p>

Осознание собственной посредственности похоже только ускорило мое «исчезновение» на фоне мебели. Даже Хоуп теперь разговаривала со мной только тогда, когда я заговаривал первым, и не раз мне казалось, что она забывает, что я работаю в «Отомейтед интерфейс». Я будто бы становился тенью в корпорации, привидением в машине.

Погода изменилась, потеплела, наступало лето. Я был меланхоличен и грустен. В солнечные дни со мной всегда так было. Резкий контраст между голубой красотой летнего неба и серой сухостью моей жизни подчеркивал расхождение моих мечтаний с суровой реальностью.

Я теперь все рабочее время работал над GeoComm, писал настоящее руководство пользователя, а не возился с мелкими подчистками проектов, которые мне давали раньше. Программисты дали мне доступ к компьютерным экранам, мне разрешили играть с системой на одном из терминалов в зале тестирования. Наверное, работа могла бы представить для меня интерес – могла бы,если бы у меня вообще был к ней хоть какой-то интерес. Но его не было. Работу помощника координатора межофисных процедур и документации фазы два я принял не по выбору, а по необходимости, и ничего заманчивого для меня в ней не было.

Единственный, кто меня не игнорировал – это Стюарт. Он стал еще враждебнее, чем раньше. Я был для него постоянным источником раздражения. Тот факт, что Бэнкс или кто-то над Бэнксом решил допустить меня до работы с живым проектом, доводил его до бешенства, и по крайней мере раз в день он заходил в наш офис, кивал Дереку и стоял, глядя сверху вниз на то, что я делал. Он ничего не говорил, не спрашивал меня, чем я занят, – просто стоял и глазел. Это меня раздражало, и он знал, что это меня раздражает, но я не доставлял ему удовольствия видеть мои чувства. Я игнорировал его присутствие, сосредотачиваясь на работе, и ждал, пока он уйдет. В конце концов он уходил.

Я смотрел ему вслед, и хотелось мне поддать ему как следует.

Я никогда не был драчлив. Даже мои фантазии об отмщении всегда сводились к унижению противников, не к физическим повреждениям. Но было что-то в Стюарте, что заставляло меня хотеть измолотить его в котлету.

Не то чтобы это было мне под силу. Он был в куда более хорошей форме, чем я, и у меня сомнений не было, что он без труда набил бы мне морду.

Я закончил документирование функций первого субменю системы GeoComm. Инструкцию я передал Стюарту, который должен был передать их Бэнксу. Ни от кого из них я ничего не услышал и стал работать над вторым субменю системы.

* * *

Это было в четверг, когда у Джейн были вечерние занятия, и хотя по четвергам мы не занимались сексом – она приходила поздно и усталая на этот раз я ее уговорил. Потом я откатился в сторону. До меня дошло, что мы это делали в миссионерской позиции. Мы всегда это делали именно в этой позиции.

Минуту мы помолчали, лежа рядом. Джейн протянула руку за пультом и включила телевизор.

Передавали полицейский фильм.

– Ты кончила? – спросил я ее.

– Да.

– Больше одного раза?

Она повернулась и приподнялась на локте.

– Только не начинай снова. Мне что, каждый раз тебя теперь после этого уверять?

– Извини, что спросил.

– Чего ты от меня хочешь? Я кончила, ты знаешь, что я кончила, и все равно тебе надо спрашивать!

– Я думал, ты могла это изобразить.

– Хватит с меня! – Она сердито натянула на себя одеяло до подбородка. – Знала бы я, что мне опять придется это слушать, мы бы тогда вообще не стали бы.

Я смотрел на нее, задетый, и старался выразить это взглядом.

– Тебе не нравится со мной спать.

– О Господи!

– А что я должен чувствовать? То есть я хочу спросить, что ты ко мне чувствуешь? Ты меня еще любишь? Если бы мы только сегодня встретились, ты бы снова меня полюбила?

– Я отвечу только один раз, ладно? Да, я тебя люблю. И все. Конец дискуссии. Брось это и давай спать.

– О'кей, – сказал я. – Ладно.

Я злился на нее, но на самом деле у меня не было причин злиться.

Мы отвернулись друг от друга и заснули под шум телевизора.

<p>Глава 8</p>

Приглашения на ежегодный пикник сотрудников «Отомейтед интерфейс» стали появляться на доске объявлений комнаты отдыха, на дверях комнат нашего отдела. Я старался их не замечать и не думать о пикнике, хотя слышал, как о нем говорили программисты. Событие ожидалось масштабное, и, как я мог понять, присутствие обязательно.

Присутствие обязательно. Вот это меня и беспокоило. Я знал, что мне не с кем туда пойти, не с кем сесть рядом, а мысль сидеть одному на пикнике, когда все вокруг разговаривают, смеются и веселятся, мне очень не нравилась.

Я беспокоился насчет этого пикника все больше и больше, пока распространялись объявления, пока все чаще и чаще звучала эта тема в разговорах. Это становилось самой настоящей навязчивой идеей. Приближалась неделя пикника, потом назначенный день, и я ловил себя на абсурдной надежде, что случится какая-нибудь катастрофа, и пикник не состоится.

Во вторник вечером, накануне события, я всерьез даже подумывал сказаться больным.

Не знаю, что вызвало у меня такой патологический страх перед этим пикником, но думаю, что здесь сошлись две причины: моя неспособность вписаться в коллектив, недавнее открытие, насколько я безнадежно средний, и растущая неустойчивость моих отношений с Джейн. Самооценка и уверенность в себе держались у меня на очень низкой отметке, и я боялся, что мое самолюбие не выдержит того удара, которым обещал быть для него пикник. Как говаривал Чарли Браун: «Я знаю, что никто меня не любит. Зачем еще нужны праздники, чтобы мне об этом напоминать?»

Это не был праздник в строгом смысле слова, но идея была та же. Я был ничем, я был невидим, и тут будет только лишнее тому подтверждение.

Пикник должен был начаться в двенадцать и кончиться в два, и проводился в широком зеленом поясе за зданием «Отомейтед интерфейс». В без четверти двенадцать жабоподобный мужик, который ходил есть с Дереком, засунулся в офис, спросил: «Готов?» и вышел вместе с Дереком. Ни один из них не сказал мне ни слова, ни один не пригласил меня пойти с ними, и пусть я этого и ждал, все равно этот факт испортил мне настроение.

В коридоре слышались голоса, мимо шли люди, а я сидел за своим столом. Я подумывал, что если закрыть дверь, спрятаться и не пойти, то никто и не заметит. Никто знать не будет, если я не появлюсь.

Тут музыка из местной радиосети прервалась, и густой мужской голос объявил:

– Начинается ежегодный пикник сотрудников. Явка всех сотрудников обязательна. Повторяю: начинается ежегодный пикник сотрудников. Явка всех сотрудников обязательна.

«Точно надо было сказаться больным», – подумал я.

Я подождал секунду, потом медленно встал, вышел в коридор и пошел к лифту. Он остановился еще на двух этажах, и к вестибюлю уже был забит. В вестибюле было людей еще больше – сотрудники с первого этажа, другие, которые прошли по лестнице, – и я потопал за толпой через вестибюль к задней двери. Мы прошли короткий коридор и вышли наружу. Я застыл на ступенях крыльца, а мимо меня шел народ. На девственной До того траве были расставлены столы для пикника. Откуда-то прикатили помост на колесах под красной крышей и поставили у начала столов лицом к автостоянке. У длинных банкетных столов с салатами, закусками и горячим вертелась группа занятых делом женщин. На лужайке возле здания стояли контейнеры с банками прохладительных напитков и кубиками льда.

Я постоял, не очень зная, что мне теперь делать, то ли набрать себе чего пожевать, то ли найти место и посидеть, пока остальные не начнут есть. С крыльца мне были видны зеленые пояса других компаний, и это было почти как заглянуть на задний двор к соседу. Вдруг эти здания стали огромными жилыми домами, зеленые пояса – их дворами, автостоянки – подъездными дорожками.

Большинство искало своих друзей, разыскивало места, но некоторые хватали тарелки и выстраивались за едой, к этим я и присоединился. Я взял банку кока-колы из контейнера и навалил себе на тарелку сосисок, фасоли с перцем, картофельного салата и чипсов. Стол, за которым сидели Бэнкс, Стюарт, программисты, Хоуп, Вирджиния и Лоис, был весь занят, и для меня там Места не было. Я стал осматриваться, ища места за другими столами. Было несколько пустых стульев у стола, занятого группой пожилых женщин, и туда я и направился со своей тарелкой. На меня никто не смотрел, пока я шел, никто не тыкал пальцем и не смеялся, никто меня никак не замечал. Я был абсолютно незаметен, я полностью сливался с толпой. Но я не чувствовал слияния с этой толпой. Путь никто не осознавал моего присутствия, зато я остро осознавал присутствие всех остальных.

Я добрался до стола и сел, улыбнувшись ближайшей соседке, но она смотрела сквозь меня, и я понял, что мне придется есть в одиночестве и в молчании.

«Красивая музыка» – ублюдок или выкидыш компании «Музак» – звучала из динамиков по обеим сторонам помоста. Это была не радиостанция, а запись, и она была куда хуже, чем даже придушенное исполнение тех инструментальных тихих поп-хитов, которые мы слушали по сети здания каждый день.

На сцену залез рабочий в униформе и поставил там раскладной стол. На стол он водрузил картонную коробку. Он сунул несколько проводов в задницу динамикам и поволок провода и мистера Микрофона, к которому они были подключены, через всю сцену. Я смотрел на него, пока ел свою еду, радуясь, что есть хотя бы куда девать глаза.

Через несколько минут под аплодисменты на сцену вспрыгнул человек, которого я не знал, но который явно был известен почти всем собравшимся. Он помахал толпе, нежно взял мистера Микрофона за шейку и начал речь.

– Итак, наступает момент, которого, я знаю, ждали вы все. Ты в особенности. Рой!

Он ткнул пальцем в лысеющего толстяка за ближайшим к сцене столиком, и все засмеялись.

– Ага, Рой! – завопил кто-то.

Человек на сцене поднял руку:

– Поехали, ребята. В этом году мы решили так: сначала разыгрываем малые призы, а потом наш главный приз – обед в самом утонченном и дорогом ресторане графства Орандж – в «Элизе»!

Крики, свист, аплодисменты.

Я ел себе свою еду, а человек положил руку на ящик на столе и стал вытаскивать бумажки с нашими именами на призы – бесплатная помывка автомобиля, бесплатный прокат видеокассеты, бесплатный гамбургер. Потом вышел главный приз – обед в «Элизе». Выиграл я.

Когда человек прочел мое имя, я не шевельнулся – мой мозг не воспринял информацию. Когда он повторил мое имя, на этот раз с вопросительной интонацией, будто спрашивая, есть я здесь или меня нет, я встал. Сердце у меня стучало и губы пересохли, когда я шел к сцене. Я ожидал молчания – меня здесь никто не знал в конце концов, – но раздались вежливые аплодисменты, такие, которые исполняются только потому, что надо, и выдаются незнакомым. Ни свистков, ни воплей. Принимая сертификат на подарок, я глянул на стол, за которым сидел наш отдел и произнес «спасибо» в подставленного мистера Микрофона. Секретарши и программисты вежливо похлопали, но Стюарт и Бэнкс хлопать не стали. Стюарт сидел с мрачной физиономией.

Я поспешил со сцены и сел за свой стол. Никто из моих соседок на меня не посмотрел. Позже в этот же день Стюарт вызвал меня к себе.

– Я слышал, вы были на пикнике сотрудников и выиграли главный приз. Слышал?Он там был!

Я кивнул и ничего не сказал.

– Кажется, вы чертову уйму рабочего времени тратите на светское общение. Я бы считал, что при ваших сроках и том объеме работы, который вам полагается выполнять, можно было бы чуть меньше проводить времени с приятелями и чуть больше времени посвящать работе.

Я вытаращил глаза:

– Присутствие на пикнике было обязательным. Я бы не пошел, если бы...

– Но вы же в рабочие часы чертовски много болтаете со своими дружками, разве не так?

– Какими дружками? Я никого здесь не знаю. Я приезжаю, делаю свою работу и уезжаю домой.

Он чуть улыбнулся – невеселой жесткой улыбкой.

– Это ваша проблема, Джонс. Ваше отношение к работе. Если бы вы чуть больше вкладывали в вашу работу усердия и считали бы свою должность началом карьеры, а не просто бременем, вы могли бы чего-то в жизни достичь. Я считаю, что вам надлежало бы чуть больше играть на команду.

Я даже отвечать не стал. Впервые я заметил, как пуст и гол офис Стюарта. Здесь не было ничего, выражающего вкусы или интересы его обладателя. Ни фотографий в рамках на столе, ни безделушек или комнатных растений. Все пришпиленные к доске объявлений бумажки – либо служебные записки, либо официальные извещения администрации компании. Стопка журналов на краю стола состояла из компьютерных изданий, и адресом доставки был указан почтовый ящик компании.

– Джонс? – окликнул Стюарт. – Вы меня слышите?

Я кивнул.

– Почему вы не представили отчет о своей работе за последние две недели?

Я поднял удивленный взгляд.

– Вы же мне сами говорили, что я не должен представлять отчет каждые две недели. Вы сказали, что это требуется только от программистов.

По его губам скользнула тень улыбки.

– Это требование ясно указано в вашей должностной инструкции, которую, я надеюсь, вы удосужитесь прочесть.

– Если бы я знал, что это требуется, я бы это сделал. Но вы специально мне сказали, что я не обязан этого делать.

– Обязаны.

– Тогда почему вы не сказали мне этого раньше? Почему ждали до сих пор?

Он уставился на меня злобным взглядом:

– Как я уверен, вы хорошо знаете, примерно через месяц я должен буду представить материалы вашей аттестации. Боюсь, что у меня нет другого выбора, кроме как сообщить о вашем отрицательном отношении к работе и постоянном нарушении субординации.

Нарушении субординации?

Это тебе не армия, твою мать. Я тебе не раб, фашист ты говенный.

Это я хотел сказать.

Но не сказал ничего.

Когда он закончил свою диатрибу, я вернулся в свой офис.

Дерек поднял на меня глаза, когда я вошел. Уже это было необычным. Но еще более странным было, что он со мной заговорил.

– Ты был на пикнике?

Я еще был на взводе от Стюарта и хотел угостить Дерека его же конфеткой – игнорировать его и вести себя так, будто его здесь вообще нет. Но я не умел.

– Ага, – сказал я. – Был.

– Не знаешь, кто выиграл ресторан? Главный приз?

Шутит, что ли, старый идиот?

– Для нашей газеты, – пояснил он. – Меня просили составить список.

– Я выиграл, – медленно произнес я.

Он был удивлен.

– В самом деле? А чего же тогда ты не вышел его получить?

– Вышел. Вот он.

Я достал из кармана сертификат и помахал перед ним.

– А, – сказал он. И начал писать, потом посмотрел на меня. – Как твое имя? Это уже было смешно.

– Боб, – услышал я свой ответ.

– А фамилия?

– Джонс.

Он кивнул.

– Это будет в следующем выпуске газеты.

И он вернулся к своей работе.

Остаток дня он со мной не заговаривал.

* * *

Когда я вернулся, Джейн не было дома. На холодильнике висела записка, что она пошла в библиотеку подобрать литературу по методу Монтесори обучения детей дошкольного возраста. И хорошо. Я был не в настроении ни разговаривать, ни слушать. Хотел просто посидеть один и подумать.

Сунул замороженную пиццу в микроволновку.

После короткого разговора с Дереком я уже весь день не мог сосредоточиться на работе. Разложив перед собой бумаги, я прикинулся, что их читаю, но думал в этот момент о чем угодно, только не о руководствах пользователя. Я все вертел в голове то, что сказал Дерек, пытаясь найти признаки того, что он шутил или меня разыгрывал, не желая поверить, что он и в самом деле не знал моей фамилии. Пусть бы еще спросил, как она пишется. Тогда я мог бы успокоить себя мыслью, что он знает мою фамилию, только не знает, как ее записать.

Но этого не было.

Сколько бы я ни повторял этот разговор, как бы ни пытался анализировать, что говорили мы оба, но вывод был один и тот же. Он не знал моего имени, хотя мы уже больше двух месяцев сидели в одном офисе. Он не видел, как я выиграл лотерею, хотя я стоял на помосте у него перед глазами. Я был для него невидим.

Черт, может, поэтому он никогда со мной не заговаривал – просто не замечал моего присутствия.

Микроволновка звякнула, я вынул пиццу и бросил ее на тарелку. Налив себе стакан молока, я прошел в гостиную, сел на диван и стал смотреть телевизор. Я пытался есть и смотреть новости, не думая о том, что случилось. Подул на пиццу, откусил. Том Брокау сообщал о результатах недавнего опроса по СПИДу, серьезно глядя в камеру, и у него за спиной трепыхалось изображение кадуцея. Он говорил:

– Согласно последним опросам «Нью-Йорк таймс» и «Эн-би-си», средний американец считает... Средний американец.

Эта фраза ударила меня кувалдой по лбу. Средний американец.

Это я. Это я и есть.

Я уставился на Брокау. Было так, будто я заболел и мне успешно поставили диагноз, но не было того облегчения, которое должно сопровождать такой медицинский успех, Описание было верным, но при этом слишком общим, слишком щадящим. В этих словах был подтекст, подразумевавший нормальность. А нормальным я не был. Я был ординарным, но не просто ординарным. Я был экстраординарным, ультра-ординарным, настолько ординарным, что ни друзья меня не помнили, ни коллеги по работе не замечали.

Странное это было ощущение. Вернулся тот холодок вдоль спины, который прохватил меня, когда Лоис и Вирджиния утверждали, что я был на дне рождения Стейси. Вся ситуация становилась чересчур бредовой. Одно дело – быть просто средним типом. Совсем другое быть настолько... настолько патологическисредним. Настолько таким же, как все, что меня даже нельзя было отличить от фона. Что-то в этом было пугающее, почти сверхъестественное.

Повинуясь импульсу, я протянул руку и взял со стола вчерашнюю газету. Там я нашел раздел статистики и в нем – пять самых популярных фильмов последнего уик-энда.

Это были те пять фильмов, которые я хотел посмотреть.

Я перевернул страницу посмотреть на десятку песен недели.

Это были те, которые мне сейчас нравились, расположенные в порядке моего предпочтения.

Сердце у меня застучало. Я встал и подошел к полке рядом со стереоцентром. Просмотрел свое собрание кассет и компакт-дисков, и понял, что это история самых популярных альбомов последнего десятилетия. Это было безумие. Но в этом был смысл.

Если уж я средний, значит, средний. Не только по внешности и как личность, но во всем. По всему списку. Может быть, это объясняло мое пристрастие к Золотой Середине, мою нерушимую веру в правило «умеренность во всем». Никогда в своей жизни я не доходил до крайностей. Ни в чем. Я никогда не ел ни слишком много, ни слишком мало. Никогда не был самозабвенно жадным или самозабвенно щедрым. Никогда не был ни радикальным либералом, ни реакционным консерватором. Не был ни гедонистом, ни аскетом, ни пьяницей, ни трезвенником.

Никогда ни на чем не стоял до конца. Теоретически я знал, что неверно думать, будто компромисс всегда является идеальным решением, что истина всегда посередине между двумя крайностями – не существует золотой середины между правдой и неправдой, между добром и злом, – но при попытке принять любое мелкое практическое решение я начинал мучительно колебаться между разными возможностями и тупо застревал посередине, не способный определенно и решительно стать на какую-нибудь сторону. Средний американец.

Моя экстраординарная ординарность была не каким-то аспектом моей личности, а самой ее сутью. Она объясняла, почему один я среди всех моих товарищей никогда не задавал вопросов и не высказывал жалоб на результат любых выборов или присуждения любых премий. Я всегда плыл строго по течению в главной струе и никогда не оспаривал то, с чем было согласно большинство. Это объясняло, почему никакие мои аргументы в школе или в колледже никогда не оставляли ни малейшего следа в потоке спора.

И еще это объясняло мое странное влечение к городу Ирвайну. Городу, где все улицы и дома выглядели одинаково, где ассоциация домовладельцев не терпела никакого своеобразия во внешнем виде домов и ландшафтов. Там мне было уютно, там я был дома. Однородность манила меня, звала меня.

Но нелогично было бы считать, что раз я средний, то это делает меня невидимым, заставляет людей меня в упор не видеть. Или логично? Большинство людей, если на то пошло, не являются исключительными. Они нормальные, средние. Но ведь их не игнорируют товарищи по работе, друзья, знакомые. Замечают ведь не только возвышенных или мерзавцев, не только индивидуальностей.

Но я был средним.

И я был незаметным.

Я пытался придумать какое-то действие или событие, которое опровергло бы мою теорию, что-то, что я мог бы сделать, чтобы доказать, что я не полностью ординарный. Я вспомнил, как в третьем классе меня изводили хулиганы. Ведь тогда я не был средним, нет? Я достаточно выделялся, чтобы меня специально выбрали как объект издевательств трое самых отчаянных ребят в школе. Однажды они меня поймали на пути домой. Один из них держал меня, а двое других снимали с меня штаны. Они потом стали играть со мной в «а ну-ка, отними», перебрасывая друг другу мои штаны, а я тщетно пытался их перехватить. Собралась ржущая толпа, и в ней были девчонки, и почему-то именно это мне было приятно. Мне было приятно, что они видят меня без штанов.

Потом я это вспоминал, когда был уже подростком, когда занимался мастурбацией. Когда я вспоминал, как девчонки смотрели на мои усилия отобрать у хулиганов свои штаны, возбуждение усиливалось.

Это ведь не нормально? Это не ординарно. Но я хватался за соломинку. У каждого есть свои мелкие фантазии и отклонения.

И у меня их было наверняка среднее число. Даже мои неординарные переживания были ординарными. Даже мои нерегулярности – регулярны.

Господи, даже имя у меня среднее. Боб Джонс. После Джона Смита это наверняка самое частое имя в телефонной книге.

Пицца у меня остыла, но я уже не был голоден. Уже не хотелось есть. Я посмотрел в телевизор – там какой-то репортер рассказывал о катастрофе с жертвами в Милуоки.

Большинство людей сейчас смотрят телевизор. Средний американец за ужином смотрит новости.

Я встал и переключил канал на «Армейский госпиталь». Потом отнес тарелку в кухню, бросил остатки еды в мусорное ведро, тарелку в раковину и достал из холодильника пиво. Мне хотелось надраться.

Пиво я принес обратно в гостиную, сел смотреть телевизор, пытаясь следить за очередным эпизодом «Армейского госпиталя», пытаясь не думать о себе.

И заметил, что смех за кадром идет там, где мне смешнее всего.

Я выключил телевизор.

Джейн вернулась около девяти. Я уже уговорил шесть банок и мне стало если не лучше, то хотя бы я не так зациклился на своих проблемах. Джейн посмотрела на меня, нахмурилась, прошла мимо меня и положила блокноты на кухонный стол. Взяла сертификат оттуда, где я его оставил.

– Что это?

А я и забыл, что выиграл ужин. Я показал очередной банкой пива.

– Можешь меня поздравить. На работе была лотерея, и я выиграл.

Она прочла сертификат:

– "Элиз"?

– Ага.

– Потрясающе!

– Именно. Потрясающе.

Она снова нахмурилась.

– Да что с тобой?

– Ничего, – ответил я. – Просто ничего.

Я допил пиво, поставил банку на стол рядом с ее пустыми товарками и пошел в туалет, где меня тут же и вывернуло.

* * *

На ужин в «Элиз» мы пошли через три недели. Дитя пригородов, я не помню случая, чтобы я ел в нетиповых ресторанах. От «Макдональдса» до «Лавса», от «Черного Ангуса» и до «Дона Хосе» – рестораны, которые я осчастливил когда-либо своим посещением, не были оригинальными ресторанами, отражающими личность владельцев, а всегда типовыми корпоративными обжорками, уютными надежностью своего единообразия. Когда мы вошли в дверь и я увидел элегантный декор, шикарных клиентов, я понял, что не знаю ни что здесь делать, ни как себя вести. Хотя мы оба с Джейн приоделись – она в парадном платье, я в том костюме, который был на мне в день интервью, мы среди этих людей были не на своем месте. Мы были на пару десятков лет моложе их. И вместо того, чтобы платить за еду нормально, мы используем этот дурацкий сертификат. Я сунул руку в карман, ощупал ребристый край сертификата и подумал, взял ли я достаточно денег на чаевые. Вдруг я пожалел, что мы сюда пошли.

Столик мы заказали заранее, еще за две недели, и нас должным образом усадили и выдали каллиграфически напечатанное дневное меню. Насколько я понял, выбирать нам не приходилось – нам предлагался дежурный ужин из нескольких блюд, и я утвердительно кивнул официанту, возвращая ему карту. Так же поступила и Джейн.

– Что будете пить, сэр? – спросил официант. Тут я впервые заметил карту вин на столе перед собой, и, не желая показаться таким невежественным, каким на самом деле был, я целую минуту его просматривал. Потом я поднял глаза на Джейн, прося помощи, но юна лишь пожала плечами и отвернулась, и я ткнул в одно из вин в середине списка.

– Очень хорошо, сэр.

Через пару минут принесли вино и первое блюдо – нечто вроде копченого лосося. В мой бокал упала капля вина, и я ее попробовал, как показывали в фильмах, потом кивнул официанту. Вино полилось в бокалы. И нас оставили одних.

Я посмотрел через стол на Джейн. Впервые больше чем за неделю мы ели вместе. Для этого были вполне уважительные причины: ей надо было навестить мать, мне – отвезти автомобиль к «Зирсу» на проверку тормозов, ей – позаниматься в библиотеке, но на самом деле мы просто избегали друг друга. Теперь, глядя на нее, я не знал, что ей сказать. Любая попытка начать разговор будет именно этим – неуклюжим поиском темы. Та общность, которая была между нами раньше, та естественность, которая была в наших отношениях, исчезли. До меня дошло, что я становился для нее таким же чужим, как для всех остальных.

Джейн оглядела зал.

– Действительно приятное место, – сказала она.

– Да, – согласился я. – Действительно приятное.

Ничего другого я не мог придумать, только повторить ее слова.

Сервис был великолепен. К нашему столу, очевидно, был прикреплен виртуальный взвод официантов, но они не нависали над нами, не создавали неловкости. Когда кончалась одна перемена, официант молча и умело уносил посуду, заменяя ее следующим блюдом.

Заканчивая салат, Джейн допила бокал, и я налил ей второй.

– Я тебе рассказывала про мамочку Бобби Тетертона? – спросила она.

Я покачал головой, и она стала мне излагать историю конфликта с чересчур заботливой мамашей, который произошел сегодня у них в детском саду.

Я слушал и думал, что, быть может, ничего страшного не происходит на самом деле. Может быть, я все это вообразил. Джейн вела себя так, будто все было нормально, все хороню. Может быть, я только вообразил пролегшую между нами трещину. Нет.

Что-то все же случилось. Что-то между нами встало. Мы всегда делились своими проблемами, всегда обсуждали все наши трудности в колледже или на работе. Я не был знаком с ее коллегами по детскому саду, но она их мне представила, как живых, я знал их по имени, и мне было небезразлично, что делается у нее на работе.

Но сейчас я блуждал где-то мыслями, пока Джейн вела свой рассказ о сегодняшних несправедливостях.

А мне ее день был неинтересен. Я отключился, перестал слушать. У нас всегда были отношения уравновешенные, отношения современные, и я всегда считал ее работу и ее карьеру не менее важными, чем свои. Это не была риторика, не то, чтобы я заставлял себя так считать по обязанности, – так было на самом деле. Ее жизнь была так же важна, как моя. Мы были равными.

Но больше у меня не было такого чувства. Ее проблемы стали ничтожно-мелкими по сравнению с моими.

Она трещала что-то о детях, которых я не знал и знать не хотел. Мне надоела ее болтовня, и я начинал злиться. Я не сказал ей о том, что меня не замечают, о своем открытии, что я – квинтэссенция среднего... но, черт побери, она же могла заметить, что что-то не так, и должна была меня спросить. Она должна была попытаться поговорить со мной, выяснить, что меня беспокоит, и попытаться подбодрить меня. Не должна была она притворяться, что все о'кей.

– ...сначала эти родители доверяют нам своих детей, – говорила она, – а потом они же пытаются нас учить, как...

– Мне не, интересно, – перебил я ее.

Она осеклась, моргнула.

– А?

– Мне глубоко плевать на весь твой детский сад.

Ее рот захлопнулся и искривился мрачной улыбкой. Она кивнула, будто случилось то, чего она ждала.

– Наконец-то, – сказала она. – Наконец-то ты сказал правду.

– Слушай, давай просто поедим с удовольствием.

– После этого?

– После чего? Мы что, не можем просто поесть и хорошо провести время?

– В молчании? Ты этого хочешь?

– Послушай...

– Нет, это ты послушай. Я не знаю, что с тобой творится, не знаю, что тебя последнее время грызет...

– А если попытаться спросить?

– Я бы попыталась, если бы думала, что от этого будет толк. Но ты уже месяц или больше живешь в своем собственном мире. Ты сидишь все время мрачный, ничего не говоришь, ничего не делаешь, только затыкаешь мне рот...

– Затыкаю тебе рот?

– Да! Каждый раз, когда я пытаюсь к тебе подойти, ты меня отталкиваешь...

– Я тебя отталкиваю?

– Когда мы последний раз были вместе? – Она смотрела на меня в упор. – Когда ты последний раз пытался быть со мной?

Я оглядел ресторан, чувствуя неловкость.

– Не устраивай сцен, – попросил я.

– Сцен? А вот захочу и устрою. Я этих людей не знаю и никогда больше их не увижу. Какое мне дело до того, что они подумают?

– Мне есть дело.

– А им – нет.

Она была права. Мы говорили на повышенных тонах и явно ссорились, но никто на нас не посмотрел и не обратил ни малейшего внимания. Я решил, что это из вежливости и от хорошего воспитания. Но голосок у меня в голове говорил, что это я создал какое-то силовое поле, делающее нас невидимыми для окружающих.

– Давай сначала доедим, – сказал я. – Поговорим об этом дома.

– Нет, сейчас.

– Сейчас я не хочу.

Она посмотрела на меня взглядом персонажа из мультфильма. В наигранном, преувеличенном изумлении на ее лице я увидел рождение мысли, озарения.

– Тебя больше не интересуют наши отношения. Тебя больше не интересую я. Тебя не интересуем мы с тобой. Ты даже не хочешь защищать то, что у нас есть. Все, что тебя интересует, – это ты сам.

– На самом деле это я стал тебе безразличен, – возразил я.

– Это неправда. Ты для меня значишь много и значил всегда. Но я для тебя ничего не значу.

Она смотрела на меня через стол, и от этого взгляда мне стало не только неловко, но и невыносимо грустно. Она смотрела на меня, как на незнакомца, будто она только что обнаружила, что меня клонировали и заменили бездушной самозванной копией. Я видел на ее лице ощущение потери, я видел, как она глубоко ранена и одинока, и я хотел броситься к ней и схватить ее руки в свои, и сказать ей, что я все тот же, каким был всегда, что я люблю ее и готов себя убить, если сказал или сделал что-нибудь, что сделало ей больно. Но что-то меня удержало. Что-то не пустило. Я до смерти хотел исправить то, что сломалось между нами, но что-то заставило меня отвести глаза и уткнуться в тарелку.

И я взял вилку и стал есть.

– Боб? – позвала она.

Я глядел в тарелку.

– Боб? – Осторожно, вопросительно.

Я не ответил, продолжая есть. Она тоже взяла вилку и стала есть. Плавно и бесшумно официант убрал мою тарелку и заменил ее другой.

* * *

Август стал сентябрем.

Однажды утром я нашел у себя на столе конверт плотной бумаги. Это было рано, Дерек еще не пришел, и офис был мой. Я сел, взял конверт и уставился на строки зачеркнутых адресов. Маршрут этого конверта за последний месяц был отражен на его поверхности различными чернилами с разными подписями, и я вдруг понял, как я ненавижу свою работу. Просматривая список фамилий и отделов, нацарапанный небрежными каракулями, я обнаружил, что тут нет ни одного человека, к которому я испытывал бы теплые чувства.

И еще до меня дошло, сколько я здесь уже торчу.

Три месяца.

Четверть года.

И скоро будет и полгода. Потом целый год. Потом два.

Я уронил конверт, не открывая, подавленный неимоверно. Так я сидел, глядя на противный пустой офис, потом потянулся к конверту, раскрыл и заглянул.

Визитные карточки.

Сотни карточек, целый белый блок в небольшой коробочке. На верхней я увидел свою фамилию и должность рядом с эмблемой «Отомейтед интерфейс», адресом и номером почтового ящика компании.

Мои первые визитные карточки.

Я должен был быть доволен. Я должен был обрадоваться. Испытать какие-нибудь положительные эмоции. Но вместо того эта пачка карт наполнила меня каким-то чувством, родственным ужасу. Они говорили о привязи, о том, что я – часть корпорации, что я здесь надолго. Это было как подписать контракт, как прилипнуть на клей, как взять на себя обязательство. Я чуть не завопил. Я чуть их не выбросил. Я хотел их отослать обратно.

Но ничего этого я не сделал.

А вытащил несколько карточек из коробки, переложил в свой бумажник, а остальные сунул в правый верхний ящик стола.

Ящик закрылся с металлическим щелчком, слишком громким и будто ставящим точку.

Я понял, что смотрю на постоянно заедающую замочную скважину в середине дверцы ящика. Вот это оно и есть. Вот это моя жизнь. Здесь я проведу лет сорок своей жизни, потом выйду на пенсию, потом умру. Пессимистический взгляд на ситуацию, может быть, излишне мелодраматический. Но по сути верный. Я знал, что собой представляю. Я знал свою личность и возможности. Теоретически я мог сменить работу. Я даже мог вернуться в колледж и получить еще одну степень. Возможностей много. Но я знал, что ничего из этого не случится. Я просто приспособлюсь к ситуации и буду так жить, как делал всегда. Я не был инициатором, делателем, непоседой. Я был ведомым, я был инертным.

И так и пройдет моя жизнь.

Мысли вернулись к мечтам в начальной и средней школе, к моим планам стать астронавтом, рок-звездой, кинорежиссером. Неужели у всех так бывает? Наверное, да. Ни один ребенок не хочет быть бюрократом, или технократом, или управленцем среднего звена – или помощником координатора по межофисным процедурам и документации фазы два.

На эти работы мы попадаем, когда умирают наши мечты.

И это то, чем они и были – мечтами. Мне не суждено было стать ни астронавтом, ни рок-звездой, ни кинорежиссером. Я оказался там, где мне и место, стал тем, кем должен был стать, и реальность этой ситуации угнетала меня сильнее всего.

Дерек пришел точно в восемь, не заметил меня, как всегда, и тут же начал звонить по телефону. В девять позвонил Банке и сказал, что хочет видеть меня и Стюарта, и я поднялся к нему в офис, и они оба долбили меня полчаса, объясняя, насколько неудовлетворительна составленная мною документация по GeoComm.

Остаток дня я переписывал описание функций GeoComm, которое составил ранее.

Я вспомнил, что ровно пять лет назад начал ходить в колледж Бри. Как много изменилось за эти пять лет. Тогда я был только что из школы, и будущее ждало меня. Теперь я неумолимо приближался к своему тридцатилетию, запертый в клетке отвратительной работы, и жизнь моя уперлась в тупик.

Переписывая свои изменения на компьютере, я случайно нажал не ту клавишу и угробил десять страниц работы. Я посмотрел на часы. Половина пятого. Полчаса до конца дня. За полчаса мне никак не напечатать это все снова.

«Дошел до дна, – подумал я. – Уж хуже, чем теперь, ничего не случится». Как всегда, я ошибся.

* * *

Когда я вернулся, дома было темно и все еще пахло завтраком – поджаренным хлебом, яйцами, апельсиновым соком. Я щелкнул выключателем.

В гостиной было пусто. Не в том смысле, что никого, а в том смысле, что и мебели не было. Исчез диван и кофейный столик. Телевизор остался, но видеомагнитофона не было. Фикуса и папоротника тоже не было. Стены остались голыми – с них сняли все репродукции.

Я будто попал в иное измерение, в сумеречную зону. Слишком сильная реакция? Возможно, но вид пустой квартиры так меня потряс, был таким неожиданным, что я не мог выделить детали, только воспринимал ситуацию в целом, и эта ситуация была столь ошеломляющей, что я ничего не понимал.

Хотя одну вещь я понял сразу.

Джейн ушла от меня.

Снимая на ходу галстук, я кинулся в кухню. И тут многого не хватало: тостера, кастрюль.

Записка на кухонном столе.

Записка?

Оцепенелый, я смотрел на клочок бумаги с моим именем. Это было никак не похоже на Джейн. Совсем не в ее характере. Она никогда так не делала. Если она была несчастна, если у нее бывали проблемы, она мне о них рассказывала, и мы вместе спорили, ища выход. Она бы не могла просто собрать вещи и улизнуть, оставив мне записку. Она бы не сдалась так легко. Она не могла уйти от меня, от нас, от того, что было у нас общего.

Первое, что мне должно было бы прийти в голову – что ее забрали, похитили те же люди, что ограбили нашу квартиру.

Но почему-то я знал, что это не так.

Джейн ушла от меня.

Не знаю, откуда я это знал, но знал. Может быть, я видел приближение этого, но не хотел признавать. Я возвращался мыслью назад, вспоминая, как она говорила, что в совместных отношениях общение – это главное, что если даже двое любят друг друга, отношений не будет, если они не могут общаться. Я вспомнил, как она все эти месяцы пыталась со мной говорить, пыталась разговорить меня, чтобы я рассказал ей, что меня беспокоит, что со мной творится.

Я вспомнил вечер в «Элизе». С того вечера мы очень мало разговаривали. Несколько раз мы по этому поводу ссорились, она упрекала меня, что я скрываю свои чувства вместо того, чтобы открыться и разделить их с нею, а я лгал, что нет у меня никаких чувств, чтобы ими делиться, что все у меня в порядке. Но даже наши ссоры были вялыми и тепловатыми, а не страстными битвами, как раньше.

Я снова посмотрел на сложенный листок из блокнота с моим именем.

Может быть, она должна была мне сказать, что собирается уйти. Но мы действительно мало разговаривали последнее время, и в этом контексте записка вполне имела смысл.

Я взял листок и развернул его.

Дорогой Боб!

Это самые трудные слова, которые мне приходилось в жизни писать.

А не хотела, чтобы так вышло, и я знаю, что это неправильно, но я не могла бы сказать этого тебе в лицо. Я не могла бы через это пройти.

Я знаю, что ты думаешь. Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты сердишься, и ты имеешь полнее право. Но у нас уже ничего не получится. Я это вертела так и этак, думая, не могли бы мы что-нибудь сделать, или нам расстаться на время вроде пробного развода, но я решила, что лучше будет сразу отрезать. Сначала это будет тяжело (по крайней мере для меня), но я думаю, что в конечном счете это оптимальное решение.

А люблю тебя. Ты это знаешь. Но иногда одной любви мало. Чтобы были настоящие отношения, должно быть доверие и готовность делиться. У нас их нет. Может быть, никогда и не было – не знаю. Хотя, наверное, когда-то были.

Я не хочу никого винить. Это не твоя вина, что так вышло. И не моя. Это наша общая вина. Но я знаю нас обоих. Я знаю себя, знаю тебя, и знаю, что если мы даже скажем, что попробуем все уладить, ничего не выйдет. Лучше проститься сейчас, пока не стало совсем плохо.

Боб, я никогда тебя не забуду. Ты всегда будешь частью моей души. Ты первый человек, которого я любила, единственный человек, которого я любила. Я всегда буду тебя помнить.

Я всегдабуду тебя любить.

Прощай.

Под этим была ее подпись. Она подписалась полностью, именем и фамилией, и этот штрих официальности ранил меня больнее всего остального. Сказать, что я чувствовал внутри пустоту – штамп, но так это было. Боль была почти физической, неопределенная боль, не имеющая центра, мечущаяся между головой и сердцем.

«Джейн Рейнольдс».

Я снова посмотрел на записку у себя в руке. Когда я перечитал ее снова, меня задел уже не только излишний формализм подписи. Все письмо было сухим и жестким. Слова и чувства были все на месте, но казались они знакомыми и слишком уж готовыми. Я их читал до того в ста романах, слышал и видел в ста фильмах.

Если она меня так любит, почему нет слез? Интересно. Почему не смазана ни одна буква, почему чернила не потекли?

Я выглянул из кухни обратно в гостиную. Кто-то же помог ей вытащить мебель: диван, стол. Кто? Какой-то мужчина? С которым она встречается? С которым она трахается?

Я тяжело сел на стул. Нет. Я знал, что это не тот случай. Она ни с кем не встречается. Она даже не была бы способна от меня такое скрыть. И даже не пыталась бы. О такомона бы мне сказала. Это она бы со мной обсудила.

Наверное, отец помог ей перебраться. Я побрел из кухни в спальню через гостиную. Здесь утрат было меньше, но они были более личными, и потому было больнее. Мебель вся осталась. Кровать была на месте, и туалетный столик тоже, но покрывала с кровати и кружевной салфетки со столика не было. В шкафу остались только мои вещи. Фотографии с подзеркальника тоже исчезли.

Я сел на кровать. Внутри у меня было как в квартире – физически ничего не изменилось, но я был выпотрошен, опустошен, лишен души, будто сердце убрали. Я сидел, а в комнате темнело, день переходил в сумерки, сумерки в вечер.

Я состряпал себе ужин – макароны с сыром, посмотрел новости, «Вечернее шоу» и все передачи, которые обычно смотрел. Я смотрел и в то же время не смотрел, ожидая звонка от Джейн и не ожидая его. Как будто моя личность расщепилась на несколько, и каждая думала о своем, а я осознавал одновременно их все, но в результате сидел в оцепенении на кровати и не шевелился, пока на начался поздний выпуск новостей в одиннадцать.

Странно было входить в темную пустую спальню, странно было не слышать Джейн в душе, и при выключенном телевизоре я вдруг ощутил, как тихо в доме. Откуда-то с улицы, приглушенно и неразличимо, доносились звуки студенческой вечеринки. Там, за дверью, жизнь шла, как шла.

Я разделся, но не бросил вещи на пол, как всегда, а решил положить их в корзину, как всегда настаивала Джейн. Я отнес штаны и рубашку в ванную, открыл пластиковую крышку корзины для грязного белья и собирался бросить туда вещи, когда заглянул внутрь.

На дне корзины рядом с парой моих носков лежали трусы Джейн.

Белые, хлопковые.

Я уронил вещи на пол. Я тяжело сглотнул. Вдруг при взгляде на свернутое белье Джейн мне захотелось заплакать. Я вспомнил, как впервые ее увидел. Она надела на занятия белые трусы и джинсы с прорехой в паху. Я сидел напротив нее в библиотеке и видел, как выглядывает белое из дыры в синем, и ничего в жизни меня никогда так не возбуждало.

С мокрыми глазами я наклонился и достал трусы из корзины. Осторожно, будто они могли разбиться, я медленно их развернул. Они были влажноватыми на ощупь, а когда я поднес их к лицу, они едва слышно пахли ею.

– Джейн, – шепнул я, и мне сладко было произносить ее имя. Я повторил: – Джейн. Джейн...

<p>Глава 10</p>

Джейн не было уже три недели. Я сел на стул и посмотрел на календарь на стене слева от себя. Там было пятнадцать красных крестов, зачеркнувших рабочие дни месяца.

Как каждое утро, я перечеркнул еще один день – сегодняшний. Глаза мои тянуло к первому кресту – третье сентября. С тех пор, как Джейн ушла, от нее ничего не было. Она не заглянула посмотреть, как я тут, она не послала мне письма, что у нее все нормально. Я ожидал, что она проявится – если не по сентиментальным причинам, то хотя бы по практическим. Я думал, что нужно будет обсудить какие-то материальные вещи – что-нибудь, что она забыла и просит меня ей прислать, почту, которую ей переправить – но она наглухо обрезала все контакты.

Я волновался за нее, и не раз было думал съездить в детский сад, где она работала или даже позвонить ее родителям – просто проверить, что у нее все о'кей, но так этого и не сделал. Наверное, боялся.

Хотя по резкому уменьшению потока почты я мог понять, что она сообщила на почту о перемене адреса, иногда на ее имя все же приходили счета, письма или реклама, и я это для нее сохранял.

На всякий случай.

После работы я заехал за молоком и хлебом, но в конце концов настолько махнул на все рукой, что купил полгаллона шоколадного мороженого и пакет орехов. Во все кассы была очередь, так что я выбрал из них ту, где было народу поменьше. Кассирша была молода и хороша, стройная брюнетка, и она мило болтала с человеком впереди меня, быстро пропуская его покупки через сканер. Я смотрел на них обоих с завистью. Хотел бы я иметь эту способность завязать разговор с незнакомым человеком, поговорить о погоде или о текущих событиях или вообще о чем угодно, о чем люди говорят, но даже в воображении у меня такого не выходило. Я просто не мог придумать, чего сказать.

Первый разговор между нами пришлось начинать Джейн. Если бы это должен был сделать я, мы бы никогда не были вместе.

Когда я дошел до кассирши, она мне улыбнулась.

– Привет! – сказала она. – Как жизнь сегодня?

– Нормально, – ответил я. И молча смотрел, как она прозванивает сканером мои покупки.

– Шесть тридцать, – сказала она.

Я молча отдал ей деньги.

* * *

Раньше мне это не приходило в голову, но сегодня, засовывая мороженое в морозильник, а хлеб и орехи в буфет, я понял, что есть во мне что-то, отталкивающее людей. Даже отношения с дедом и бабушкой были у меня достаточно формальными. Они никогда меня не обнимали и не целовали, хотя и были ко мне привязаны. Родители аналогично. За всю мою жизнь «друзья нашей семьи», то есть друзья родителей, относились ко мне хорошо, вполне сердечно, но никогда мне не казалось, что меня любят.

И нельзя сказать, чтобы и не любили.

Меня просто не замечали.

Я был никто, ничто.

Всегда ли так было? Возможно. У меня всегда были друзья и в младших классах, и в средних, и в старших, но никогда их не было много, и сейчас, вспоминая, я понял, что почти все они были такими же, как и я, – невыразительными.

Повинуясь импульсу, я пошел в спальню, открыл шкаф и из-под моей висевшей одежды вытащил стопку закрытых коробок – летопись моего прошлого. Вытащив их на середину комнаты, я отдирал заклеивавшие их ленты и открывал их по одной, раскапывая содержимое, пока не нашел свои школьные альбомы.

Их я вытащил и начал просматривать. После школы я их не видел, и странно было снова увидеть эти места, эти лица, эти моды и прически десятилетней давности. Я почувствовал себя старым, и мне стало слегка грустно.

Но еще мне стало весьма и весьма не по себе.

Как я и подозревал, здесь не было фотографий моих друзей или меня самого на снимках со стадионов, клубов или дискотек. Ни одного из нас не было даже на случайных снимках кампуса, разбросанных там и сям в альбомах. Нас нигде не было видно. Как будто мои друзья и я никогда не существовали, будто мы не завтракали в школе или не перебегали по кампусу из здания в здание.

Я поискал имена Джона Паркера и Брента Берка, моих лучших друзей, в разделе альбома старшего класса, где были собраны фотографии каждого ученика. Здесь они были, но были они совсем не такими, как я помнил – чуть другие черты лица. Я разглядывал страницы, перелистывая от Джона к Бренту и обратно. Я помнил, что у них были куда более интересные лица, чем здесь, более живые, но это, наверное, моя память меняла факты. Потому что вот они – глядящие тупо в камеру пять лет назад, а теперь на меня с этих страниц, и на их лицах нельзя прочесть ни малейшего намека на характер.

Я вернулся к пустым зеленым страницам в начале альбома посмотреть, что они написали мне накануне выпуска.

«Рад, что был знаком с тобой. Хорошего тебе лета. Джон».

«Классного лета и удачи. Брент».

И это мои лучшие друзья? Я закрыл альбом и облизал губы. Такие же безразличные надписи, как от всех других.

Минуту я сидел на полу посередине комнаты, уставившись на стенку. Так это бывает с людьми, впадающими в маразм? Или сходящими с ума? Я сделал глубокий вдох, пытаясь набраться храбрости открыть альбом снова. В них тут дело – или во мне? Или одновременно? Я теперь тоже для них такое же белое пятно – просто имя из прошлого и смутно знакомое лицо?

Я снова открыл альбом, раскрыл его на своей фотографии и стал на нее смотреть. Мое лицо показалось мне не пустым, не смазанным, не безликим, но интересным и разумным.

Может, за эти несколько лет я стал еще более средним, пришла мне нелепая мысль. Может, это болезнь, и я подхватил ее от Джона и Брента.

Нет. Хотелось бы, конечно, чтобы это было так просто. Но тут было что-то куда более серьезное. И пугающее.

Я пролистал альбом до конца, просматривая страницы, и из-за последней страницы перед обложкой выпал знакомый конверт. Там были мои оценки. Я открыл его и просмотрел тонкие прозрачные листы бумаги. Последний год: все «си». Предпоследний: то же самое.

Я не был средним по английскому языку – это я знал. Я всегда писал лучше среднего. Но мои оценки этого не отражали. По всей ведомости – одни «си». Посредственно. Меня окатило холодом, и я бросил альбом и выбежал из спальни. Я пошел в кухню, взял из холодильника банку пива, раскупорил и вылил себе в глотку. В квартире снова стояла тишина. Я стоял в кухне, прислонившись к раковине, глядя на дверь холодильника.

Насколько это все глубоко? Я не знал и не хотел знать. Я даже думать об этом не хотел.

Снаружи небо темнело, солнце склонялось, по квартире пролегли тени, от мебели постепенно оставались силуэты. Я подошел к выключателю и включил свет. Мне было видно место, где стоял диван, где висели репродукции. И мне вдруг стало очень одиноко. Одиноко по-настоящему. Так одиноко, что хотелось заплакать.

Я подумал открыть холодильник и взять еще пива, может, напиться, но мне не хотелось.

Я просто не хотел оставаться вечером в доме.

И я выехал и поехал на юг по фривею Коста-Меса. Только проехав полпути, я понял, куда направляюсь, и тогда я уже не хотел поворачивать, хотя боль в душе становилась все острее.

Фривей закончился, перейдя в бульвар Ньюпорт, и я поехал к пляжу, к нашему пляжу, и припарковался на платной стоянке возле пирса. Я вышел из машины, запер ее и бесцельно побрел по людным улицам. По тротуарам шла толпа красиво загорелых женщин в бикини и красивых атлетических мужчин. Выруливали между прохожими роллеры, закладывая резкие виражи.

Снова я услышал музыку от кафе «Студио» – Сэнди Оуэн, хотя на этот раз музыка не переносила в волшебный мир, а навевала грусть и меланхолию, и это было правильно: другой вечер – другая звуковая дорожка.

Я посмотрел на пирс, на черноту океанской ночи.

Интересно, что сейчас делает Джейн.

Интересно, с кем она.

<p>Глава 11</p>

Дерек ушел на пенсию в октябре. На его проводы я не пошел – меня даже не пригласили, – но я знал, что они состоялись, по объявлениям на доске в комнате отдыха, и в этот день я сказался больным.

Как ни странно, а мне стало его не хватать. От присутствия в офисе еще одного тела, пусть даже Дерека, я почему-то был не так одинок. Это была какая-то связь с внешним миром, с другими людьми, и в его отсутствие офис был слишком пустым.

Я начинал беспокоиться на свой счет из-за отсутствия у меня контакта с людьми. Вечером того дня, когда ушел Дерек, я сообразил, что за целый день ни с кем не сказал ни слова, ни одного слова.

И это всем было абсолютно безразлично. Никто ничего не заметил.

На следующий день я пошел на работу, перемолвился утром парой слов со Стюартом, сообщил свой заказ служащему «Дель Тако» во время ленча, приехал домой, приготовил ужин, посмотрел телевизор и пошел спать. За целый день я сказал фраз шесть – Стюарту и клерку у «Дель Тако».

И все.

Я должен был что-то сделать. Сменить работу, переменить личность, изменить свою жизнь.

Но не мог.

«Средний» – это не было точное определение того, чем я был. В целом оно было верным, но не учитывало многого. Оно не все охватывало. Слишком оно было щадящим, недостаточно хлещущим. «Незаметный» – это было точнее, и так я и стал думать о себе.

Я был Незаметным.

С большой буквы "Н".

На следующий день я поставил эксперимент. Я прошел мимо столов программистов, Хоуп, Вирджинии и Лоис. С каждым я поздоровался, и все они это игнорировали. Хоуп, самая добрая душа, рассеянно мне кивнула, что-то промямлив, что можно было бы принять за приветствие.

Становилось все хуже и хуже.

Я исчезал, как краска с линяющей ткани.

По дороге домой на фривее я вел машину нагло, подрезая чужие автомобили, не пропуская, ударяя по тормозам, когда кто-нибудь пристраивался за мной. Мне гудели и делали оскорбительные жесты.

Здесь меня замечали. Здесь я не был невидимкой. Эти люди знали, что я живу на свете.

Я подрезал негритянку в «саабе» и был вознагражден резким звуком клаксона.

Я подрезал панка в спортивной машине и улыбался, пока он орал на меня через окно.

* * *

Каждую неделю, по средам и субботам, когда разыгрывалась лотерея, я покупал билеты. Я знал по статьям в газетах, что у меня нет шансов на выигрыш – но эта игра была единственным бегством от смирительной рубашки моей работы. Каждый вечер среды или субботы я сидел перед телевизором, глядя, как нумерованные шарики для пинг-понга летают в своей вакуумной оболочке, и я не только надеялся, что выиграю, я действительно думал,что выиграю. В голове у меня варились планы, что я буду делать, куда дену новообретенное богатство. Прежде всего я сведу кое-какие счеты на работе. Найму человека, чтобы вывалил на стол Бэнксу тысячу фунтов коровьего дерьма. Найму громилу, который заставит Стюарта танцевать голым в вестибюле первого этажа под «Чертову уйму любви» группы «Лед Зеппелин». А сам буду орать ругательства в радиосеть компании, пока не вызовут охранников и не выставят меня из здания.

А потом – к чертовой матери из Калифорнии. Куда – я не знал; точного места еще не выбрал, но я точно знал, что хочу смыться отсюда. С этим местом было связано все, что было в моей жизни плохого, и я здесь все обрежу и начну на новом месте снова, с чистого листа.

По крайней мере таков был мой план.

Но каждый четверг и понедельник, поглядев накануне розыгрыш лотереи и сравнив выбранные номера с моими, я неизбежно возвращался на работу, обеднев на доллар и еще на один день разочарования, потерпев крушение всех своих планов.

В один из таких понедельников я нашел на полу лифта оброненное кем-то фото. Это был снимок отдела тестирования, сделанный, очевидно, в шестидесятых. У мужчин были длинные бакенбарды, у женщин – короткие юбки и расклешенные брючные костюмы. На снимке были лица, которые я узнал, и это было странное чувство. Я увидел молодую женщину с длинными волосами, которая стала стриженой старухой; улыбающиеся веселые лица застыли жесткими морщинами. Противопоставление было такое ошеломляющие, разница такой очевидной, как трансформация в фильме ужасов. Никогда я еще не видел такого безнадежно ясного примера разрушительного эффекта времени.

Для меня это было как для Скруджа, когда он увидел Призрак-Рождества-Которое-Еще-Будет. Свое настоящее я видел на этой фотографии, свое будущее – в задубевших лицах моих коллег.

Я вернулся к своему столу, потрясенный куда сильнее, чем мне хотелось бы признать. А на столе меня ждала пачка бумаг с наклеенной запиской от Стюарта: «Отредактировать Процедуры увольнения для отдела кадров. Срок – завтра 8.00».

«8.00» было подчеркнуто.

Двойной чертой.

Вздохнув, я сел и пододвинул бумаги к себе. Весь следующий час я читал выделенные абзацы на страницах и просматривал заметки на полях, которые Стюарт хотел, чтобы я вставил в текст. Я сделал себе заметки, набросал грубые черновики исправлений, которые прикрепил скрепкой к соответствующим страницам, потом понес свои материалы в комнату стенографисток. Я улыбнулся Лоис и Вирджинии, поздоровался, но они меня не заметили, и я ушел в угол к столу, где стоял компьютер.

Включив терминал, я вставил дискету и собирался начать вводить первое исправление, как вдруг остановился. Что на меня нашло – не знаю, но я положил пальцы на клавиатуру и напечатал:

«Служащий на полной ставке может быть уволен одним из трех способов: повешение, казнь на электрическом стуле или смертельная инъекция».

Тут я перечитал, что написал. Я чуть не прекратил. Я чуть не переставил курсор на начало фразы и нажал клавишу удаления.

Чуть не.

Колебания мои продолжались только секунду. Я знал, что если я распространю эти исправления, и кто-нибудь их прочтет, меня уволят, но в каком-то смысле я буду даже этому рад. По крайней мере, кончится мое прозябание здесь. Придется мне встряхнуться и поискать другую работу.

Но по собственному опыту я знал, что этого не прочтет никто.Люди, которым я раздавал исправления и дополнения, редко даже вставляли их в инструкции, не то что читали. Даже Стюарт, кажется, перестал проверять мою работу.

«Служащий, увольняемый за плохую работу, по новым правилам не может подвергаться дыбе или четвертованию, – шлепал я дальше. – Пересмотренное руководство явно требует, чтобы такой служащий был уволен путем повешения за шею, пока не умрет».

Я ухмыльнулся и перечитал последнее предложение. У меня за спиной Лоис и Вирджиния занимались своим делом, обсуждая какой-то сериал, который смотрели накануне. Где-то в глубине души я боялся, что они могут подойти сзади и прочесть, что я написал, но я напомнил себе, что они даже не помнят о моем присутствии.

«Не утвержденное непосредственным начальником отсутствие на работе в течение трех дней, не связанное с болезнью, является основой для увольнения посредством электрического стула, – продолжал я. – При выполнении увольнения начальник отдела и руководитель группы увольняемого обязаны стоять по сторонам электрического стула».

* * *

Я ожидал отклика на мои «Процедуры увольнения», но не дождался. Прошел день. Второй. Третий. Неделя. Очевидно, Стюарт не позаботился прочесть изменения – хотя у него было шило в заднице насчет закончить их немедленно, в тот же день, будто это была самая важная в мире вещь.

Просто для страховки, чтобы проверить, я его спросил о них, поймав возле стола Хоуп. Я спросил, уверен ли он, что там все правильно.

– Да-да, – ответил он рассеянно, отмахнувшись от меня. – Все в порядке.

Он не читал.

Или... может, и прочел.

У меня снова знакомо засосало под ложечкой. То, что я пишу – так же анонимно, как и то, что я говорю? Так же незаметно? Я об этом не думал, но это было возможно. Более чем возможно.

Я вспомнил свои «си» по английскому языку.

Составляя инструкции к очередному экрану GeoComm, я написал:

«Когда все экранные поля будут заполнены верно, нажмите клавишу [ENTER], и ваша мамаша встанет раком и подставит вам задницу – так ей больше нравится».

Комментариев не последовало.

Раз никто меня не замечал, я сделал еще один шаг и стал приходить на работу в джинсах и футболках, удобных уличных шмотках вместо официальной рубашки и галстука. Ни выговоров, ни замечаний. Каждое утро я поднимался на лифте в джинсе среди белых рубашек и красных галстуков, и никто ни слова мне не сказал. Я нацепил рваные «Левис», грязные кроссовки и футболку с рок-концерта на встречу со Стюартом и Бэнксом, и ни один из них этого не заметил.

В середине октября Стюарт отправился в отпуск на неделю, оставив у меня на столе список заданий и сроков. То, что его не было – это было облегчение, но даже то мизерное общение с людьми, которое у меня было, остановилось на неделю. Пока его не было, я ни разу ни с кем не говорил. И со мной никто не говорил. Я был невидим, незамечаем, полностью исчез.

Когда в пятницу вечером я вернулся домой, мне отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить. С кем угодно. О чем угодно.

Но у меня никого не было.

От отчаяния я просмотрел старый журнал и нашел номер порнотелефона – одного из тех, где женщина говорит о сексе по три доллара за минуту. Я набрал номер – просто чтобы что-нибудь сказать человеку, который мне ответит.

Ответил включенный магнитофон.

<p>Глава 12</p>

Когда утром в понедельник я приехал на работу, за столом Дерека кто-то сидел.

Я буквально встал столбом, настолько я был поражен. Это был парень примерно моих лет, может, чуть старше, с каштановой бородой и густыми длинными волосами. Одет он был по правилам – белая рубашка, серые брюки, но галстук у него был широкий, шелковый и ярко раскрашенный, с изображениями туканов, сидящих на ананасах. При виде меня он улыбнулся, и улыбка у него была такая же яркая, открытая и естественная.

– Привет, задрыга! – сказал он.

Я кивнул в ответ, не зная, что сказать.

– Я – Дэвид. – Он встал, протянул руку, и я ее пожал. – Меня перевели из отдела регистрации. А ты, значит, Боб?

Я снова кивнул.

– Ты пришел на работу вместо Дерека? – тупо спросил я.

Он расхохотался.

– Какую работу? Эту должность упразднили. От нее все равно осталось одно название. Этому типу только дали досидеть до пенсии из жалости.

– Я всегда удивлялся, что же он делает.

– Все удивлялись. Как ты с ним ладил?

Я пожал плечами.

– Я не слишком хорошо его знал. Я всего только месяца четыре тут работал...

– Да ладно, брось. Все знали, что он мудак.

Я невольно улыбнулся.

– Ладно, – признал я. – Мы не были закадычными друзьями.

– Нормально, – сказал Дэвид. – Ты мне уже нравишься.

Я подошел к своему столу и сел, и мне было хорошо. Так давно я уже ни с кем не разговаривал, что даже этот небольшой контакт был для меня потрясением, и мой дух взмыл вверх по той нелепой причине, что со мной в одной комнате теперь был человек, который меня замечал.

Может быть, мое состояние обратимо.

– Так что же у тебя за работа? – спросил я.

– Все та же регистрация, – ответил он. – Только теперь для вашего отдела. Я думаю, они изобрели эту должность, чтобы выпихнуть меня на этаж вверх. В моем отделе ни один из этих старых пердунов не хотел со мной работать.

Я рассмеялся.

– Я вполне серьезно.

Я улыбался. Пусть народ в его отделе не хотел с ним работать, но я точно мог уже сказать, что мне это будет по душе.

И я оказался прав. Мы с Дэвидом поладили немедленно. Мы были близки по возрасту настолько, что принадлежали к одному поколению, но еще он был человеком легким и дружелюбным, одним из тех, кто естественно открыт и доступен, и мы сразу заговорили так, будто знали друг друга годами. У него не было ничего, что он не мог бы со мной обсуждать, ни одного мнения, которое он придержал бы при себе. Между нами не было той стены официальности, которая отделяла меня от всех других.

Он меня не только заметил и признал; кажется, я ему понравился.

Это было в среду перед тем, как он задал Тот Вопрос. Я знал, что это случится, я был к этому готов, но все равно это было неожиданно. Была вторая половина дня, я вычитывал опечатки в инструкциях к GeoComm, которые отпечатал в тот день раньше, а Дэвид отдыхал, откинувшись на стуле и жуя чипсы.

Он кинул кусочек себе в рот и посмотрел на меня.

– Так у тебя есть подружка?

– Есть, – ответил я. – То есть была, – поправил я сам себя. И в животе у меня как-то странно что-то вздрогнуло.

Очевидно, мои чувства были написаны у меня на лице, потому что Дэвид быстро сдал назад.

– Ты прости, я не собирался лезть в душу. Если не хочешь об этом говорить...

Но я хотел говорить именно об этом. Я ни с кем не говорил о нашем разрыве, и вдруг я почувствовал, что мне обязательно необходимо рассказать кому-нибудь.

И я все рассказал Дэвиду. Ну, не все. Насчет моей Незаметности я промолчал, но рассказал, как мы постепенно стали отдаляться, когда я получил эту дурацкую работу, и как я упрямо не хотел пойти ей навстречу, и как я однажды пришел домой, а ее уже не было. Я думал, что мне после этого рассказа станет легче, но стало только хуже. Воспоминания были свежими, события тоже, и копание в них только усиливало боль, а не изгоняло ее.

Давид покачал головой.

– Круто. Просто умотала и оставила записку?

Я кивнул.

– Ну а что было потом, когда ты за ней поехал? Что она сказала, когда тебя увидела?

– Чего? – мигнул я.

– Что она сказала, когда ты к ней заявился? – Он посмотрел на меня и помрачнел. – Ты же поехал за ней? Или нет?

А надо было? Этого она и хотела? Как доказательство, что она мне нужна, что я ее люблю, что не могу без нее? Должен я был броситься за ней, как герой какой-нибудь, и завоевать ее снова? И было у меня такое тяжелое чувство, что да, должен был, что именно этого она и хотела, что этого она и ждала. Я посмотрел на Дэвида и медленно покачал головой.

– Нет. Не поехал.

– Ну, парень, ты дал. Все проворонил. Теперь тебе ее никогда не вернуть. Давно это было?

– Два месяца.

Он покачал головой.

– Она себе уже нашла другого. Ты упустил возможность, друг. Ты пытался с ней связаться хотя бы?

– Я не знал, куда она направилась.

– Надо было позвонить ее родителям. Они знали бы.

– Она сказала, что хочет начисто обрезать все контакты и не видеть больше друг друга. Сказала, что так легче:

– Они всегда что-нибудь такое говорят. Но что они говорят и что хотят сказать – это две разные вещи.

Какое-то движение возникло у дверей. Стюарт.

– Эй, девочки, – сунул он голову в дверь. – Хватит вам трепаться. Возвращайтесь к работе.

Я быстро схватил ручку и нагнулся над инструкцией.

– А у меня перерыв, – ответил Дэвид, поедая очередной чипе. – Еще пять минут.

– Тогда отдыхайте в комнате отдыха, где вы не будете мешать... – пауза, пока он вспоминал мое имя... – Джонсу.

– Ладно.

Дэвид медленно встал и ухмыльнулся мне, выходя из комнаты вслед за Стюартом.

Я улыбнулся в ответ, но у меня внутри все шло кувырком.

Что они говорят и что хотят сказать – это две разные вещи.

И было у меня тяжелое чувство, что он прав.

* * *

На фривее была пробка – на скоростной полосе столкнулись три машины, и домой я добрался только около половины седьмого. Я поставил машину в гараж и поднялся по лестнице к себе домой. Открывая дверь, я сунул руку в почтовый ящик и посмотрел почту. Счет от газовой компании, «Пеннисейвер» за эту неделю... и что-то вроде открытки.

Открытки? Кто может мне послать открытку?

Джейн?

Надежда взмыла к небесам. Может быть, она устала ждать, пока я ее найду. Может быть, она решила связаться со мной. Может, она без меня скучает, как я без нее.

Я быстро сорвал конверт и увидел на изображении воздушного шара в голубом небе слова:

«С днем рождения!»

Я развернул открытку.

На белом фоне с изяществом лазерного принтера было написано:

днем рождения от твоих друзей в «Отомейтед интерфейс, инкорпорейтед» ".

Сердце у меня упало.

Формальное поздравление с работы.

Я смял открытку, бросил ее через перила лестницы и смотрел, как она падает до самого дна.

У меня послезавтра день рождения.

А я почти забыл.

<p>Глава 13</p>

в свой день рождения я вводил информацию в компьютер и сохранял на диске, вводил и сохранял. Дэвид заболел, и я был в офисе один. Вечер я провел у телевизора. На работе никто по случаю моего дня рождения ничего не предпринял. Я и не ожидал другого, но наполовину ожидал звонка от Джейн – или хотя бы открытки. Она знала, как важен для меня мой день рождения. Конечно, не было ничего. Самое грустное было, что мои родители тоже про день рождения напрочь забыли. Ни подарка, ни открытки, ни даже телефонного звонка.

Я пытался им позвонить несколько раз, но линия была занята, и в конце концов я это бросил.

Я подумал, что через пять лет мне будет тридцать. Помню, как тридцать лет исполнилось моей маме. Ее друзья устроили ей день рождения сюрпризом, и все весело напились, и мне разрешили лечь спать попозже. Мне тогда было восемь, а мама мне казалась такой старой.

Я тоже старел, но, странное дело, я этого не чувствовал. Если верить профессору культуральной антропологии, лекции которого я посещал, в американской культуре нет обряда посвящения, формальной инициации мужчины, четкой грани между детством и взрослостью. Может быть, поэтому я во многих отношениях чувствовал себя ребенком. Я не чувствовал себя так, как, должно быть, ощущали себя в моем возрасте мои родители, не видел себя таким, какими видели себя они. Да, я живу жизнью взрослого, но чувства мои остаются чувствами ребенка, отношение к жизни и интересы – как у подростка. Я на самом деле не вырос большой.

А мне уже двадцать пять.

Всю ночь я думал о Джейн, думал о том, чем мог бы стать для меня этот день рождения, чем должен был стать и чем не стал.

Спать я пошел, надеясь против ожидания, что телефон зазвонит.

Он молчал.

Где-то после полуночи я заснул.

<p>Глава 14</p>

День Благодарения настал и миновал, и я про вел праздник у себя дома наедине с собой, глядя по телевизору очередную «Сумеречную зону» на пятом канале и гадая, что сейчас делает Джейн.

Родителям я пытался позвонить раньше, несколько раз, надеясь набиться на приглашение на праздничный обед, но все время никого не было дома. Они приглашали нас с Джейн на День Благодарения последние три года, но мы каждый раз отвирались занятиями, работой или еще чем-нибудь. На этот раз, когда я хотел пойти, когда мне это было по-настоящему нужно, приглашения не было. Я, в общем, не удивился, но некоторое чувство обиды побороть не мог. Я понимал, что мои родители ничего плохого в виду не имели, что они не то чтобы нарочно меня не пригласили – просто они могли решить, что и на этот раз у нас с Джейн свои планы, но у меня-то никаких планов не было, и я отчаянно хотел, чтобы они мне какие-то предложили.

Я все еще им не сказал, что расстался с Джейн. Я им с тех пор даже не звонил. Мы никогда не были очень уж близки, и подобный разговор заставил бы меня чувствовать себя весьма и весьма неловко. Я уже слышал миллион вопросов: как это случилось? Почему случилось? По чьей вине? А вы, ребята, собираетесь как-нибудь это наладить? И мне не хотелось такое с ними обсуждать. Я просто не хотел иметь с этим дело. Пусть лучше узнают позже, из вторых рук.

На случай, если я поеду к ним в Сан-Диего на День Благодарения, я приготовился лгать, что Джейн приболела в последнюю минуту и сейчас у своих родителей. Довольно неуклюжая и жалкая отговорка, но я не сомневался, что мои родители ее проглотят. В таких вещах они были очень доверчивы.

Но я никак не мог с ними связаться. Конечно, я мог бы сам себя пригласить. Просто явиться сюрпризом в четверг утром. Но почему-то мне это было трудно сделать.

Так что я остался дома, валяясь на кушетке и глядя «Сумеречную зону». На праздничный обед я сделал себе макароны с сыром. Был я чертовски подавлен, и никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким и таким покинутым.

Понедельника я ждал чуть ли не с нетерпением, и его наступление принял почти с благодарностью.

В понедельник утром Давид был уже на месте, положив ноги на стол, и жевал что-то вроде сдобной булочки. Я рад был его видеть после четырех дней, проведенных в полуизоляции, но в то же время на меня легла эмоциональная тяжесть, когда я сел на свое место и увидел груду бумаг перед собой.

Я любил Давида, но видит Бог, как я ненавидел свою работу.

Я посмотрел на него и сказал:

– Вот это и есть ад.

Он доел булочку, смял обертку и кинул ее в мусорную корзину между нашими столами.

– Читал я как-то рассказ, где ад – это был коридор, набитый всеми мелкими тварями, которых ты за свою жизнь убил. Все мухи, которых ты прихлопнул, пауки, которых раздавил, улитки, которых разламывал. И ты должен ходить по этому коридору из конца в конец, из конца в конец. Голым. Вечно. – Дэвид усмехнулся. – Вот этонастоящий ад.

Я вздохнул:

– Близко к тому.

Он пожал плечами:

– Чистилище – может быть. Но ад? Вряд ли.

Я взял ручку, посмотрел на последний пакет написанных мной инструкций к GeoComm. Меня уже тошнило документировать эту дурацкую систему. То, что было когда-то крупным шагом вперед, серьезным служебным ростом, стало ярмом на моей шее. Я уже тосковал по тем дням, когда моя работа была не столь определенной и задания менялись. Пусть моя работа тогда была более бесцельной и незначительной, но все равно она не была такой оглупляющей.

– А по-моему, вполне, – сказал я.

* * *

Было четыре часа, и работающие по скользящему графику уже потянулись к лифтам мимо нашего офиса, когда Дэвид откинулся на стуле и посмотрел на меня.

– А что ты делаешь сегодня после работы? – спросил он. – Есть планы?

Я знал, к чему он ведет, и первым моим инстинктивным порывом было отбрехаться, сказать, что я не могу сегодня с ним пойти, куда бы он ни собирался. Но так давно я уже ничего не делал и никуда не ходил ни с кем, что я вдруг сказал:

– Ничего. А что?

– Есть тут клуб на Гамильтон-бич, куда я собираюсь. Полно девок. Я думал, ты не против туда заглянуть.

Вторая стадия. Приглашение.

Мне хотелось согласиться, и краткую долю секунды я думал, что это может повернуть ход моей жизни, может меня спасти. Я пойду с Давидом в клуб, мы станем добрыми приятелями, близкими друзьями, он мне поможет встретить какую-нибудь женщину, вся моя жизнь изменится одним плавным поворотом.

Но моя истинная натура победила, и я покачал головой, улыбаясь с сожалением.

– Хотел бы, но не могу. У меня есть планы.

– Какие планы?

Я покачал головой.

– Не могу.

Он посмотрел на меня и медленно кивнул.

– Понимаю.

* * *

После этого мы с Дэвидом уже не были настолько близки друг другу. Не знаю, его это вина или моя, но существовавшая между нами связь вроде бы сломалась, близость испарилась. Конечно, это не было так, как с Дереком. То есть мы с Дэвидом по-прежнему разговаривали. Дружелюбно. Но друзьями мы не были. Как будто мы подошли к порогу дружбы и отступили назад, решив, что лучше остаться просто знакомыми.

Вернулась ежедневная рутина. Она никуда и не уходила, но с тех пор, как в моем офисе появился Давид, мне удавалось не обращать на нее внимания – в определенной степени. Теперь, когда я отступил на периферию жизни Дэвида, а он – на периферию моей, отупляющая скука моих рабочих дней снова заняла авансцену.

Я был неинтересным человеком с неинтересной работой и неинтересной жизнью.

И квартира моя, как я заметил, тоже была безликой и неинтересной. Почти вся мебель была новой, но типовой: не уродливая, не прекрасная, но где-то посередине. В каком-то смысле уродство было бы предпочтительнее. По крайней мере наложило бы на мой дом отпечаток чего-то живого. А так – фотография моей гостиной могла спокойно быть включена в мебельный каталог. Она была такой же стерильной и безликой, как выставка мебели.

А спальня вообще была как из любого мотеля.

Очевидно, если у этого дома и был характер, он был обязан им Джейн. И с ней он и исчез.

Вот оно, решил я. Я переменюсь. Я стану другим, стану оригинальным, стану своеобразным. Пусть писают кипятком старые девы из гражданской службы, никогда я снова не вернусь в колею незаметности. Я буду жить шумно, одеваться броско, поставлю себя. Если быть Незаметным – моя природа, я пойду против нее, я заставлю себя замечать.

В уик-энд я пошел по мебельным магазинам, купил диван, кровать, столики и лампы – все вразнобой, из самых диких и не сочетающихся стилей, которые только мог найти. Я засунул их в багажник «бьюика», привязал к крыше, отвез домой и поставил там, где им уж никак не место: кровать – там, где ел, диван – в спальню. Это вам не ординарно, не средне и не банально. Попробуй такого не заметить. Я обошел всю квартиру, довольно разглядывая нелепый декор.

Я отправился к «Маршаллу» и закупил себе новый гардероб. Кричащие рубашки и офигительного покроя брюки.

Пошел в «Суперкат» и сделал себе прическу «ирокез».

Я это сделал. Я переменился. Я переделал себя. Это был новый я.

А на работе в понедельник никто ничего не заметил.

Я прошел через автостоянку в вестибюль, чувствуя себя по-дурацки выделяющимся – на выбритой голове посередине лакированный гребень «ирокеза», мешковатые ярко-красные штаны, ядовито-зеленая рубашка и флуоресцентный розовый галстук. Но никто не посмотрел на меня второй раз. Даже две секретарши с пятого этажа, стоящие около лифта, не прервали разговор, когда я мимо них прошел. Ни одна из них не посмотрела в мою сторону и вообще не обратила на меня внимания.

Даже Дэвид не заметил разницы. Он поздоровался, когда я вошел в офис, потом доел свою булочку и стал работать.

Я был Незаметным, что бы я ни делал.

Обескураженный и подавленный, я сел за свой стол, чувствуя себя последним дураком с этой прической и в этой одежде. Почему со мной такое происходит? Почему я Незаметный? Что во мне такого? Я потрогал свой «ирокез», будто хотел убедиться, что он настоящий, что я – настоящий, что есть у меня какая-то физическая субстанция. Моя рука натолкнулась на твердые лакированные волосы.

Так что же я такое?

Вот в чем был вопрос.

И на него-то у меня и не было ответа.

* * *

Неделя ползла медленно, секунды казались часами, часы – днями, а дни были неимоверно длинны. Всю вторую половину недели Давида не было, и меня настолько никто не замечал, что я готов был уже наброситься на одну из секретарш, только чтобы показать, что я здесь, что я существую.

По пути домой я старался превышать скорость, ехать отчаянно и опасно, но мысли мои были в другом месте, и другие водители на фривее меня просто не замечали.

У себя дома от ярких цветовых пятен гостиной мне стало еще хуже. Над розовым креслом-бабочкой криво висел огромный цветной календарь. Как-то я смог добиться, чтобы это все выглядело кричаще ординарным, навязчиво незаметным.

Я распустил галстук и сел на диван. Внутри у меня было пусто. Впереди маячили выходные: два дня свободы и непрерывного противостояния собственной анонимности. Я пытался придумать, что сделать, куда пойти, где молено будет отвлечься от этой ничтожности и темноты – от моего существования.

Родители. Можно заехать к родителям. Для них я не был Незаметным. Для мамы я не был лицом в толпе, которое тут же забывается, я не был никем для папы. Может быть, я не смогу говорить с ними о своем положении, но просто быть рядом с ними, с людьми, которые меня замечают и уделяют мне внимание, – это может помочь.

Я не пытался им звонить с Дня Благодарения, слегка обиженный тем, как они со мной обошлись и желая их за это наказать, но близилось Рождество, и я хотел спросить маму и папу, какие бы они хотели подарки в этом году.

Я подошел к телефону и набрал номер. Занято. Повесил трубку, набрал еще раз. Мы не были слишком близки – мои родители и я. Мы на многие вещи смотрели по-разному, даже не слишком любили присутствие друг друга. Но друг друга мы любили. Мы были семьей. А если ты не можешь в час нужды обратиться к своей семье, к кому же тогда?

Телефон был все время занят. Я бросил дозваниваться. У меня созрел план. Пусть это будет сюрпризом. Я прямо сейчас подъеду к их дому и позвоню в дверь к ужину.

Средний человек не совершает неожиданных поступков.

Я взял зубную щетку и смену белья и через десять минут уже был на фривее, направляясь в Сан-Диего.

Я подумал, не остановиться ли у «Сан-Хуан Капистрано», потом у «Оушн-сайд», потом у «Дель Map» и позвонить оттуда. Чуть остыв, я понял, что родителям может не понравиться мое появление у порога без предупреждения. Но я набрал инерцию и не хотел останавливаться, а потому не стал съезжать с хайвея, направляясь на юг.

Было около девяти, когда я остановился перед домом моих родителей. Нашимдомом. Он не слишком изменился со времен моего детства, и это было приятно. Я вылез из машины, прошел по короткой бетонной дорожке до крыльца. Хотя я был тут меньше года назад, казалось, прошла уже целая вечность, и я возвращался после долгого, очень долгого отсутствия. Я взошел на крыльцо и позвонил в звонок.

Дверь открыл незнакомый мужчина. Я от удивления чуть не подпрыгнул. Из-за спины незнакомца раздался еще один незнакомый голос – женский.

– Кто там, дорогой?

– Не знаю! – ответил ей мужчина. Он был небрит, излишне тучен, одет в джинсы со сползшим с пуза ремнем и натянутую пузом футболку. – Да?

Это уже мне.

Я прокашлялся. В животе было странное чувство.

– Мои родители здесь?

– Чего? – нахмурился человек.

– Я приехал в гости к своим родителям. Они здесь живут. Я Боб Джонс.

У мужчины сделалось озадаченное лицо.

– В толк не возьму, о чем вы говорите. Здесь живу я.

– Это дом моих родителей!

– Вы адрес, наверное, перепутали.

– Тез! – позвала женщина.

– Минуту! – крикнул ей мужчина.

– Я точно знаю адрес. Это дом моих родителей. Я здесь родился. Они здесь живут уже тридцать лет!

– Теперь я здесь живу. Как, вы сказали, зовут ваших родителей?

– Мартин и Элла Джонс.

– Никогда не слышал.

– Они – владельцы этого дома!

– Я его снимаю у мистера Санчеса. Владелец – он. Наверное, вам надо обратиться к нему.

Сердце в моей груди колотилось. Меня заливал пот, хотя воздух был прохладен. Я пытался сохранить спокойствие, пытался себя уговорить, что у всего этого есть рациональное объяснение, что это все какое-то простое недоразумение, но я знал, что это не так. Я проглотил слюну, стараясь не проявить своего страха.

– Вы не могли бы дать мне адрес и телефон мистера Санчеса?

Человек кивнул:

– Конечно. – Он начал было поворачиваться, но остановился. – Вообще-то я не знаю. Мистер Санчес может быть недоволен, если я дам его личный телефон...

– Дайте рабочий. Есть он у вас?

– Да, конечно. Подождите секунду. Он исчез в глубине дома – нашего дома -в поисках бумаги и ручки, и тут до меня додало, что от рабочего телефона толку будет мало. Сейчас вечер пятницы. Если я не собираюсь ждать до понедельника, то я пролетел. Повинуясь импульсу, я посмотрел на соседний деревянный дом. На дверной табличке было написано КРОУФОРД. Кроуфорд! Мне следовало подумать об этом раньше. Если мистер и миссис Кроуфорд все еще живут по соседству, они должны знать, что случилось. Они должны знать, почему здесь нет моих родителей, почему в нашем доме живет этот незнакомец со своей женой.

Не ожидая, пока он вернется, я спрыгнул с крыльца и побежал к Кроуфордам через газон.

– Эй! – удивился незнакомец у меня за спиной. Что-то крикнула его жена.

Я перешагнул через низкую изгородь, отделявшую наш дом от Кроуфордов, взошел на их крыльцо позвонил. Слава Богу, дверь открыла миссис Кроуфорд. Я боялся, что она может испугаться моего «ирокеза», и постарался принять как можно менее угрожающий вид, но она открыла дверь настежь без всякого страха.

– Да?

– Миссис Кроуфорд! Как хорошо, что вы еще здесь живете! Где мои родители? Я позвонил в дверь, а в нашем доме живет незнакомый человек, который говорит, что никогда о нас не слышал!

Вот теперь в ее глазах уже был страх. Она чуть отодвинулась вглубь от двери, готовая ее захлопнуть при малейшем моем подозрительном движении.

– Кто вы?

Голос ее был старше, чем я помнил, и слабее.

– Я Боб!

– Боб?

– Боб Джонс! Вы меня не помните? – Я видел, что она не помнит. – Я же сын Мартина и Эллы!

– У Мартина и Эллы не было сына.

– Вы же меня в детстве нянчили!

Она начала закрывать дверь.

– Извините...

Я был в такой досаде, что готов был на нее заорать, но заставил себя говорить ровным голосом.

– Вы мне только скажите, где мои родители. Мартин и Элла Джонс. Где они?

Она посмотрела на меня, прищурилась, будто почти узнавая, потом покачала головой, явно оставив попытки вспомнить.

– Где они?

– Джонсы погибли полгода назад в автомобильной катастрофе. Пьяный водитель.

Мои родители погибли.

Она закрыла дверь, а я стоял столбом, не двигаясь, ни на что не реагируя. Щелкнул замок, послышался звук задвигаемого засова. Боковым зрением я видел зашевелившиеся занавески в окне, а за ними лицо миссис Кроуфорд, которая подсматривала в щель между ними. Смутно я слышал, как зовет меня человек, который живет в доме моих родителей – Тез, кажется. Он что-то говорил.

Я хотел заплакать, но не мог. Слишком недолго я думал об их жизни, чтобы сейчас я мог отреагировать на их смерть. У меня не было времени подготовиться к чувству потери. Слишком резким был шок. Я хотел ощутить горе, но не мог. Просто оцепенение.

Медленно я обернулся и направился к тротуару.

Меня не пригласили на похороны моих собственных родителей.

Я хотел бы, чтобы мы были ближе с моими родителями, но всегда считал, что для этого нужно только время, что в конце концов так оно и выйдет, что возраст даст нам некую общую основу, что годы нас объединят. Не то чтобы я это активно планировал или пытался этого добиться – просто общее такое чувство у меня было, но эти смутные надежды постоянно чем-то перечеркивались. Я подумал, что надо было мне быть активнее. Надо было понимать, что всегда может случиться что-нибудь такое, и мне надо было отложить в сторону свое ребячество, мелочные обиды и не дать нашим несогласиям нас разделить. Надо было самому быть к ним ближе, пока была возможность.

Тез все еще меня звал, но я уже не слушал. Я сел в машину, включил зажигание. Отъезжая, я оглянулся на дом Кроуфордов. Миссис Кроуфорд со своим мужем уже открыто глядели в раздвинутые занавески.

Полгода назад. В июне, значит. Мы тогда с Джейн еще были вместе. Я только получил работу.

Почему меня никто не известил? Почему мне не позвонили? Неужели никто не нашел моего имени и адреса среди их бумаг?

Я не думал на самом деле, что мои родители меня не замечали, но, возвращаясь мыслями к детству, я удивился, обнаружив, что воспоминания мои слегка туманны. Я никак не мог вспомнить что-нибудь конкретное, что я делал с мамой, или куда ходил с отцом. Я вспоминал учителей, детей, собачек, кошек, игрушки – и события, с ними связанные, – но от родителей осталось только общее приятное впечатление, что они правильно меня растили. У меня было нормальное, счастливое детство – но те теплые и любовные воспоминания, которые должны бы у меня были быть, отсутствовали. В памяти о моих родителях не было ничего личного.

Может, поэтому и не было между нами той близости. Может быть, я для них был просто типовым ребенком, безличным представителем этой категории, которого они обязаны кормить, одевать и воспитывать.

Нет, этого не может быть. Я не был пустым местом для моих родителей. Они всегда покупали мне подарки на день рождения и на Рождество – вот, хотя бы это. Значит, они обо мне думали. Они всегда приглашали меня на Пасху, на День Благодарения. Я им не был безразличен.

И Джейн я тоже не был безразличен. И это не значило, что я не могу быть Незаметным.

Полгода.

Как раз тогда я только начинал замечать свое состояние, начал осознавать свою истинную природу. Может быть, это было взаимосвязано. Может, когда погибли мои родители, когда люди, которые меня знали и любили, ушли из жизни, все, что раньше во мне ждало своего часа, активизировалось. Может быть, пока они помнили о моем существовании, это мешало мне стать полностью Незаметным.

А с тех пор, как я потерял Джейн, процесс ускорился.

Я выехал на Харбор-Драйв, выпихивая эту мысль у себя из головы, заставляя себя об этом не думать.

А где имущество моих родителей? Продано с аукциона? Роздано на благотворительность? У них не было родственников, кроме меня, а я не получил ничего. Где наши альбомы открыток и фотографий?

Альбомы фотографий. Это сработало, как спусковой крючок.

Я заплакал.

Я вел машину к фривею, и вдруг я перестал видеть, потому что слезы залили мне глаза. Все расплывалось, колыхалось, и я съехал на обочину и вытер глаза и щеки. Я ощущал комок в горле, слышал, как рвутся изо рта всхлипы, и я заставил себя прекратить это, взять себя в руки. Не время для плаксивых сантиментов.

Я сделал глубокий вдох.

У меня не было никого. Ни девушки, ни родственников, ни друзей. Никого. У меня был только я сам – и моя работа. Горькая ирония: только эта работа и давала мне вообще какую-то идентичность.

Но это переменится. Я узнаю, кто я и что я. Хватит мне жить в незнании и темноте. Хватит упускать возможности – с этим кончено. Я научился на собственных ошибках. Я научился на своем прошлом, и будущее мое будет другим.

Я включил передачу и направился к фривею. Пока я доберусь до Бри, будет уже полночь.

Я остановился возле «Бергер Кинг» и купил банку кока-колы на долгую дорогу домой.

<p>Глава 15</p>

Понедельник.

На работу я опоздал на десять минут из-за пробки на фривее Коста-Меса, но по этому поводу не волновался. Все равно никто не заметит.

Все выходные я провел, обзванивая друзей моих родителей, спрашивая их, известно ли им, что случилось с личными вещами родителей. Никто из них не знал. Некоторые даже не стали со мной разговаривать.

Ни один из них меня не помнил.

Никто не знал или не захотел сказать, какая похоронная контора организовала похороны или на каком кладбище похоронили моих родителей, поэтому я пошел в библиотеку, отксерил телефонный справочник Сан-Диего и обзвонил все эти чертовы конторы. Конечно, это оказалась последняя из них. Я спросил сотрудника, знает ли он, что случилось с вещами моих родителей, и он ответил, что нет. Я спросил его, кто оплатил похороны, и он сказал, что это конфиденциальная информация. Он был предупредителен и сочувственно мне сообщил, что если бы я мог представить доказательства, что Мартин и Элла Джонс – мои родители, он был бы рад поделиться со мной этими сведениями, но не по телефону. «Доказательства?» – спросил я. – «Свидетельство о рождении», – пояснил он.

Мое свидетельство о рождении хранилось у моих родителей.

Он сообщил мне, где они похоронены, я сказал спасибо и повесил трубку.

Я понял, что моего прошлого больше нет. У меня нет корней, нет истории. Я существую только в настоящем.

Когда я вошел в офис, Давид над чем-то усердно работал и даже не поднял на меня глаз. Я прошел мимо, снял пальто и сел за свой стол. На нем лежала толстая стопка бумаг. На ней сверху на бланке «со стола Рона Стюарта» была нацарапана записка: «Прошу задокументировать эти процедуры к 10.12». Подпись: PC.

Десятое декабря. Сегодня.

Дата на записке была второго ноября.

Я уставился на записку, перечитывая ее снова. Этот сукин сын нарочно так сделал, чтобы мне нагадить. Я быстро пролистал пачку бумаг. Это были служебные записки от Бэнкса и его начальников, датированные несколькими месяцами ранее, с просьбой задокументировать какие-нибудь процедуры. Я ни одной из них раньше не видел. Я даже ни об одной из этих процедур не слышал.

Я взбесился, но был настолько во власти стереотипа, что взял ручку и стал смотреть бумаги с самой верхней. Мне даже на треть сегодня не выполнить этого задания, и после нескольких тяжелых минут я понял это окончательно. Все, надо отсюда убираться. Я бросил ручку, схватил пальто и направился к двери.

В тот момент мне действительно было все равно, уволен я или нет. Единственное, чего я хотел – уйти куда-нибудь подальше от этого офиса.

На улице утренний туман уже стал подниматься, солнце просвечивало сквозь облака, голубизна начинала вытеснять серое. Я припарковал машину на краю автостоянки «Отомейтед интерфейс», и пока я до нее добрался, я уже вспотел. Бросив пальто на пассажирское сиденье, я опустил окна и сдал назад, оставив дырку в бесконечном ряду сверкающих машин. Потом поехал на юг по Эмери. На первом светофоре я повернул направо, потом налево у следующего. Я не знал, куда еду – просто хотел затеряться в уютной одинаковости лабиринта улиц, но вышло так, что я ехал в общем и целом на запад.

И приехал на Сауз-Коаст-Плаза.

Я припарковал машину у «Зирса» и прошел к главному входу. После влажной жары снаружи прохлада кондиционеров была приятна.

Хотя и были предрождественские дни, людей было не так много, как должно бы. На стоянке было тесно, но внутри почему-то людно не было.

Из динамиков доносились рождественские гимны, витрины были уставлены фигурками эльфов, игрушечными санками и ватным снегом. Перед «Нордстромом» стояла большая рождественская елка, увешанная гирляндами и всеми возможными украшениями. Рождественские дни всегда были для меня самыми любимыми в году. Я всегда ждал их прихода, мне нравилось в них все – от настроения до праздничных фантазий Санта-Клауса, которые придавали светское лицо этому религиозному событию. Но в этом году у меня не было ощущения Рождества. Мне некому было покупать подарки, и сам я подарков тоже не ждал. В прошлом году мы с Джейн почти все свободное время ноября и декабря провели за покупкой подарков, планируя, как будем праздновать, радуясь друг другу и грядущему празднику. В этом году я был один и одинок, без планов и целей.

Я остановился рядом с елкой и стал смотреть на лица прохожих, но даже мое явное и неприкрытое глазение не привлекало внимания людей. Вообще-то женщины и дети в магазине должны были обратить на меня внимание. Владельцы должны были поглядывать на меня с подозрением. Даже на пике панковского движения такой попугайски разряженный тип с «ирокезом» был бы весьма необычным на Сауз-Коаст-Плаза, а этот пик давно миновал. Человек вроде меня не мог не привлечь к себе внимания.

Но я, конечно, не привлекал. Но не все меня не замечали. Возле скамеечки между книжной лавкой «Риццоли» и рестораном «Гарден бистро» стоял человек с острым взглядом, на несколько лет меня старше, и он смотрел внимательно, отмечая каждое мое движение. Поначалу я его не заметил, но краем глаза видел, как он там стоит неподвижно, и у меня стало возникать неприятное чувство, что за мной наблюдают, следят. Тогда я небрежно перевел взгляд налево, на этого человека, и встретил его взгляд. Он тут же отвел глаза, притворяясь, что читает меню «Гарден бистро». Теперь наступила моя очередь его рассматривать. Он был высоким и тощим, с короткими черными волосами, подчеркивавшими твёрдую и холодную суровость его лица. Он стоял чопорно, можно сказать, в царственной позе, но было в нем что-то неуловимо плебейское.

Я подумал, почему он на меня смотрит и как вообще меня заметил, и я направился к нему, собираясь задать этот вопрос, но тут он протолкнулся через небольшую кучку народа и стал подниматься на второй этаж, и я знал, что мне его уже не догнать. И я просто смотрел, как он спешит по лестнице.

Странно. Я этого человека никогда в жизни не видел. Зачем он на меня смотрел? И почему с таким виноватым и подозрительным видом смылся, когда я перехватил его взгляд? Может быть, его заинтересовала моя одежда и прическа – вполне логичное предположение. Почему же тогда меня больше никто не заметил?

Я смотрел на верхнюю ступеньку, где этот человек мелькнул в последний раз. Может быть, ничего и не было, а мне все это померещилось; просто гипертрофированная реакция на то, что кто-то в самом деле меня увидел.

Но мне было почему-то не по себе.

В торговых рядах я проторчал целый день. Идти мне было некуда, делать нечего, кататься вокруг мне не хотелось и уж точно не хотелось ехать домой. И я бродил из магазина в магазин, купил себе чего-то на ленч, почитал пару журналов у киоска, посмотрел компакт-диски в «Мьюзик плас».

К концу дня я уже собрался было уходить, посмотрев все, что я хотел посмотреть, когда случайно оглянулся.

И тот же человек с острым взглядом глядел на меня в просвет между стойками.

Это не было простое совпадение.

Наши глаза встретились, и я ощутил, как по спине у меня пробежал холодок. Человек отвернулся и быстро пошел по проходу к выходу из магазина. Я за ним, но пока я добрался до выхода, он уже растворился в толпе, в потоке покупателей, дефилирующих с покупками мимо лавок.

Я хотел его остановить, но что я мог сделать? Побежать за ним? Позвать?

Минуту я стоял неподвижно, глядя, как он отчаянно от меня убегает, и вспоминая, как мне стало страшно от взгляда в его жесткие, холодные глаза.

Но с чего бы мне его бояться, когда он явно сам боится меня?

Но если он так меня боится, зачем он за мной крался?

Крался.

Почему я выбрал именно это слово?

Я пошел дальше. Что-то в этом человеке казалось мне подсознательно знакомым. Что-то почтя, но не совсем узнаваемое было в чертах его лица, чего я не заметил, пока не увидел его вблизи, и это меня беспокоило и тревожило весь путь до машины на стоянке и всю дорогу домой.

<p>Глава 16</p>

Я ожидал, что меня спросят, где я был, и я приготовил историю для оправдания своего отсутствия. Но она не понадобилась. Никто не спросил меня насчет внезапного выходного. Даже когда я сказал Дэвиду, что сегодня мне намного лучше, он посмотрел на меня удивленно:

– А ты что, болел?

– Меня же вчера не было.

– Надо же. А я и не заметил.

Стюарт, может, и не заметил, что меня вчера не было, но он заметил, что я не выдержал указанный им срок, и вызвал меня к себе на ковер вскоре после ленча.

– Джонс? – начал он, глядя на меня из-за своего стола. – Вы не выполнили очень важную работу, которую вам поручили, имея более чем достаточный срок.

Достаточный срок? Я посмотрел на него в упор. Мы оба знали, что он врет.

– Это будет отмечено в вашей аттестации по итогам первого полугодия вашей работы.

Я собрался с духом:

– Зачем вы это делаете?

Он посмотрел на меня невинным взглядом:

– Что делаю? Настаиваю на соблюдении правил отдела.

– Вы знаете, что я имею в виду.

– В самом деле?

Я поймал его взгляд.

– Вы против меня что-то имеете?

Он улыбнулся этой наглой улыбкой спортсмена-отличника.

– Да, – признал он. – Имею.

– Что?

– Вы мне не нравитесь, Джонс. С самого начала. Вы – воплощение всего, что я презираю.

– Но почему?

– А это важно?

– Для меня – важно.

– Значит, неважно. Займитесь делом, Джонс. Я очень недоволен вашей работой. И мистер Бэнкс – тоже. Недовольны все.

«Ну и хрен тебе на рыло», – хотел я сказать. Но лишь выразил это глазами, повернулся и ушел.

* * *

Я Незаметный, потому что средний. Это казалось самым логичным, самым разумным допущением. Созревший в конце двадцатого века, я был продуктом массмедийного культурного стандарта, мои мысли, вкусы и чувства сформировались и определились теми же влияниями, которым подвергались все люди моего поколения.

Но я в это не верил.

Во-первых, я не был полностью средним. Будь оно так, будь все так последовательно, мое существование было бы понятным и предсказуемым. А в этой теории были зияющие несовпадения. Пусть мои телевизионные вкусы точно соответствовали рейтингу по Нильсену, и в газете передачи шли в том же порядке, что я предпочитал, но зато мой выбор книг был куда как далек от общепринятого.

Но тут опять: хоть мои литературные вкусы отличаются от вкусов публики вообще, они, быть может, в точности средние по группе белых мужчин моего социоэкономического и образовательного уровня.

Насколько же специфична эта штука?

У статистика бы годы ушли на то, чтобы рассортировать эту информацию и найти закономерность.

Я доводил себя до психоза этими бесконечными рассуждениями, пытаясь выяснить, кто я и что я.

Я оглядел свою квартиру и причудливую обстановку, которую мое влияние смогло как-то сделать обыденной. У меня возникла идея, и я пошел в кухню и в ящике со старым хламом раскопал автомобильную карту Лос-Анджелеса. Развернув ее, я нашел Музей искусств графства Лос-Анджелес.

На улице перед моим домом стоял припаркованный автомобиль – «додж-дарт». Я было не обратил на него внимания, но когда он поехал за мной к улице... потом по Колледж-авеню, по хайвею Империал и на фривей, я стал слегка нервничать. Хотя понимал, что это скорее всего ничего не значит. Просто я фильмов насмотрелся. Или от одинокой жизни могла развиться мания преследования. Но я все равно видел, что эта машина от меня не отстает: меняет ряд, когда я меняю ряд, прибавляет скорость, когда я прибавляю, тормозит, когда я торможу. Ни у кого не было никаких причин за мной следить – это вообще смехотворная идея, – но все равно мне было не по себе и чуть страшновато.

В зеркале заднего вида я увидел, как черный четырехдверный пикап втиснулся между мной и «дартом», и я воспользовался этим, чтобы удрать, вдавив педаль газа в пол и резко свернув на ближайший выезд. Под развязкой я подождал, не дергаясь даже тогда, когда загорелся зеленый, но «дарт» больше не появлялся. Я его стряхнул.

Тогда я выехал обратно на фривей в сторону Лос-Анджелеса.

В музее было полно народу, и трудно было найти место, куда поставить машину. Пришлось мне выложить пять баксов на платной стоянке на боковой улочке. Я прошел через парк, уставленный раскрашенными скульптурами вымерших млекопитающих, и вошел в музей, где с меня сняли еще пять баксов за вход.

Внутри было прохладно, темно и тихо. Там были люди, но здание было такое огромное, что их казалось мало и рассыпаны они были широко; и даже самые развязные вели себя тихо в этой подавляющей атмосфере.

Я шел из зала в зал, от крыла к крылу, с этажа на этаж, мимо английской мебели и французского столового серебра, мимо индейских статуй, скользил взглядом по картинам на стенах, выискивая имена больших художников, знаменитостей. Наконец нашел. Ренуара. На картине были люди, обедающие в уличном кафе.

В этой галерее, может быть, и во всем крыле, не было других посетителей, только одинокий охранник в форме стоял у входа. Я отступил в центр зала. Это, я знал, класс. Это культура. Это Искусство с большой буквы.

И, глядя на картину, я постепенно холодел. Я хотел ощутить ее магию, ощутить благоговение и изумление, ощутить то трансцендентное, которое должно ощущаться при соприкосновении с шедеврами искусства, но ощущал лишь легкую приятность.

Я стал смотреть другие картины экспозиции. Передо мной были мировые сокровища, самые утонченные предметы, которые создал человек за всю историю планеты, и все, что я мог в себе вызвать, – наполовину искренний интерес. Мои чувства были заглушены, притуплены самой природой моего существа, тем фактом, что я был полностью и окончательно ординарен.

И экстраординарное не имело надо мной власти.

Это было то, что я предполагал, чего боялся, и пусть это лишь подтвердило мои ожидания, само подтверждение стукнуло, как объявление смертного приговора.

Я снова посмотрел на Ренуара, подошел ближе, стал его рассматривать, изучать, пытаясь заставить себя что-то почувствовать, хоть что-нибудь вообще, изо всех сил пытаясь понять, что люди в этом видят, но это вне меня.

Я повернулся уходить...

...И увидел человека, который смотрел на меня из дверного проема.

Высокий человек с пронзительными глазами, который был в торговых рядах.

Меня окатило волной холода и проняло этим холодом насквозь.

И тут же он исчез за стеной слева от двери. Я бросился к выходу, но там уже и следа его не было.

Только одинокая пара в официальных костюмах шла ко мне от дальнего конца крыла.

У меня возникло искушение спросить охранника, не видел ли он этого человека, но я тут же сообразил, что нет. Он смотрел в зал, в сторону от того места, где человек стоял, и видеть ничего не мог.

Вдруг музей показался мне темнее, холоднее и больше, чем был секунду назад, и, направляясь к выходу через пустые залы, я заметил, что сдерживаю дыхание.

Я боялся.

Я пошел быстрее, желая побежать, но не решаясь, и лишь снаружи, на солнечном свету, в окружении людей я смог дышать нормально.

<p>Глава 17</p>

В понедельник Дэвид ушел. Мне не было сказано, почему, а я не спросил, но стол его был пуст, металлические ящики за его спиной – тоже, и я уже знал, что он больше не работает в «Отомейтед интерфейс». Интересно, уволили его или он сам ушел. Наверное, уволили. Иначе он бы мне сказал.

Или нет.

Что говорят и что хотят сказать – это разные вещи.

Я заметил, что вспоминаю его слова о женщинах, которые он сказал, когда я ему сообщил, что не пытался найти Джейн. Эти слова не давали мне покоя с тех самых пор, толкаясь в подсознании, заставляя меня чувствовать не то чтобы вину, но... ответственность какую-то за то, что она не вернулась. Я минуту подумал, потом встал, закрыл дверь офиса и сел на стол Дэвида, сняв трубку. До сих пор я помнил на память номер того детского сада, и мои пальцы почти автоматически набрали эти семь цифр.

– Можно попросить Джейн? – спросил я у старой женщины, которая сняла трубку.

– Джейн Рейнольдс?

– Да.

– Она уволилась четыре месяца назад. Больше здесь не работает.

Это было как удар копытом под ложечку.

С момента расставания я не видел Джейн, не говорил с ней, никак не общался, но почему-то сама идея, что она поблизости, что она ведет все ту же жизнь, пусть даже меня в этой жизни нет, утешала, успокаивала. Пусть я не с ней, но просто знать, что она есть, было уже легче. И тут я внезапно обнаружил, что она выбросила всю свою прежнюю жизнь, как выбросила меня.

Где она теперь? Что делает?

Я представил себе, как она колесит по стране на заднем сиденье «харлея» какого-нибудь ангела ада.

Нет. Эту мысль я отмел. Джейн так не сделает. А если и да, то это не мое дело. Мы больше не вместе. И у меня нет права быть задетым ее теперешними поступками.

– Алло? – спросила старая женщина. – Вы слушаете?

Я повесил трубку.

* * *

В этот вечер я увидел его на улице у моего дома. Этого, с пронзительным взглядом. Он стоял в тени под деревом, его левый бок был слегка освещен уличным фонарем, стоящем в полуквартале отсюда. Я увидел его в окно, когда задергивал занавески, и перепугался до дрожи. Я пытался о нем не думать, чтобы не подыскивать для самого себя разумные объяснения, но видеть его на улице, ждущего в темноте и разглядывающего мои окна, наблюдающего за мной, – это меня напугало. Очень. Теперь стало совершенно ясно, что он за мной шпионит.

Крадется за мной.

Только я понятия не имел зачем.

Я рванулся к двери; распахнул ее и храбро выскочил на крыльцо, но его уже не было под деревом. И никого там не было.

Я закрыл дверь, покрывшись гусиной кожей. Мелькнула мысль, что это, может быть, вообще не человек. Может быть, он вроде того хич-хайкера, который преследовал женщину в одном эпизоде «Сумеречной зоны». Может быть, он – сама Смерть. Или ангел-хранитель. Или призрак человека, которого обидели много лет назад мои предки и который обречен преследовать меня повсюду.

Куча глупостей.

Глупостей? Если я смог принять мысль, что я – Незаметный, почему тогда не принять и ту мысль, что он – призрак или какое-то другое сверхъестественное явление?

В эту ночь мне трудно было уснуть.

И приснился мне человек с пронзительными глазами.

* * *

Я начал прогуливать, по целым дням не появляясь на работе. Пока я по пятницам заполнял свой табель, плевать всем было, на работе я или нет.

Домой мне никогда не хотелось, и я поначалу шатался по торговым улицам и площадям: Сауз-Коаст-Плаза в Коста-Меса, Мэйн-Плейс в Санта-Ане, Бри-Молл в Бри. Но вскоре мне это надоело, и я просто колесил по Ирвайну, кружа по улицам, как мотылек вокруг фонаря.

Я стал парковать машину и ходить пешком по районам магазинов Ирвайна, и мне было приятно единообразие магазинов, легко в этой гармонии однородности. Это сделалось ежедневной рутиной – ленч каждый день в одном и том же «Бюргер Кинге», одни и те же музыкальные, книжные и одежные магазины. Шли дни, и я начал узнавать улицы, лица людей, похожих на меня, одетых для работы, но явно не работающих и работы не ищущих. Однажды я увидел, как один из них крадет продукты в ночном магазинчике. Я стоял на той стороне улицы, ожидая зеленого светофора, у перехода, и видел, как высокий и хорошо одетый человек зашел в «Семь-одиннадцать», взял с витрины две коробки пива и вышел, явно не заплатив. Мы разошлись на тротуаре.

Мне стало интересно, оставил ли он отпечатки пальцев на чем-нибудь, кроме пива. Он же должен был коснуться двери, чтобы открыть. Если я войду в магазин и расскажу продавцу, сможет полиция снять эти отпечатки и поймать этого человека?

Я раскрыл правую ладонь и посмотрел на пальцы. Считается, что каждый человек в мире имеет уникальный пальцевой узор, присущий только ему. Но, глядя на бороздчатые спирали у себя на пальцах, я подумал, настолько ли это верно, как говорится. Было у меня подспудное ощущение, что пальцы мои не уникальны, что они на самом деле не мои. Раз во мне вообще ничего оригинального нет, ничего неповторимого, почему тут должно быть по-другому? Я раньше в журналах, в новостях, в кино видал отпечатки пальцев, и различия между ними всегда были очень слабыми и почти незаметными. Начнем с того, что если пальцевые узоры так ограничены по виду, насколько разумно считать, что никакие два узора не совпали за всю историю человечества? Должны были бы хоть два комплекта узоров за это время совпасть.

И уж конечно, мои – самого распространенного сорта.

Но это глупо. Если бы было так, то кто-нибудь уж это заметил. Полиция открыла бы наличие таких совпадений, и это автоматически лишило бы отпечатки пальцев статуса криминалистического инструмента и улики на суде.

Но, быть может, полиция и в самом деле обнаружила, что не все отпечатки пальцев уникальны. И держит это в секрете. В конце концов полиция заинтересована в сохранении статус-кво. Эта техника работает в подавляющем большинстве случаев, а если кое-кто становится жертвой совпадения... что ж, такова цена порядка в обществе.

У меня по коже побежали мурашки. Вся система уголовного правосудия показалась мне куда более страшной, чем секунду назад. Мысленным взором я видел людей, осужденных за преступления, посаженных в тюрьму, даже казненных, потому что их отпечатки пальцев совпали с отпечатками пальцев истинных убийц. Я видел компьютеры, выводящие списки людей с отпечатками точно такими, какие найдены на орудии убийства, и полицию, выбирающую козла отпущения с помощью считалки.

Вся западная цивилизация строится на допущении, что каждый отличается от других, что нет двух одинаковых людей. Это основа философских построений, нашего политического устройства, нашей религии.

Но это неправда. Неправда.

Я приказал себе прекратить об этом думать, не распространять свою ситуацию на весь остальной мир. Я велел себе просто наслаждаться выходным днем.

Я отвернулся от магазина и пошел побродить по музыкальным магазинам. В полдень я зашел на ленч в «Бюргер Кинг».

<p>Глава 18</p>

Настало Рождество. Новый год. Я провел их в одиночестве перед телевизором.

<p>Глава 19</p>

Работа накапливалась грудой, и я знал, что если мое отсутствие и пройдет незамеченным, то отсутствие выхода – нет. По крайней мере для Стюарта. И я решил всю неделю просидеть у себя в офисе и подогнать работу.

Примерно в середине недели я зашел в комнату отдыха взять банку кока-колы или шаста-колы – и у порога услышал голос Стюарта.

– Так он же гей, разве вы не знали?

– Так я и думала. Он ни разу ко мне клинья не подбивал.

Я вошел, и Стюарт ухмыльнулся мне навстречу. Билл, Пэм и все остальные отвернулись, и тут же их случайно собравшаяся группа виновато рассосалась.

Я понял, что они говорили обо мне.

У меня загорелось лицо. Мне бы следовало возмутиться нетерпимостью и гомофобией. Я должен был разразиться речью, бичующей их узколобые предрассудки. Но вместо этого я только смутился и растерялся, устыженный тем, что они посчитали меня гомосексуалистом, и я бахнул:

– Я не гей!

А Стюарт все так же ухмылялся.

– Вам не хватает Давида, правда?

На этот раз я уже сказал:

– Хрен тебе в задницу!

Он улыбнулся еще шире:

– Помечтай, помечтай.

Это было как ссора между старшеклассниками на школьном дворе. Я знал это – умом. Понимал это. Но я уже втянулся и снова ощутил себя тощим пацаном на игровой площадке, на которого навалился наглый хулиган.

Я сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться.

– Вы злоупотребляете служебным положением, – сказал я. – Я сообщу о вашем поведении мистеру Бэнксу.

– Ах, он наябедничает мистеру Бэнксу! – Стюарт изображал голос капризного ребенка. И тут же голос его стал твердым. – А я подам мистеру Бэнксу рапорт о вашем нарушении субординации, и вы отсюда вылетите кувырком.

– А мне насрать, – ответил я.

Программисты на нас не смотрели. Они и не уходили – хотели посмотреть, что будет дальше, – но углубились в изучение журналов на столах или внимательно рассматривали меню торговых автоматов.

Стюарт улыбнулся торжествующей, жесткой, жестокой улыбкой.

– Вас уже здесь нет, Джонс. А скоро и памяти не останется.

Я смотрел ему вслед, когда он выходил из комнаты отдыха и уходил по коридору. Там были еще люди, из других отделов, и я впервые заметил, что он кивает головой и здоровается, проходя мимо, но никто не отвечает ему, не поздоровается в ответ, никто никак не обозначает его присутствия.

Я вспомнил его голый безличный офис, и тут до меня дошло.

Он тоже был Незаметным!

Я видел, как он свернул за угол в свой офис. Это все объясняло. Единственная причина, по которой его замечали, – он был начальником. Только власть удерживала его от того, чтобы полностью слиться с фоном. Программисты и секретарши обращали на него внимание по необходимости, потому что это было частью их работы, потому что он был над ними в корпоративной иерархии. Бэнкс обращал на него внимание, потому что отвечал за весь сектор и должен был следить, кто что делает, в частности, начальники отделов.

Но больше никто его существования не замечал.

Может быть, поэтому Стюарт так меня и не выносил. Он видел во мне то, что больше всего ненавидел в самом себе. Скорее всего он даже не знал, что он – Незаметный. Он был прикрыт своей должностью и, наверное, не осознавал, что никто за пределами отдела его не замечает совсем.

Я понял, что мог бы его убить, и никто не заметит.

Тут же я попытался загнать эту мысль обратно, будто ее и не было. Но она была и сопротивлялась всем моим попыткам ее стереть, хоть я и пытался изо всех сил думать о чем-нибудь другом. Я не знаю, от кого я скрывал эту мысль. Может быть, от себя. Или от Бога – если Он (или Она) следит за моим разумом и судит мои случайные мысли с точки зрения морали. Но эта мысль случайной не была. И пока я пытался об этом не думать, но думал все больше и больше, я ощутил, что пусть эта идея меня ужасает и отвращает, есть в ней что-то притягательное.

Я могу убить Стюарта, и никто не заметит.

Я вспомнил человека, который украл пиво в «Семь-одиннадцать» и благополучно скрылся.

Я могу убить Стюарта, и никто не заметит.

Я не был убийцей. У меня не было оружия. Убийство – это было противно всему, чему меня учили и во что я верил.

Но идея убрать Стюарта определенно была заманчивой. Конечно, она никогда не будет претворена в жизнь. Это просто фантазия, греза...

Нет.

Я хотел его убить.

Я стал мыслить логически. Стюарт – на самом деле Незаметный? Или просто зануда, от которого стараются держаться подальше? Могу я быть уверен, что, если я его убью, мне это сойдет с рук?

Но не важно. Незаметный ли он. Незаметным был я.Люди могут заметить, что он мертв, но они не заметят, что убийца – я. Я могу убить его у него в офисе и уйти по коридору, спуститься на лифте и пройти по вестибюлю залитый кровью, и никто на меня не обратит внимания.

Программисты вышли из комнаты отдыха, и я остался один посередине, окруженный жужжащими холодильниками и торговыми автоматами. Все шло слишком быстро.Я был не такой. Я не был преступником. Я не убивал людей. Мне даже не полагалось хотеть убить человека.

Но я хотел.

И, стоя там, я знал, что это сделаю.

<p>Глава 20</p>

В день убийства я пришел на работу в клоунском костюме.

Не знаю, что на меня нашло, что я пустился на такую крайность. Может, я подсознательно хотел, чтобы меня обнаружили и остановили, не дали сделать того, что я задумал. Может, я хотел, чтобы кто-то заставил меня сделать то, что я должен был сделать, но не мог.

Ничего такого не случилось.

Приготовлений понадобилось меньше, чем я ожидал. Пока шли дни и во мне росла уверенность, что я убью Стюарта, у меня начал формироваться план. Сначала я думал, что мне надо узнать все входы и выходы из здания, все точки пожарной сигнализации, часы смены всех охранников внизу, но вскоре я понял, что все это лишние сложности. Я не собирался грабить Форт Нокс. И я был и без того практически не видим. Мне нужно было только войти, сделать дело и выйти.

Главной проблемой будет сам Стюарт. Для него я не был невидим, и он был в куда как лучшей форме, чем я. Морду мне набить он мог бы одной левой.

И если он знал, кто я такой – кто мы такие, – он мог бы убить меняи жить спокойно. Никто бы и не узнал. И никому и дела не было бы.

Значит, мне нужно было иметь на своей стороне элемент внезапности.

Я следил за ним несколько дней, изучая его маршруты, распорядок, надеясь по ним понять, где и как я могу нанести удар наиболее эффективно. Поскольку никто не замечал, куда я хожу и что делаю, я затаился в уголке возле секции программистов, откуда мне был виден офис Стюарта. Два дня я следил, когда он входит и выходит, и с удовольствием выяснил, что у него довольно регулярные привычки, а дневной распорядок очень жесткий. Оттуда я переместился в главный коридор, глядя, куда он выходит из своего офиса и что при этом делает.

Каждый день после ленча, примерно в четверть второго, он заходил в туалет и оставался там минут десять.

Теперь я знал, что там я его и убью.

Отличное это было место – туалет. Там он будет уязвим и не будет ждать нападения, а у меня будет преимущество внезапности. Если я застану его со спущенными штанами, это будет даже лучше, потому что тогда он не сможет ни пнуть меня ногой, ни убежать.

Таков был план.

Он был прост и конкретен, и я знал, что поэтому он и должен удаться.

Я наметил день: 30 января.

Четверг.

Тридцатого января я проснулся пораньше и напялил клоунский костюм. Это было решение последней минуты. Накануне вечером я остановился около ателье проката маскарадных костюмов. Для себя я притворился, что маскируюсь, но я знал, что это ерунда. В здании корпорации костюм клоуна – это не маскировка, а красный флаг. И заплатил я за прокат своей кредитной картой. Осталась запись. След на бумаге. Улика.

Наверное, я подсознательно хотел, чтобы меня поймали.

Не торопясь, я раскрасил лицо гримом из того же ателье, тщательно укрыв каждый дюйм лица белым тоном, тщательно прорисовав красный смеющийся рот, тщательно прилепив нос.

Из дому я вышел уже после восьми.

Рядом со мной на пассажирском сиденье лежал разделочный нож.

Было так, будто я был не я, будто я был в фильме и смотрел на себя со стороны. Я подъехал к «Отомейтед интерфейс», припарковался где-то далеко в Америке, прошел через ряды машин к зданию, прошел через вестибюль, поднялся на лифте и вошел к себе в офис. Всю дорогу я нес нож открыто, прямо перед собой, фактически объявляя, что я собираюсь сделать, но никто меня не остановил, никто даже не увидел.

Я сел за стол, положил перед собой нож и сидел неподвижно до часу дня.

В пять минут второго я встал, прошел по коридору до туалета и вошел в первую кабинку. Мне бы полагалось нервничать, но я не нервничал. Руки у меня не потели и не дрожали; я спокойно сел на унитаз. Еще можно отыграть назад. Еще ничего не случилось. Я мог спокойно уйти, и никто бы не знал. Никто бы не пострадал.

Но я хотел, чтобы пострадал Стюарт.

Я хотел его смерти.

Я заключил сам с собой договор. Если он войдет в мою кабинку, я его убиваю. Если он войдет в любую другую, я бросаю это дело и больше к нему не возвращаюсь.

Я покрепче сжал рукоять. Вот теперь я вспотел. Во рту у меня пересохло, я облизывал губы, но язык тоже был сухим.

Открылась дверь туалета.

Сердце мое застучало – не могу сказать, от страха или от возбуждения. Этот звук молотом гремел у меня в голове, и я подумал, не услышит ли Стюарт.

Шаги от двери к кабинам.

А если это вообще не Стюарт? Кто-нибудь другой, и он сейчас откроет мою дверь и увидит здесь меня – сумасшедшего клоуна с ножом? И что мне тогда делать?

Шаги остановились около моей двери.

Это был Стюарт.

На долю секунды на его лице выразилось удивление. Потом я пырнул его ножом. Нож вошел в тело с трудом. Он попал в ребро и застрял, и я вырвал его и ударил снова, на этот раз сильнее размахнувшись. Наверное, изумление у него прошло, потому что он завопил. Я заткнул ему рот левой рукой, но даже без воплей громкие и грубые звуки нашей борьбы отдавались эхом в пустом туалете. Он был прижат к перегородке кабины, и он лягался и выдирался, отчаянно пытаясь вырваться. Повсюду была кровь, она текла и хлестала, он был весь ею покрыт, и я тоже.

Удар ноги пришелся мне в колено и чуть меня не свалил. Кулак свистнул меня по уху. Я сразу понял, что допустил ошибку, но исправлять ее было поздно, и я продолжал тыкать ножом.

Это не было приятно, как я ожидал. Я не чувствовал удовлетворения, не чувствовал, что свершаю справедливость. Я ощущал себя тем, кем и был – хладнокровным убийцей. В планах и мечтах это была сцена расплаты из кино, и я приветствовал героя – меня, – который воздавал должное негодяю. Но все было не так. Это было грубо, грязно и противно: он отчаянно пытался спасти свою жизнь, а я уже не просто хотел убить его, а был захвачен ходом действия и не мог остановиться.

Он упал, ударился головой о порог металлической двери, и новый гейзер крови хлынул у него изо лба. Он умирал, но не сразу и не без борьбы, и мне тоже доставалось. Будь он быстрее или я медленнее, он бы выбил у меня нож или выкрутил бы мне руку, чтобы я его выпустил, и тут бы все и кончилось.

Он стукнул меня по яйцам, и я полетел назад, но упал на унитаз, наклонился вперед и ударил его ножом в лицо.

Его тело задергалось в дикой судороге и застыло.

Я выдернул нож у него из носа. За ним хлынула волна крови и что-то болезненно-серое залило мои ботинки.

«Как мне это объяснить в ателье проката?» – мелькнула дурацкая мысль.

Я встал, оторвал туалетной бумаги и вытер с ножа кровь. Потом перешагнул через тело Стюарта и закрыл за собой дверь. Из-под кабинки высовывалась его голова и одна рука, и пальцы касались края соседнего писсуара, но мне было все равно. Спрятать тело или даже замаскировать его не было никакой возможности.

Я ничего не чувствовал. Ни вины, ни страха, ни паники, ни радости. Ничего. Наверное, что-то вроде шока, но по ощущениям это не было похоже на шок. Я мыслил ясно, мозг функционировал нормально.

Все случилось не так, как я ожидал, но я решил придерживаться первоначального плана. Выйдя из туалета, я прошел по коридору к лифту. Через весь вестибюль я вышел наружу, но когда я начал оглядываться в поисках своей машины, я ее уже миновал. Я стоял на тротуаре и глядел на припаркованные на улице машины. Очевидно, шок был глубже, чем я думал.

И тут до меня дошло.

Я задрожал и выпустил нож. Слезы полностью лишили меня зрения. Я все еще чувствовал рукоять ножа, входящего в мышцы и ударяющего в кость, чувствовал, как моя левая рука затыкает кровоточащий и слюнявый рот, как пытается вырваться Стюарт. Смогу ли когда-нибудь стереть это из своей памяти?

Я шелпо тротуару медленно и неуверенно. Может быть, я бы чувствовал себя по-дурацки, если бы вспомнил, во что одет, но как раз сейчас о своем внешнем виде я думал меньше всего.

Я убил человека. Я отнял жизнь.

Пришла в голову мысль, что я ничего не знал о жизни Стюарта вне работы. Был он женат? Была у него семья? Не ждет ли где-то в домике с белой оградой маленький ребенок, пока папа придет домой к ужину? Вина и ужас навалились на меня, и-черная пустота внутри меня была куда глубже любой депрессии. Сила и воля, которые мной двигали, исчезли после убийства, сменившись усталым летаргическим отчаянием.

Что я наделал?

На улице за моей спиной зазвучали сирены.

Полиция!

– Боб!

Я обернулся на звук своего имени.

И увидел, как бежит ко мне через тротуар человек с пронзительными глазами.

Меня охватила волна панического страха, но я, хоть и хотел убежать, остался на месте. Я повернулся к нему.

Он замедлил шаг, подходя, и ухмыльнулся мне:

– Ты его убил?

Я пытался сохранить невинно-нейтральное лицо, пытался не выразить тревоги.

– Кого?

– Твоего босса.

– Не понимаю, о чем вы.

– Понимаешь, Боб. Ты отлично знаешь, о чем я говорю.

– Понятия не имею. Откуда вы знаете мое имя?

Он рассмеялся, но в его смехе не было ничего зловещего.

– Да брось ты. Ты знаешь, что я за тобой слежу, и знаешь почему.

– Нет, не знаю.

– Ты прошел обряд инициации. Ты принят.

Страх вернулся снова. Вдруг я пожалел, что бросил нож.

– Принят?

– Ты один из нас.

Я как будто вдруг увидел решение сложной математической задачи, которая меня неотвязно мучила.

– Ты – Незаметный! – сказал я. Он кивнул.

– Только я предпочитаю называть себя террористом. Террорист Ради Простого Человека.

Чувство у меня было странное, не похожее ни на что, ранее испытанное, и я не мог понять, хорошее оно или плохое.

– А... а ты не один?

Он снова рассмеялся.

– Конечно! Нас много.

Он подчеркнул слово «нас».

– Но...

– Мы хотим, чтобы ты к нам присоединился. – Он подошел вплотную. – Ты теперь свободен. Ты обрезал свои связи с их миром. Ты стал частью нашего мира. Ты никогда не был одним из них, но ты думал, что должен играть по их правилам. Теперь ты знаешь, что нет. Тебя никто не знает, тебя никто не вспомнит. Ты можешь делать что хочешь. – Его пронзительные глаза уперлись в мои. – Все мы сделали то, что сделал ты. Я убрал своего босса и его босса. Тогда я думал, что я один, но... в общем, я выяснил, что я не один. Я нашел других. Когда я увидел тебя впервые, на Сауз-Коаст-Плаза, я знал, что ты один из нас. Но я видел, что ты все еще ищешь. Ты еще не нашел себя. И я стал тебя ждать.

– Ты же меня далее не знаешь.

– Я тебя знаю. Я знаю, какую ты любишь еду, знаю твой вкус в одежде; я все о тебе знаю. А ты все знаешь обо мне.

– Кроме твоего имени.

– Филипп. – Он улыбнулся. – Теперь ты знаешь все.

Это была правда. Он был прав. И пока я стоял, смотрел на него и ощущал это странное чувство, я понял, что чувство это хорошее.

– Ты с нами? – спросил он.

Я оглянулся на улицу, на зеркальный фасад «Отомейтед интерфейс», и медленно кивнул.

– Я с вами.

Филипп ткнул кулаком в воздух.

– Есть! – И улыбка его стала шире. – Ты теперь победитель, а не жертва. И ты об этом не пожалеешь. – Он развел руки в стороны. – И мир, – хрипло крикнул он, – будет наш!


Глава 1

<p>Глава 1</p>

День, когда я нашел работу, мы отпраздновали. Колледж я уже четыре месяца тогда как окончил, и почти отчаялся найти работу хоть когда-нибудь. Выпустили меня из колледжа Бри Калифорнийского университета в декабре со степенью бакалавра искусств по американистике – не самая практичная из всех специальностей, – и с тех самых пор я искал работу. Профессора и консультанты мне не раз говорили, что американистика – идеальное образование для человека, который собирается начинать карьеру, что «междисциплинарные знания» сделают меня куда более привлекательным для будущих работодателей и куда более ценным на современном рынке труда, чем человека, имеющего более узкие и специализированные знания.

Так это все оказалось фигней.

Конечно, профессора колледжа Бри не задались намеренно целью испортить мою жизнь. Конечно, они искренне считали, что степень бакалавра искусств по американистике значит для внешнего мира так же много, как и для них. Но результатом моего неверно выбранного образования было то, что никто не хотел меня брать на работу. В ток-шоу Донахью и Опры представители больших корпораций заявляли в живом эфире, что они ищут индивидуумов с широким кругозором, не только с образованием в области бизнеса, но и с образованием по свободным искусствам. Но что они скармливали публике и что было на самом деле – две разные вещи. Ребят с образованием по бизнесу нанимали направо и налево – а я все подрабатывал у «Зирса», продавая мужскую одежду.

Но на самом деле я сам был виноват. Я никогда точно не знал, чего хочу от жизни и как именно собираюсь на нее зарабатывать. Закончив общее образование, я переплыл на американистику, потому что в том семестре курсы этого факультета казались мне интересными и хорошо накладывались на мое расписание у «Зирса». Равным образом у меня не было мыслей ни о своей карьере, ни о своем будущем, ни о том, что я собираюсь делать после диплома. Не было у меня ни целей, ни планов; я просто принимал жизнь такой, как она есть, и окончил колледж, едва успев осознать этот факт.

Может, что-то из этого и выплывало в моих интервью с работодателями. Может, поэтому меня до сих пор никуда не взяли.

Но этого точно не было в моем резюме, которое было профессионально сделано и, если мне позволено будет высказать свое мнение, чертовски впечатляюще.

Объявление об этой вакансии я нашел в публичной библиотеке Буэна-Парка. Это был большой скоросшиватель, набитый проспектами и объявлениями правительственных ведомств, общественных организаций и частных корпораций всех видов, и я его просматривал каждый понедельник, когда добавлялись новые. В этой библиотеке работы были качеством повыше, чем в списке «требуются» «Регистера» или «Лос-Анджелес таймс», и все это было лучше, чем так называемый «Центр карьеры» в колледже Бри.

На эту работу, помещенную в рубрике "Бизнес и корпорации ", нужен был кто-то вроде технического писателя, а приводимые требования выглядели многообещающе неконкретно. Опыт работы не требовался, а единственное непреложное условие было, чтобы соискатель имел степень бакалавра по бизнесу, кибернетике, английскому языку или свободным искусствам.

Американистика – это близко к свободным искусствам, так что я записал название и адрес компании, а потом, заехав домой и оставив Джейн записку на холодильнике, поехал в Ирвайн.

Корпорация оказалась большим безликим зданием в квартале больших безликих зданий. Я прошел через просторный вестибюль, потом, следуя указаниям охранника при входе, к лифту, который вел в отдел кадров. Там мне дали анкету, папку и авторучку, и я сел в удобное мягкое офисное кресло заполнять свое заявление. Про себя я уже решил, что работа эта мне не достанется, но аккуратно заполнил все графы бланка и сдал его.

Через неделю по почте пришло сообщение, что мне назначено интервью на будущую среду, на час тридцать.

Идти я не хотел, и Джейн я тоже сказал, что идти не хочу, но в среду утром оказалось, что я уже позвонил к «Зирсу» и сказался больным, а теперь стою и глажу свою единственную белую рубашку на кухонном столе, застеленном полотенцем.

На интервью я приехал на полчаса раньше. После заполнения еще одной анкеты мне дали распечатанное описание должности, и сотрудница отдела кадров провела меня по коридору к конференц-залу, где проводились интервью.

– Перед вами еще один кандидат, – сказала она мне, кивнув на закрытую дверь. – Вы посидите, вас скоро позовут.

Я сел на пластиковый стульчик рядом с дверью. Люди из «Центра карьеры» советовали всегдапланировать наперед, что говорить на интервью для получения работы, обдумать все вопросы, которые могут быть заданы, и иметь на каждый готовый ответ, но я, как ни старался, не мог придумать, какие вопросы они мне будут задавать.

Я прислонился спиной к стене рядом с дверью, пытаясь подслушать, о чем спрашивают моего соперника, чтобы научиться на его ошибках. Но дверь была звуконепроницаемая, и ничего не было слышно.

Вот тут и планируй свои ответы.

Я оглядел коридор. Симпатичный. Широкий, просторный, светлый. Бронзового цвета ковер был чист, белые стены недавно покрашены. Приятная обстановка для работы. Мимо прошла молодая отлично одетая женщина с пачкой бумаг в руке. На меня она не взглянула.

Я нервничал. По бокам потекли тоненькие струйки пота. Слава Богу, на мне был пиджачный костюм. Я посмотрел на листок с описанием работы у меня в руке. Требования к образованию были изложены ясно – тут волноваться не приходилось, – но вот должностные обязанности описывались невнятно на совершенно непереводимом бюрократическом языке, и тут до меня дошло, что я ничего не знаю о той работе, на которую сватаюсь.

Дверь открылась, и решительным шагом из нее вышел красивый молодой человек в деловом костюме, на несколько лет старше меня. Манера поведения совершенно профессиональная, волосы короткие и аккуратно подстриженные, в руке – кожаный портфель. И с ним я решил соревноваться? Я вдруг понял, как плохо я подготовлен, и вид у меня деревенский, и подход любительский, я уже точно знал, что эта работа мне не достанется.

– Мистер Джонс?

Я повернулся на голос, произнесший мое имя. Пожилая женщина восточно-азиатского вида держала дверь открытой.

– Соблаговолите войти?

Я встал, кивнул и вошел в конференц-зал. Женщина показала на стол напротив двери, за которым сидели трое, и быстро села у двери.

Я подошел. Вид у этих людей был, как у знака, запрещающего проезд. Все трое были одеты в одинаковые серые костюмы, и никто из них не улыбался. Тот, что сидел справа, был старше других, седоволосый, с изрезанным морщинами лицом и в очках с толстой оправой, но процедуру вел, как оказалось, самый молодой, который сидел в центре. У него в руке была авторучка, а на столе перед ним – стопка заявлений – таких же, какое подавал я. Тот, что был слева, низкорослый, казалось, вообще меня не заметил, и все так же смотрел в окно.

Сидящий в середине встал, улыбнулся и протянул мне руку, которую я пожал.

– Боб? – спросил он.

Я кивнул.

– Рад познакомиться. Я – Том Роджерс.

Он жестом предложил мне сесть на единственный стул перед столом и тоже сел на свое место.

Мне стало чуть получше. Несмотря на официальную повадку, в самом Роджерсе было что-то определенно неофициальное, небрежно-расслабленная манера разговора, которая тут же сняла мое напряжение. К тому же он был ненамного старше меня, что я тоже мог посчитать за очко в свою пользу.

Роджерс бросил взгляд на мое заявление и сам себе кивнул. Потом улыбнулся мне.

– Что ж, у вас здесь все отлично. Ох, чуть не забыл! Это Джо Кернс из кадров. – Он кивнул на коротышку, глядящего в окно. – А это Тед Банке, начальник отдела стандартов документации.

Старик наклонил голову.

Роджерс взял еще один лист бумаги. С обратной стороны мне были видны печатные строки. Я решил, что это вопросы.

– Вам приходилось писать компьютерную документацию? – спросил Роджерс. Я покачал головой:

– Нет.

Я решил, что здесь лучше отвечать коротко и по делу. Может быть, дадут лишние очки за честность.

– Вы знакомы с языком SQL и системой dBase?

Вопросы шли в этом направлении, не слишком уходя от технических деталей. Я уже точно знал, что работу эту не получу – я даже не слыхал никогда тех компьютерных терминов, о которых шла речь, – но я решил держаться до конца, храбро напирая на широту своего образования и хороший слог. Роджерс встал, пожал мне руку, улыбнулся и сказал, что мне дадут знать. Остальные двое, которые в течение всего интервью молчали, не сказали ничего. Я поблагодарил их за потраченное на меня время, постарался кивнуть каждому и вышел.

Машина сдохла по пути домой. Хреновый день хреново и кончился, и не могу сказать, что это меня удивило. Как-то очень это было уместно. Столько в моей жизни уже так сильно испортилось и так давно, и то, что раньше заставило бы меня метаться в панике, теперь даже не колыхало особенно. Только усталость навалилась. Я вылез из машины, открыл дверцу и, взявшись за руль, оттолкал ее на обочину. Автомобиль этот – металлолом, и был им еще тогда, когда я его покупал на закрытой теперь стоянке подержанных машин, и что-то меня подмывало бросить его прямо здесь и уйти восвояси. Но как всегда: что я хотел сделать и что я сделал – это две разные вещи.

Я закрыл машину и перешел через дорогу к «Семь-одиннадцать», чтобы вызвать аварийку из «ААА».

И не так было бы противно, наверное, если бы машина сдохла поближе к дому, но эта зараза застряла в Тастине в добрых двадцати милях от Бри, а воинственный неандерталец, которого «ААА» прислала меня буксировать домой, заявил, что обязан доставить мою машину к любому механику в радиусе пяти миль, а все, что вне этих пределов, обойдется мне в два с полтиной за милю.

Денег у меня не было, но и терпение тоже кончилось, и я тогда велел ему тащить машину к «Зирсу» в Бри. Там я оплачу буксировку, займу на автомеханика и кто-нибудь меня подбросит домой.

И домой я попал одновременно с Джейн. Ей я кратко описал этот день, дал понять, что не в настроении разговаривать, и остаток дня молча пролежал на диване, уставившись в телевизор.

Они позвонили в пятницу к концу дня.

Подошла Джейн, послушала и передала мне трубку.

– Это насчет работы! – шепнула она. Я взял трубку.

– Хелло?

– Боб? Это Джо Кернс из «Отомейтед интерфейс». У меня для вас хорошая новость.

– Я получил работу?

– Вы получили работу.

Тома Роджерса я помнил, но кто из двух безгласных интервьюеров был Джо Кернс, вспомнить не мог. Но это было без разницы.

Я получил работу.

– Можете приехать в понедельник?

– Конечно, – ответил я.

– Значит, тогда и увидимся. Приходите прямо в кадры, и там утрясем все формальности.

– Когда?

– В восемь утра.

– Костюм нужен?

– Хватит белой рубашки с галстуком.

Мне хотелось танцевать, прыгать, вопить в телефон. Но я только сказал:

– Большое вам спасибо, мистер Кернс.

– Увидимся в понедельник.

Джейн уставилась на меня с ожиданием. Я повесил трубку, обернулся к ней и расплылся в улыбке.

– Есть!

Мы отметили это дело в «Макдональдсе». Уже много времени прошло, как мы вообще сидели дома, и даже такой выход был праздником. Я зарулил на стоянку и обернулся к Джейн. Постаравшись, чтобы мой голос звучал как можно более снобистско-британски и вложив в него все свое отсутствие актерского дара, я спросил:

– К окну выдачи для автомобилей, мадам?

Она подхватила игру, посмотрела на меня взглядом, полным социального превосходства, и чуть склонила голову в жесте отрицания.

– Разумеется, нет! – чопорно произнесла она. – Мы будем обедать в зале, как полагается цивилизованным людям!

И оба мы рассмеялись.

Когда мы входили в «Макдональдс», мне было хорошо. Снаружи было прохладно, но внутри было тепло и уютно и вкусно пахло жареной картошкой. Мы решили покутить – к черту холестерин! – и заказали по «биг маку», по большой порции картошки, большому стакану кока-колы и яблочному пирогу. Потом мы сели на пластиковые стулья в отделении на четверых напротив статуи Рональда Макдональда в натуральную величину. В отделении рядом сидела семья – папа, мама и двое одинаковых сыновей – и почему-то мне было покойно и приятно смотреть через плечо Джейн, как они едят.

Джейн подняла свой стакан кока-колы, протянула его ко мне до середины стола, приглашая меня сделать то же самое. Я так и сделал, и мы чокнулись бумажными стаканами.

– Будем здоровы! – улыбнулась Джейн.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

Отомейтед интерфейс, инкорпорейтед". Название корпорации не говорило ни о чем и говорило обо всем. Обычное нагромождение терминов, которые выбирают себе в качестве клички тысячи современных предприятий, а для меня это значило, что компания, на которую я собираюсь работать, производит продукт, не имеющий ни реальной важности, ни реальной ценности, и, хотя компания, без сомнения, зарабатывает кучу денег, мир вряд ли заметит, если она завтра вдруг исчезнет с лица земли.

В точности такое место, в котором я никогда не собирался работать, и меня угнетало сознание, что это единственное место, куда меня берут.

Честно сказать, я никогда всерьез не задумывался над тем, какого же рода работу я хочу. Так далеко я никогда не планировал. Но теперь я понял, что я совсем не тот человек, каким себя считал – или каким хотел быть. Считал я себя человеком с интеллектом, с воображением, с творческой жилкой. Человеком искусства, можно сказать, хотя ничем даже близким к искусству я за всю свою жизнь не занимался. Но теперь я видел, что мое прежнее восприятие самого себя было скорее навеяно литературой и кинематографом, чем анализом качеств, фактически мне свойственных.

Я заехал на стоянку, миновал целый ряд занятых мест, пока наконец смог втиснуть свой сверхширокий «бьюик» в сверхузкую щель между красным «триумфом» и белой «вольво». Я вышел из машины, поправил галстук и впервые внимательно посмотрел на здание, где мне предстояло трудиться. В прошлый, раз оно мне показалось безликим. В этот раз – тоже. Фасад был весь стекло и бетон, современное здание, хотя и не настолько современное, чтобы это придало ему индивидуальность. Несмотря на ее отсутствие, что-то меня в нем привлекло. Мне показалось, что оно выглядит дружелюбно, почти гостеприимно, и впервые с момента утреннего пробуждения я ощутил какую-то надежду. Может быть, не так уж плоха окажется эта работа.

На стоянку заезжали еще машины, из стильных дорогих автомобилей выходили мужчины и женщины в деловых костюмах и платьях и шли деловой походкой к зданию, размахивая портфелями.

Я пошел за потоком.

Во время своего первого интервью я заметил только помещение отдела кадров и конференц-зал, где проходило собеседование. Теперь я осмотрел вестибюль внимательнее. Здесь впечатление стерильной новизны чуть омрачалось износом здания. Я видел протертую на ковре дорожку, слой пыли на пластиковых пальмах и фикусах по сторонам двери. Даже от высокой конторки охранника при входе уже кое-где отставала и отскакивала деревянная отделка.

Люди целенаправленно шли через вестибюль, кивая охраннику и проходя мимо него к лифту. Я не знал, следует ли и мне поступить так же или сначала надо где-то отметиться, поэтому я подошел к охраннику.

– Извините... – сказал я.

Охранник смотрел сквозь меня, вроде бы не замечая моего присутствия. Кивнул проходящему мимо толстяку в массивных роговых очках:

– Привет, Джерри.

– Извините! – позвал я громче.

Глаза охранника сфокусировались на моем лице.

– Да?

– Я новый сотрудник. Меня только что приняли, и я не знаю...

Он мотнул головой в сторону лифта.

– На лифте в отдел кадров. Третий этаж.

Именно это и точно так же он сказал мне в прошлый раз, когда я приходил на интервью. Я хотел как-то это обшутить, но он уже забыл обо мне и снова смотрел мимо меня на других служащих, идущих по вестибюлю.

Я сказал «спасибо», хотя он и не слышал, и направился к лифту.

Его уже ждали две женщины, одной едва за тридцать, второй между сорока и пятьюдесятью. Они обсуждали недостаточность сексуального интереса молодой к ее мужу.

– Не то чтобы я его не любила, – говорила женщина. – Но как-то я не могу больше с ним кончить. Я притворяюсь – чтобы не ранить его чувства и не создавать ему проблем с самооценкой, – но я этого уже не чувствую. Обычно я жду, пока он заснет, а тогда делаю это сама.

– Такие вещи идут циклами, – сказала пожилая. – Интерес вернется, ты не волнуйся.

– А что мне делать до того? Завести роман на стороне?

– Ты просто закрывай глаза и представляй себе кого-то другого. – Она замолчала, потом добавила: – Чуть побольше.

Обе засмеялись.

Я стоял рядом с молодой, но достаточно близко к ним обеим, и просто не мог поверить, что две незнакомые женщины ведут такой разговор в моем присутствии. Мне было неловко, и я старался не отрывать глаз от мелькающих цифр на индикаторе лифта.

Через несколько секунд двери открылись, и мы все трое вошли внутрь. Женщины нажали на пятый, я на третий.

Пожилая начала жаловаться на импотенцию своего мужа.

Я с облегчением вышел на третьем, как только открылись двери.

За барьером в отделе кадров было пятеро: две женщины средних лет возле компьютерных терминалов, женщина постарше перед письменным столом, вынимающая завтрак у себя из сумки, еще одна пожилая женщина за другим столом и симпатичная брюнетка моего возраста непосредственно перед барьером.

Я искал мистера Кернса, и хотя я не помнил, кто из интервьюеров это был, но за барьером не было никого даже смутно знакомого. Я прошел от двери до барьера и остановился перед девушкой.

– Здравствуйте, – сказал я. – Меня зовут Боб Джонс, и я...

Она улыбнулась в ответ:

– Мы вас ждали, мистер Джонс.

Я опоздал, мелькнуло у меня в голове. Опоздал в свой первый день.

Но девушка все так же улыбалась, и я сообразил, когда она подала мне конверт из плотной бумаги, что сейчас еще и восьми нет. Так как же я мог опоздать? Значит, они меня ждали, потому что я единственный сегодня новичок.

Я открыл конверт. Внутри была брошюра размером с покетбук и с названием «Справочник сотрудника ОИИ», несколько проспектов, авторучка и пачка форм, которые, очевидно, мне следовало заполнить.

– Мы должны уладить некоторые формальности перед тем, как вы подниметесь к себе в отдел и познакомитесь с мистером Бэнксом. Вам нужно заполнить бланк «дабл-ю четыре», бланки медицинской и стоматологической страховки, подписку о неприеме наркотиков и дать некоторую дополнительную информацию для нашего кадрового учета, которая не входила в ваше заявление. – Девушка подошла к дверце в барьере и вышла наружу. – У нас есть еще так называемая «программа посвящения» для новых работников. Это не официальная презентация или что-нибудь в этом роде, это просто видеолента примерно на полчаса и сопроводительный обзор. Он есть в том пакете, который я вам только что дала.

Я тупо на нее смотрел, и она рассмеялась.

– Я знаю, что трудно проглотить сразу так много, но вы не беспокойтесь. Сейчас мы просто пойдем в конференц-зал, вы там спокойно посмотрите ленту. Потом мы с вами заполним все эти анкеты и все прочее. Кстати, меня зовут Лиза.

Она улыбнулась мне, потом взглянула на пожилую женщину за барьером и показала вдаль по коридору. Та кивнула в ответ.

Лиза провела меня через тот же коридор, где я сидел в ожидании интервью, и я, проходя, бросил взгляд на закрытую дверь. Я все еще не понимал, почему меня взяли. По вопросам, которые мне задавали, я заключил, что они ищут человека, понимающего в компьютерах или хотя бы знакомого с ними. Но у меня компьютерного опыта не было вовсе. Я не только ничего о них не знал, но мне и не интересно было знать о них что бы то ни было.

Или все это – крупная ошибка?

Мы прошли по коридору и остановились перед какой-то дверью. Лиза толкнула ее, дверь открылась, и мы вошли.

– Возьмите стул, – сказала она.

Комната был пустой, если не считать длинного стола для заседаний, приставленных к нему стульев и видеодвойки в стойке на колесах у края стола. Я подтянул стул и сел, а Лиза включила телевизор и видеомагнитофон. Она двигалась демонстративно, явно зная, насколько плотно заполняет тесные брюки, и мне были видны сквозь натянутую ткань очертания белья.

– О'кей, – сказала она. – Возьмите ручку и бланк обзора у себя в пакете. Вам они понадобятся к концу просмотра. – Она выпрямилась. – Я буду за столом в конце коридора. Когда закончите, подойдите ко мне, и мы с вами заполним все остальные формы. Ленту можете оставить в магнитофоне, но телевизор при уходе выключите. Знаете, как?

– Соображу.

– Вот этой кнопкой. – Она щелкнула красной кнопкой в углу консоли, и телевизор мигнул и выключился. Она нажала кнопку еще раз, и телевизор снова ожил. – Увидимся через полчаса.

Она нажала кнопку на видеомагнитофоне, обошла стол, потрепала меня по плечу и вышла, закрыв за собой дверь.

Я откинулся на стуле и стал смотреть, но уже через несколько минут я понял, что мне это не нравится. На кассете было записано изложение современного состояния компании, и было это сделано профессионально и с использованием современной техники, но голос комментатора и назойливо жизнерадостная музыка звукового фона напомнили мне старые учебные фильмы начала шестидесятых, которыми меня пичкали в начальной школе. И это меня угнетало. Меня вообще угнетали любые воспоминания; наверное, поэтому я никогда не любил задумываться о прошлом. Не потому, что вспоминал при этом, что было, а потому, что задумывался, что могло бы быть. Прошлое мое не было блестящим, но тогда считалось, что таковым окажется будущее.

Не предполагалось, что я буду его проводить, глядя на рекламные ролики в компании «Отомейтед интерфейс».

И думать об этом мне не хотелось. Я отказывался позволить себе такие мысли. Я попытался отстроиться от звуковой дорожки и следить за видеорядом, но это не помогло, и оказалось, что я встал со стула, подошел к окну и смотрю на стоянку внизу, ожидая, пока закончится кассета. Когда голос стих, я вернулся к столу и тут сообразил, что не обратил внимания на вопросы для обзора в конце кассеты, но я посмотрел на форму, и там все было ясно. Я написал ответы по своему разумению, выключил телевизор и видеомагнитофон, взял свой пакет и пошел обратно по коридору.

Еще двадцать минут ушло на заполнение остальных форм и ответы на вопросы, которые задавала Лиза. Еще я должен был заполнить две страницы личной информации для медицинской страховки, но Лиза сказала мне, что есть три варианта страховки, и информация будет передана страховой компании, согласно моему выбору.

– Если будут трудности или новые вопросы, какие бы то ни было, приходите ко мне.

Она улыбнулась, и улыбка эта показалась мне не просто дружеской. Уже прошло довольно много времени с тех пор, как я сам был свободен или кого-то искал, так что я, быть может, не так понял, но мне показалось, что она действительно заинтересована. Я вспомнил, как она потрепала меня по плечу, вспомнил, как наклонялась к телевизору. Она передала мне брошюры страховой компании и на кратчайшую секунду наши пальцы соприкоснулись. Я ощутил прохладную кожу – чуть дольше, чем нужно.

Она определенно флиртовала.

Тут я впервые заметил, что она без лифчика, и под тонкой блузкой видны очертания сосков.

Лицо у меня вспыхнуло, но я изо всех сил попытался это скрыть за улыбками, благодарностью, и плавно пятился от конторки к двери. Мне было приятно, но в эти игры я не играл, и не хотел создавать у нее ложного впечатления.

– Кабинет мистера Бэнкса на пятом этаже, – сказала она. – Показать вам, где это?

Я качнул головой:

– Спасибо, я найду.

– О'кей, но если будут проблемы – свистните.

Она улыбнулась и помахала рукой.

– Обязательно, – ответил я. – Спасибо.

Я стоял возле лифта, мысленно его поторапливая и не решаясь обернуться, зная, что Лиза стоит и смотрит мне вслед. Наконец металлические двери разъехались, я вошел и нажал кнопку пятого этажа.

И через закрывающиеся двери помахал ей рукой. Теда Бэнкса я нашел без труда. Когда двери открылись, он уже стоял снаружи и пожал мне руку сразу, как только я вышел.

– Рад вас видеть, – сказал он, хотя вид его выражал все, что угодно, только не радость. Теперь я его вспомнил. Это был тот самый пожилой с суровым лицом с моего интервью, один из тех двух, которые сидели молча. Он отпустил мою руку и улыбнулся, но улыбка была деланной и до глаз не доставала. Хотя его глаза не очень легко было рассмотреть за толстыми очками в черной оправе.

– Как вы насчет того, чтобы зайти ко мне в офис и познакомиться?

– О'кей, – ответил я.

– Ну и хорошо.

Я направился за ним в его кабинет. По дороге никто из нас не сказал ни слова, и я пожалел, что отказался от предложения Лизы меня проводить. Лица Бэнкса я не видел – только затылок, но мне показалось, что он сердит. Что-то в его манере поведения было враждебное. Я подумал, не взяли ли меня вопреки его возражениям. Такое было чувство, что да.

В офисе он сел за стол в кожаное кресло с высокой спинкой и показал мне рукой на кресло перед столом.

– Ну вот, – сказал он, – теперь можно поговорить.

И мы стали говорить. То есть говорил он, а я слушал. Он рассказал мне о корпорации, об отделе, о моей работе. «Отомейтед интерфейс», говорил он, не только отраслевой лидер по разработке коммерческих программ для бизнеса, это еще и великолепное место работы. Она дает работнику комфортабельную и при этом профессиональную среду для работы, а также неограниченные возможности продвижения для людей со способностями и честолюбием. И самый важный отдел во всей организации, говорил он, – это отдел стандартов документации, поскольку именно по степени ясности документации к программам судят клиенты о дружественности продукта к пользователю. Документация – первое дело и для отдела Пи-Ар, и для отдела поддержки клиентов, и своим постоянным успехом корпорация во многом обязана качеству документации. Согласно Бэнксу, я в своей должности буду непосредственно влиять – к лучшему или к худшему – на положение всего отдела, а с ним и всей корпорации.

Я кивал, соглашался, притворяясь, будто знаю, о чем он вообще говорит, хотя у меня едва ли было об этом хоть самое смутное понятие. Программная документация? Дружественность к пользователю? Не те это были термины, которые я хорошо освоил или хотя бы был с ними знаком. Попадались фразы, которые я когда-то слышал, но тут же старался как следует забыть. Это был чужой язык, никак не мой.

– Есть у вас на данном этапе вопросы? – спросил Бэнкс.

Я покачал головой.

– Ну и хорошо.

Но уж тут было как угодно, только не хорошо. Он говорил, я слушал, но... как бы это описать? Атмосфера, что ли, была неуютная? Контакта между нами не было? Мы были разными людьми? Все это правда, но все это не передает моих ощущений тогда, в офисе. Потому что сидя там и глядя друг на друга, мы оба понимали, что мы друг друга не любим, и это никогда не изменится. Бывает такая мгновенная антипатия между людьми, которым никогда не поладить, невысказанное соглашение, признанное обеими сторонами, и это сейчас и происходило. Разговор оставался вежливым и официальным, но параллельно с ним шло что-то еще, и создаваемые при этом между нами отношения были куда как далеки от дружбы.

Если бы нам обоим было по десять и были мы в школе на игровой площадке, Тед Бэнкс был бы одним из тех хулиганов, что всегда рвались меня поколотить.

– Вашим непосредственным начальником будет Рон Стюарт, – говорил Бэнкс. – Рон – координатор межофисных процедур и документации фазы два, и вы будете подчиняться непосредственно ему.

Будто по уговору, в дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Бэнкс.

Дверь открылась, и в офис вошел Рон Стюарт.

Я невзлюбил его с первого взгляда. Почему – не знаю. Ни одной разумной причины не было. Я вообще не знал этого человека и никак не мог о нем судить, но первое впечатление было у меня сильным, очень сильным, и никак не благоприятным.

Стюарт уверенно вошел в комнату. Был он высоким и красивым, одет в безупречный серый костюм, белую рубашку и красный галстук. Вошел решительным шагом, с улыбкой протянул мне руку, и было что-то в его манере, в том, как надменно он шел и нес себя, что тут же произвело на меня противоположный задуманному эффект. Но я натянул на лицо улыбку, встал, пожал ему руку и поздоровался в ответ.

– Рад, что вы на нашем корабле, – сказал он. Голос его звучал сухо, кратко, по-деловому. Пожатие руки сильное и твердое. Слишком твердое.

«Рад, что вы на нашем корабле». Он еще не успел открыть рот, как я уже знал, что это он и скажет. Что будет использовать спортивные метафоры, приветствовать меня «на борту корабля», что будет рад видеть меня «в команде».

Я вежливо кивнул.

– Надеюсь, мы с вами сработаемся, Джонс. Из того, что я слышал, получается, что вы – ценное приобретение для «ОИ».

Из того, что он слышал? Я смотрел, как Стюарт садился. А что он мог слышать.

– Я рассказывал Джонсу о нашей работе в целом, – сказал Бэнкс. – Может быть, вы расскажете ему чуть подробнее об межофисных процедурах и документации фазы два?

Стюарт начал говорить, произнося явно уже заученный треп. Я слушал, где надо – кивал, но трудно было сосредоточиться на том, что он говорит. Тон его был невыносимо снисходительным, будто он объяснял простые вещи отсталому ребенку, и, хотя я не позволил этому отразиться у себя на лице, тон его меня раздражал, как звук гвоздя по стеклу.

Наконец Стюарт встал.

– Пошли, – сказал он. – Проведу вас по нашему отделу.

– О'кей, – отозвался я.

Мы спустились на лифте на четвертый этаж, прошли через кроличьи садки модульных рабочих станций, где сидели программисты фазы два. Он представил меня каждому: Эмери Филипс, Дэйв де Мотта, Стейси Керрин, Дэн Сран, Ким Томас, Гэри Ямагучи, Алберт Коннор и Пэм Грин. Почти все они казались народом симпатичным, но так углубились в работу, что это трудно даже передать. Только Стейси – низкорослая блондинка с видом исключительно умелого работника – подняла голову, когда меня представили. Она посмотрела мне в глаза, коротко кивнула, пожала мне руку и снова отвернулась. Остальные только коротко кивали головой или махали рукой в знак приветствия.

– У программистов очень напряженная работа, которая требует полной концентрации, – сказал Стюарт. – Не принимайте на свой счет, если они не слишком разговорчивы.

– Не буду, – пообещал я.

– Когда вы будете заниматься документацией систем, вам придется работать с ними в тесном контакте. Тогда вы увидите, что они совсем не так антисоциальны, как кажутся на первый взгляд.

Мы вышли из зоны программистов и миновали ряд комнат со стеклянными стенами, где велось тестирование и прочая вспомогательная деятельность. Он представил меня Хоуп Уильямс, секретарше отдела, и Лоис и Вирджинии – двум женщинам из стенографии, с которыми мы делили третий этаж.

Пришло время отправляться в мой офис. Мой офис.

В моем представлении слово «офис» вызывало образ просторного помещения. Плюшевые ковры, деревянные панели и дубовый стол. Окно с красивым видом. Книжные полки. Что-то вроде того, что было у Бэнкса. Вместо этого меня провели в тесную и узкую клетушку, чуть больше, чем чулан при входе у моих родителей. Там стояли два стола – уродливые металлические бегемоты, занимавшие почти все место и стоявшие друг к другу почти впритык, так, что между ними можно было только протиснуться. Оба стола были обращены лицом к пустой стене – белой перегородке, разделенной на несколько сегментов соединительными металлическими полосами, идущими от потолка к полу. За столами стоял ряд серых металлических ящиков для папок.

За ближайшим к двери столом сидел старик с венчиком седых волос, маленькими жесткими глазками и воинственным взглядом мелкого клерка на грани пенсии. Когда я вошел в офис, он уставился на меня в упор.

Это была его территория, я был нарушителем границ, и он хотел, чтобы я это знал.

Все надежды, которые у меня были на интересную работу в приятной рабочей обстановке, умерли окончательно и навсегда. Я заставил себя кивнуть и улыбнуться человеку, которого Стюарт представил мне просто как Дерека.

– Привет, – сухо сказал Дерек. Его лицо было воплощением тупого невежества: приплюснутый нос, небольшой рот с выступающей нижней губой, крохотные глаза, полные нетерпимости. Это лицо выражало полное отсутствие терпимости к этническим группам, другим поколениям, противоположному полу. Он протянул руку навстречу моей и пожал ее, но по выражению лица его было ясно, что слишком я соплив еще, чтобы принимать меня всерьез. Ладонь у него была холодная и липкая, и он тут же сел обратно и заскреб ручкой по какой-то бумаге, притворяясь, что не видит меня в упор.

– Что ж, вам примерно час на обустройство. Дерек вам тут покажет, что и как, правда, Дерек?

Старик поднял глаза и кивнул без энтузиазма.

– Посмотрите свой стол, сохраните, что вам будет нужно, выбросьте все остальное. После перерыва, может быть, я к вам загляну и начнем разговор о вашем первом задании.

Как и у Бэнкса, в его речи было несколько уровней. На поверхности шли стандартные ни к чему не обязывающие слова, но было в его изложении подводное течение, которое довело до моего сведения, что не быть мне членом «команды», как бы я ни старался.

– Загляну позже, – повторил Стюарт, снова крепко пожал мне руку и исчез.

Я протиснулся мимо стола Дерека в тесный и вдруг тихий офис и пробрался к своему столу. Неуклюже сел на предоставленный мне древний вращающийся стул.

Все было не так, как я ожидал. Где-то в подсознании я полагал, что это будет как в фильме «Как преуспеть в бизнесе, не особенно стараясь». Я его видел по телевизору, когда был маленьким, и пусть я никогда не думал о карьере в бизнесе, этот фильм представил мне корпоративный мир в сильно приукрашенном виде и создал у меня представление, которого не поколебали более суровые и реалистичные фильмы – их я без труда стер из своей памяти.

Но чистые стилизованные офисы и комнаты для совещаний, где распевал Роберт Морс, были куда как не похожи на тесные клаустрофобные клетки, в одной из которых я теперь оказался.

Я открывал ящики стола, но что выбрасывать – не понимал. Слишком мало я знал о своей работе, чтобы решить, что мне нужно, а что нет.

Я посмотрел на Дерека. Он улыбнулся мне, но недостаточно быстро, чтобы стереть неприятное выражение, которое было у него на лице до того.

– Новая работа, – сказал он, покачивая головой, будто разделяя со мной этот опыт.

– Ага, – ответил я, не зная, что еще можно сказать.

Я посмотрел на свой стол. Металлические коробки входящих и исходящих были обе заполнены, а рядом с ними лежала подборка книг: «Тезаурус» Роджета, «Новый университетский словарь» Уэбстера, «Творческое написание технических инструкций», «Словарь компьютерной терминологии».

Технические инструкции? Компьютерная терминология? Я уже чувствовал себя самозванцем, хотя еще официально работу не начал. Я же ничего об этом не знаю!

Я еще не знал точно, в чем мои обязанности. Лиза дала мне должностную инструкцию на одну страничку, но там все было так же неясно и расплывчато, как и в той, что дали мне на интервью. Общая идея того, что от меня требуется, у меня была, но какие конкретные задания я должен выполнять, точные требования к моей должности мне никто не сообщил, и я был растерян. Я хотел было спросить об этом у Дерека – в конце концов он должен был показать мне, «что и как», – но, когда я посмотрел в его сторону, он подчеркнуто внимательно и сосредоточенно разглядывал лежащий перед ним напечатанный лист, и я понял, что со мной говорить он не хочет.

Следуя его примеру, я вынул пачку бумаг из коробки входящих и начал разбирать их по одной. Я понятия не имел, на что смотрю, но это, кажется, не имело значения. Дерек ничего мне не говорил, и я продолжал просматривать страницу за страницей, притворяясь, будто знаю, что делаю.

Примерно через час телефон на моем столе дважды прогудел, хотя мне казалось, что прошло уже пять часов.

– Это мистер Стюарт, – произнес Дерек свои первые слова после загадочных «Новая работа». – Нажмите звездочку и семь.

Я снял трубку, нажал кнопку со звездочкой и потом с семеркой.

– Да?

– Нет. – Голос Стюарта звучал напористо и недовольно. – Когда вы отвечаете на звонок, вы говорите: «Межофисные процедуры и документация фазы два. У телефона Боб Джонс».

– Извините, – ответил я. – Мне этого не сказали.

– Теперь вам сказали. Я бы не хотел еще когда-нибудь услышать от вас по телефону неверный ответ.

– Извините, – повторил я.

– Может быть, я забыл вам сообщить, – сказал Стюарт, – но вам полагаются в день два пятнадцатиминутных перерыва и час на ленч. Перерывы можно делать в десять утром и в три часа днем. Ленч с двенадцати до часу. Перерывы можно проводить на рабочем месте либо в комнате отдыха четвертого этажа. На ленч вы можете выходить из здания и отправляться куда угодно, лишь бы вы в час уже были на рабочем месте.

– О'кей, – сказал я. – Спасибо.

Трубка щелкнула мне в ухо, и я в страхе посмотрел вниз. Я вертел в пальцах телефонный провод и, подумал я, мог случайно разорвать соединение. Но я увидел, что моя рука достаточно далеко от аппарата, и тогда я сообразил, что Стюарт просто повесил трубку без предупреждения.

Я положил трубку на место и поднял глаза на Дерека:

– Где тут комната отдыха?

– В конце коридора направо, – ответил он, не отрываясь от бумаг.

Комната отдыха оказалась не больше гостиной в нашей квартире. У стены стоял холодильник и автомат с прохладительными напитками, у другой стены – потрепанный диван, посреди комнаты – два разных обеденных стола. В комнате пахло старыми дамами, лежалым бельем и назойливыми духами. Под этим угадывался более слабый фон застоявшегося запаха – то ли завтраки из холодильника, то ли человеческое тело.

Вокруг ближайшего стола сидели три старухи, одетые в слишком яркие цветастые блузки и брючные костюмы, которые были в моде тридцать лет назад. Одна из них, с волосами, окрашенными существенно сильнее, чем следовало бы, поклевывала печенье, глядя в пространство; две другие потягивали кофе, лениво перелистывая изрядно засаленный номер «Редбука». Все они молчали. Когда я вошел в комнату, они еле обернулись на звук шагов.

За каким чертом я сюда притащился? Вдруг я пожалел, что не оставил за собой подработку у «Зирса» для страховки. Тогда я мог бы плюнуть на эту работу. Мы оба подрабатывали и жили бедно, но как-то перебивались, и знал бы я, как оно выйдет, я бы послал это место подальше и ждал бы другого.

Но теперь я был в ловушке, пока не смогу найти что-нибудь взамен.

Я поклялся про себя начать снова рассылать резюме, как только смогу.

«Кока» стоила пятьдесят центов. У меня с собой было три четвертака, и я бросил два из них в автомат и нажал кнопку. Выкатилась банка шаста-колы. «Шаста»? На автомате красовалась эмблема кока-колы.

Не следует удивляться.

Когда я вернулся, Стюарт сидел на моем стуле. Он повернулся вместе со стулом ко мне, когда я вошел.

– Где вы были? – спросил он.

Я посмотрел на часы над ящиками с папками. Меня не было меньше десяти минут.

– На перерыве, – ответил я.

Он покачал головой:

– А вы не из этих?

Я не понял, о чем он говорит.

– По закону вам полагается перерыв, – объяснил он. – Но не злоупотребляйте этим правом.

Я хотел ответить, хотел напомнить, что это он мне позвонил и напомнил о пятнадцатиминутном перерыве, а меня не было всего семь или восемь минут, но я не решился. И просто кивнул:

– О'кей.

– Ладно, с этим все.

Я ждал. Он не встал с моего стула, а откинулся на спинку и посмотрел на пачку бумаг у себя в руке. Я неуклюже стоял перед собственным столом.

– Первого января, – произнес он, – «Отомейтед интерфейс» выйдет на рынок с новым программным пакетом под названием PayPer. Это интегрированная информационная система расчета зарплаты и учета кадров, которая даст пользователям возможность одновременно вести личные дела персонала и рассчитывать зарплату, а также рассчитывать налоги федеральные и местные, учитывая также продналоги и постналоги гибких корпоративных программ. Я хочу, чтобы вы составили описание этого продукта для пресс-релиза, который я готовлю.

Хотя я чувствовал, что повисаю в воздухе, я кивнул с таким видом, который, как я надеялся, выражал уверенность и компетентность.

– Я вам оставлю этот обзор, чтобы вы посмотрели. – Он наклонился, положил пачку бумаг на мой стол и встал. – Не думаю, что у вас будут трудности, но если что, просто мне позвоните. Описание можете отдать сегодня перед уходом или даже завтра утром, если хотите. Так что времени на работу у вас более чем достаточно.

Я снова кивнул, прижимаясь к стенке, чтобы его пропустить, когда он шел мимо стола.

Потом я сел и посмотрел на оставленные им бумаги. Я так и не понял, чего он хочет. Описание? Что это значит? Никаких стилистических указаний мне не дали, образцов прежних пресс-релизов компании тоже у меня не было, мне не было сказано: вот этого мы хотим, а вот этого мы не хотим. Не был указан объем или число строк. Я был предоставлен сам себе, и я понял, что это – первое мое испытание на новой работе, и что лучше бы мне его выдержать.

Когда я взглянул на Дерека, он улыбался. На этот раз по-настоящему.

Улыбка его мне не понравилась.

Я понял, что Стюарт пишет пресс-релиз, и что я должен написать для него краткое описание этой самой системы PayPer, чтобы он его туда включил. Я прочел информацию, которую он мне оставил, – это в основном было подробное описание PayPer, написанное с технической точки зрения, и решил, что моя работа – упростить его и перефразировать.

Я не заметил, как настало двенадцать, и Дерек стал откладывать бумаги и собираться на ленч. В коридоре за офисом я увидел, что проходящие тащат бумажные пакеты с ленчем или вертят ключи, направляясь к лифту. Идти на ленч с Дереком я не хотел, и потому подождал, пока он уйдет, дал ему еще несколько минут форы и только потом вышел к лифту.

Ленча я с собой не принес, и не особенно хотелось мне час шататься по всему зданию, и потому я спустился на лифте на первый этаж и пошел к своей машине. По дороге я заметил закусочную «Тако белл» и решил поесть там.

Очевидно, многие из «Отомейтед интерфейс» и других ближайших корпораций додумались до той же идеи, поэтому в «Тако белл» народу было полно. Мне пришлось ждать полчаса, пока я смог заказать себе еду, и есть пришлось в машине, потому что свободных столов не было. Когда я кончил есть, вернулся к работе и нашел место для парковки, я уже знал, что мой час кончается.

Отныне, решил я, буду приносить ленч с собой.

На стоянке я увидел, как Лиза идет от своей машины, и помахал ей рукой. Она посмотрела пустым взглядом и отвернулась. Слишком поздно я понял, что ее спектакль в отделе кадров именно этим и был – спектаклем. Она вовсе и не заигрывала. Конечно, она точно так же улыбалась каждому, и точно так же касалась каждого рукой.

Я вернулся к себе в офис, ощущая себя покаранным и униженным.

Описание я закончил к двум, но нужно было убить еще три часа, так что я потратил это время на отделку его до совершенства. Потом перепечатал его на пишущей машинке, которая стояла рядом со столом, и в четыре тридцать отнес его Стюарту. Он ничего не сказал, читая его, и на его лице тоже ничего нельзя было прочесть. Он не сказал, что это блестяще, и не сказал, что это дерьмо, потому я решил, что оно вполне приемлемо. Он сунул страничку в ящик.

– В следующий раз, – сказал он, – я хочу, чтобы вы писали на компьютере, тогда можно будет редактировать вашу работу. Я собираюсь сказать, чтобы машинку из вашего офиса забрали.

Я не был так хорошо знаком с текстовыми процессорами, но в колледже имел практику работы с одним из них и был вполне уверен, что легко справлюсь. Поэтому я кивнул.

– Я бы так и сделал и на этот раз, – сказал я, – но мне никто не сказал, где стоит компьютер.

Он поднял на меня глаза.

– Иногда следует самому проявлять инициативу.

Я кивнул и ничего не сказал.

Когда я вернулся домой, Джейн готовила спагетти на обед, а я снял пиджак и галстук, бросил их на спинку дивана и пошел на кухню. Странно было вернуться домой вот так. В квартире было тепло, и стоял запах готовящейся еды, по телевизору шли местные новости, и хотя они были довольно рутинными, я не сразу врубился, потому что к моему приходу они уже какое-то время шли. Меня не было дома, когда Джейн закрывала окна от вечерней прохлады, меня не было дома, когда она включила телевизор, чтобы смотреть Донахью, меня не было дома, когда она начала готовить обед, и теперь я был здесь как посторонний, как незнакомец. Наверное, я привык к тому, как было раньше, когда я подрабатывал полдня и добрую часть дневного времени торчал дома, и изменение привычного распорядка дня выбило меня из колеи сильнее, чем я ожидал.

Я вошел в кухню, и Джейн повернулась ко мне с улыбкой, все еще помешивая спагетти.

– Как оно было? – спросила она. Она не спросила: «Как прошел день, милый?», но намерение у нее было именно такое, и почему-то это мне не понравилось. Слишком оно было как... «Оззи и Гарриэт», как мыльная опера. Я пожал плечами и ответил: «О'кей». Я хотел рассказать о Лизе, о Бэнксе и Стюарте, о Дереке, о своем мерзком офисе и мерзкой комнате отдыха и мерзкой работе, но вопрос ее почему-то сбил меня с мыслей, и я просто сидел молча, глядя через кухонную дверь на телевизор в гостиной.

Я открыл шлюзы потом, за обедом, рассказал ей все, извинился за то, что раньше молчал. Я не знал, чего это я решил на нее сорваться – такого за мной раньше никогда не водилось, – но она поняла меня с полуслова.

– Первый день всегда самый худший, – сказала она, собирая тарелки и относя их в раковину.

Я закрыл крышку банки с пармезаном.

– Надеюсь, что так.

Она вернулась к столу, опустила руку вниз и чуть сдавила мой пенис.

– Не волнуйся, я тебя потом развеселю.

После обеда мы посмотрели телевизор – нашу обычную понедельничную подборку грубоватых комедий, но потом я сказал, что мне нужно сегодня лечь пораньше, чтобы в шесть проснуться на работу, и мы пошли в спальню в десять вместо обычных одиннадцати.

– Пойдешь со мной в душ? – спросила она, когда я сел на кровать.

Я покачал головой.

– Не в настроении.

– Слишком устал?

Я улыбнулся.

– Ага, – сказал я. – Слишком устал.

В нашем лексиконе «слишком устал» было эвфемизмом для орального секса. Он возник почти сразу, когда мы переехали в одну квартиру. Как-то вечером Джейн захотелось любви, но я не был уверен, что к этому готов, и потому сказал ей, что слишком устал. Потом я закрыл глаза и тут же ощутил ее рот, открытый и готовый к делу. Это было чудесно, и с тех пор фраза «слишком устал» приобрела для нас новое значение. Джейн быстро меня поцеловала:

– Ладно, тогда я сейчас вернусь.

Я разделся и заполз в кровать. Я был возбужден, и у меня уже возникла эрекция, но я на самом деле устал, а потому лег на спину и закрыл глаза, слушая, как шумит вода в ванной. Когда Джейн вылезла из душа, я уже спал мертвым сном.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Помощник координатора по межофисным процедурам и документации фазы два.

Несмотря на то, что подразумевало это довольно претенциозное наименование, это оказалось не намного больше, чем знаменитая должность клерка. Я печатал записки, которые надо было напечатать, вычитывал инструкции на предмет опечаток и вообще делал работу, которую координатор по межофисным процедурам и документации фазы два не хотел давать секретарше, а сам тоже не хотел делать.

Либо первое задание было исключением из правил, либо я его так жалко провалил, что Стюарт не хотел снова рисковать, давая мне настоящую работу.

Спрашивать я боялся.

Первые дни я пытался поговорить с Дереком, каждое утро здороваясь и каждый вечер прощаясь, иногда пытаясь завязать разговор и в другое время дня. Но все мои усилия наталкивались на то жекаменное молчание, и вскоре я бросил. Технически мы были всего лишь коллегами по офису, но наши отношения были еще более безличными. У нас было общее рабочее место – и только.

Точка.

Угнетало меня то, что это был не только Дерек. Мне казалось, что никто не хочет со мной разговаривать. Почему – я не понимал. Я был новичком, никто меня не знал, и я, стараясь познакомиться с товарищами по работе, кивал, махал руками, проходя по коридору, говорил «привет», «доброе утро», «как жизнь?» но чаще всего я встречал пустые взгляды, и на мои приветствия не отвечали. Иногда бывало, что кто-нибудь помашет в ответ, слегка улыбнется или скажет «привет», но это были исключения, а не правила, и исключения чертовски редкие.

Среди программистов мое присутствие едва терпели. Мне не нужно было взаимодействовать с ними постоянно, но несколько раз за свои первые дни мне приходилось заходить к ним в загон – либо занести экземпляры служебных записок, либо забрать бумаги на вычитку, и они явно выражали мне свое презрение, либо не замечая меня, либо обращаясь со мной так, будто я невольник – безличный бесчувственный автомат, который только выполняет свои профессиональные обязанности.

Довольно часто я встречал кого-нибудь из них в комнате отдыха и пытался сломать лед и создать какие-то личные отношения, но все мои попытки неуклонно проваливались. Дважды я заговаривал со Стейси Керрин – блондинкой, и из того, что она сказала и чего не сказала, я вывел, что моего предшественника в отделе любили. Он явно поддерживал дружбу с программистами и вне работы. Она говорила о нем с теплотой, как о равном.

Но я – я был, несомненно, гражданином второго сорта.

Я хотел чувствовать себя выше этих людей – и должен был так себя чувствовать; они же все были зануды узколобые, зашоренные дубины все до одного – но в их присутствии я чувствовал себя не в своей тарелке и даже слегка их побаивался. В реальном мире они могли быть и неудачниками, но в своем мире они были нормальными, а я – отверженным.

Большинство перерывов я стал проводить у себя за столом, в одиночестве.

В пятницу Стюарт дал мне задание выправить грамматику в старой главе отдельского руководства по стандартам, и я битый час провел, пытаясь выровнять бумагу в принтере. Мне полагалось закончить эту работу до полудня, но пришлось ждать, пока будут отпечатаны все страницы.

Когда я отксерил всю главу, положил экземпляр на стол Стюарту и смог наконец выйти, уже была половина первого.

Два «БМВ», которые стояли утром по бокам моей машины, уехали, и выехать со стоянки было легко. В «бьюике» почти кончился бензин, а между зданием корпорации и фривеем заправок не было, и потому я решил поехать в другую сторону. Я решил, что где-нибудь на перекрестке попадутся «Шелл» или «Тексако».

И через десять минут я уже безнадежно заблудился.

Мне никогда еще не приходилось ездить по Ирвайну. Я проезжал его по дороге в Сан-Диего, по дороге к морю мой путь зацеплял его краем, но внутри него я никогда не был. Города я не знал, и, направляясь к югу по Эмери, я невольно был захвачен его монохромной одинаковостью. Я проезжал милю за милей, не встречая ни магазина, ни заправки, ни торгового центра любого рода. Только ряд за рядом одинаковые коричневатые двухэтажные дома за бесконечными красноватыми кирпичными стенами. Проехав четыре светофора, я повернул на пятом. Ни одного названия улицы я не узнал, и потому продолжал поворачивать то вправо, то влево в надежде найти заправку или хотя бы магазинчик, где мне покажут дорогу на заправку, но всюду была все та же кирпичная стена по обеим сторонам улицы. Как город-лабиринт из научно-фантастической книжки, и я уже начинал беспокоиться, потому что бензомер решительно опустился до отметки "Е". Но беспокойство не захватило меня полностью, и каким-то краем сознания все это казалось мне интересным. Ирвайн был распланированным городом, где учреждения находились в своем районе, жилые дома – в своем, фермы – в своем, и магазины и заправки, очевидно, тоже в своем. Что-то в этом меня привлекало, и хотя я боялся, что у меня кончится бензин, мне здесь почему-то было уютно. Это единообразие лабиринта улиц и домов меня заманивало и чем-то заинтересовывало.

Наконец я нашел «Арко», замаскированную под обычный угловой дом с той жекирпичной стеной; я заправился и спросил, как выехать на Эмери. Это оказалось неожиданно просто – я заехал не так далеко, как думал. Поблагодарив за указания, я уехал.

После своей увеселительной прогулки мне стало почему-то легче.

Я пообещал сам себе посвятить время своих перерывов исследованию Ирвайна.

* * *

Тащились дни.

Работа была отупляюще скучна, и еще более скучна от сознания, что она абсолютно бесполезна. Насколько я мог понять, компания «Отомейтед интерфейс» обошлась бы без меня легко. Корпорация вообще могла бы сократить мою должность, и никто бы этого не заметил.

Как-то вечером за ужином я сообщил это Джейн, и она попыталась мне объяснить, что, если разобраться как следует, почти все работы бесполезны.

– Есть же люди, которые работают на все эти компании, выпускающие дезодорант для ног или магниты, которые похожи на бутерброды и печенье? На самом деле эта ерунда никому не нужна, и значит, никому не нужна работа этих людей.

– Да, но ведь их покупают. Людям это зачем-то нужно.

– И компьютерные штуки людям тоже нужны.

– Но я же даже не делаю эти компьютерные штуки. Я не проектирую, не выпускаю, не продаю...

– В каждой компании есть люди на такой работе, как твоя.

– От этого она не становится лучше.

Джейн подняла на меня глаза.

– Так чего же ты хочешь? Отправиться в Африку и кормить голодающих детей? Мне кажется, что это не про тебя.

– Я же не говорю, что...

– А что же ты говоришь?

Я сменил тему. Мне не удавалось сформулировать, что я хочу сказать. Я ощущал себя бесполезным и ненужным – виноватым, можно сказать, – каждый раз принимая чек за работу, когда на самом деле я ничего не сделал. Это было странное чувство и уж точно не такое, чтобы можно было объяснить Джейн, но оно меня угнетало, и не обращать на него внимания я не мог.

Хоть я и не любил свою работу, не настолько я ее и ненавидел, чтобы бросить. В глубине сознания теплилась мысль, что это временно, просто чтобы продержаться, пока я найду работу, которую хочу по-настоящему. Я говорил себе, что это переходная фаза между колледжем и моей настоящей работой.

Но я понятия не имел, какой моя «настоящая» работа должна быть.

Чему я быстро научился – это тому, что в большой корпорации столько же времени проводится за фактической работой, сколько и за созданием ее видимости. Недельный пакет заданий, которые я получал по понедельникам, я мог легко выполнить к среде, но это в кино и в телевизоре работники с энтузиазмом выполняют задание в рекордное время и с энтузиазмом просят еще работы, производя впечатление на вышестоящих и продвигаясь вверх по иерархии корпораций, прыгая через ступеньку. Мне сразу дали понять, что такая инициатива в реальной жизни не только не поощряется, но решительно не приветствуется. Каждый человек в иерархии компании прежде всего защищал свою задницу. Каждый из них за многие годы выработал для себя удобное соотношение объемов работы и безделья, и если бы я вдруг стал печь документацию, как блины, это изменило бы кривую продуктивности компании и заставило бы их собственные показатели выглядеть не очень хорошо. От меня ожидалось, что моя производительность будет на долю миллиметра лучше, чем у моего предшественника. Точка. Мне полагалось вжиться в заранее приготовленную для меня нишу и придерживаться ее границ. Принцип Питера в действии.

То есть у меня оказалась чертова уйма времени, которое надо было куда-то девать.

Я быстро научился брать пример с окружающих и открыл много способов симуляции усердной работы. Когда Стюарт или Бэнкс останавливались у моего офиса посмотреть, чем я занимаюсь, их встречал шелест бумаг, разбор папок на столе, пулеметный треск перебираемых папок в ящиках. Не знаю, замечал ли мои представления Дерек, но если да, он ничего не говорил. Я подозревал, что он делает то же самое, поскольку он вдруг становился куда более занят, если его начальник или руководитель отдела вдруг входил в офис.

Мне не хватало обстановки колледжа, и я много времени проводил, думая о ней. Там было весело, и хотя всего полгода прошло, как я получил диплом, эта жизнь ушла за миллион миль от меня. Мне не хватало общества людей моего возраста, не хватало просто безделья и бесцельных шатаний. Я вспомнил, как ходил с Крейгом Миллером в «Эрогенную зону» – лавку игрушек для взрослых в ряду сомнительных лавчонок рядом с кампусом. В то время мы ездили с ним в одной машине, и Крейг предложил остановиться у этой лавки. Я там никогда не бывал, мне было любопытно, и я согласился. Мы заехали на стоянку и вошли в магазин, позвонив в колокольчик над дверью. Три продавца и несколько покупателей обернулись к нам. «Крейг!» – воскликнули они в унисон. Это мне напомнило телепередачу «Привет!», когда все содержатели баров орут «Норм!», и я не мог удержаться от смеха. Крейг застенчиво улыбнулся, и я помню, как подумал словами песни насчет того, как хорошо там, где все тебя знают по имени.

В «Отомейтед интерфейс» никто меня по имени не знал.

Я до сих пор не понимал толком, почему меня взяли на работу, поскольку и Стюарт, и Бэнкс явно меня презирали. Может быть, я шел по какой-то квоте? Подходил по критерию возраста или этнической принадлежности? Понятия не имел. Я только знал, что если бы это зависело от Бэнкса и Стюарта, не видать бы мне этой работы.

Теда Бэнкса я видал редко, но когда он время от времени обходил отдел, он был со мной груб и излишне колюч. Без всякого повода он делал уничижительные комментарии по поводу моей прически, галстуков, осанки – всего, что приходило ему на ум. Я не представлял себе, зачем ему это надо, но старался не обращать внимания.

Не обращать внимания на Рона Стюарта было труднее. Он в своей неприязни не был так очевидно груб, как Бэнкс, наружно он даже был со мной вежлив. Но было в нем что-то такое, что гладило меня против шерсти. Когда он говорил, всегда в его голосе слышалась нотка снисхождения. Его слова были достаточно приятны, но высказывались они так, что не оставалось сомнений, что он куда как превосходит меня по интеллекту и положению и вообще делает мне одолжение, разговаривая со мной.

И самое противное было то, что, разговаривая с ним, я не мог избавиться от ощущения, что он действительноменя превосходит, что он более интеллектуален, более интересен, более утончен, более – все на свете. Слова, которыми он изъяснялся, были дружелюбными словами, которыми обращаются к равному, но отношение за ними, тонко скрытое в подтекстах, говорило совсем о другом, и я заметил, что веду себя несколько сервильно, как почтительная мелкая сошка перед самодовольным начальником, и ненавидел себя за это, но сделать ничего не мог.

Я стал думать, нет ли у меня паранойи. Может быть, Бэнкс и Стюарт так вообще с каждым обращаются.

Нет. Бэнкс шутил с программистами, был вежлив с секретаршей и стенографистками. Стюарт был дружелюбен со всеми прочими своими подчиненными. Он даже позволял себе небольшой треп с Дереком.

Я был единственным объектом их враждебности.

Прошел примерно месяц, как меня взяли на работу. Однажды Стюарт и Бэнкс остановились в коридоре возле моего офиса. Они говорили громко, будто хотели, чтобы я их наверняка услышал.

Я услышал:

Бэнкс: Как он работает?

Стюарт: Не командный игрок. Не знаю, сможет ли он вообще вработаться в наш ритм.

Бэнкс: У нас для лодырей места нет.

Моя первая аттестация ожидалась не раньше, чем через два месяца. Они просто меня провоцировали, и я это знал, но все равно разозлился и не мог оставить подобные обвинения без ответа. Я встал, обошел вокруг стола и вышел в коридор твердым шагом.

– К вашему сведению, – объявил я, глядя им в глаза, – я выполняю все задания, которые мне дают, и выполняю их вовремя.

Стюарт посмотрел на меня с улыбкой.

– Это прекрасно, Джонс.

– Я слышал, что вы обо мне говорили...

Тут и Бэнкс улыбнулся – снисходительно, весь простодушие.

– Мы о вас не говорили, Джонс. Что заставило вас подумать, что мы говорим о вас?

Я уставился на него.

– И почему вы подслушиваете наш частный разговор?

На это у меня ответа не было – ничего такого, что не прозвучало бы как оправдание, и потому я отступил, покраснев, обратно в офис. А Дерек ухмылялся за своим столом.

– Вперед тебе наука.

«Так твою мать! – хотел я ответить. – Чтоб ты сдох, говна нажравшись!»

Но я сделал вид, что его не замечаю, снял колпачок с авторучки и молча вернулся к работе.

В этот вечер, когда я вернулся домой, Джейн заявила, что хочет куда-нибудь пойти, что-нибудь сделать. Мы не выходили из дому с тех пор, как я получил работу, и Джейн стала тяготиться домом не на шутку. Честно говоря, я тоже, и мы решили, что неплохо будет куда-нибудь съездить.

И мы поехали в Бальбоа и поужинали в «Краб кукере», заказали по миске похлебки из моллюсков и съели их на скамейке возле ресторана, наблюдая за прохожими и отпуская замечания. Потом мы проехали по полуострову до пирса через Зону развлечений и припарковались на маленькой стоянке возле самого пирса. Это всегда было «наше» место. Здесь прошло много наших свиданий в дни нашей бедности, сюда я привез Джейн, когда мы в первый раз выехали из дому, сюда мы потом приезжали на автомобиле. За первые два года наших отношений, когда мы не могли позволить себе даже сходить в кино, мы приезжали сюда: шли через Зону развлечений, покупали всякую мелочь в прибрежных лавочках, смотрели, как резвятся ребятишки на аттракционах, смотрели на лодки в заливе, съедали по гамбургеру у конца пирса.

Потом, когда люди уже расходились и лавки закрывались, мы обычно предавались любви на заднем сиденье моего «бьюика».

Теперь было непривычно идти через Зону развлечений. Впервые мы могли позволить себе купить футболку, если бы захотели. Мы могли поиграть на автоматах. Но по привычке мы ничего этого не делали. Мы шли, взявшись за руки, мимо кучки панков в кожаных куртках, прислонившихся к ограде поломанного колеса смеха, мимо будки, где продавали билеты на ночной круиз по заливу. Воздух был наполнен запахом дешевой еды – гамбургеров, пиццы, картофельных чипсов – а за ними фоном угадывался рыбный запах моря.

Мы зашли в лавку ракушек, и Джейн решила, что хочет раковину морского ежа, и я ей такую купил. Потом мы поехали на пароме на остров Бальбоа, не спеша обошли его по периметру за час, купили в киоске с мороженым замороженных бананов и поехали обратно.

Возвращаясь на автостоянку у пирса, мы услышали музыку и увидели группу отлично упакованных яппи на тротуаре перед небольшим клубом. Неоновая вывеска между открытой дверью и затемненным окном гласила: КАФЕ СТУДИО, а на написанной от руки афиши у дверей висело объявление: СЕГОДНЯ: СЭНДИ ОУЭН. Мы остановились послушать. Музыка была интересной: джазовый саксофон, то горячечный, то гладко-прохладный на фоне парящей вибрации фортепиано – и это было не похоже ни на что, мною слышанное. Общий эффект был гипнотизирующий, и мы стояли на тротуаре минут десять и слушали, пока напор толпы на заставил нас пойти дальше.

Вместо того чтобы вернуться к машине, мы пошли по уходящему вверх тротуару на пирс. «Руби» виднелся квадратиком света на фоне темного океана, а пирс был усыпан рыбаками и испещрен парочками. Мы миновали группу темноволосых, темнокожих и в темных одеждах школьниц, говорящих по-испански, старика на полинялой деревянной скамейке. Музыка следовала за нами, наплывая и уплывая вместе с бризом, и почему-то мы будто были не в округе Орандж. Казалось, что мы в каком-то другом, лучшем месте, в киноверсии Южной Калифорнии, где воздух чист и люди хороши и все чудесно.

«Руби» был загружен под завязку, толпа желающих поесть кучковалась возле небольшого здания, внутри у хромированных столиков обедали люди. Мы с Джейн обошли ресторан вокруг и нашли себе место между двумя рыбаками. Океан был черен, ночь темнее и глубже, чем на суше, и я глядел во тьму, видя только качающийся огонь лодки на воде. Я обнял Джейн рукой за плечи и обернулся к берегу, опираясь спиной на металлические перила. Над Ньюпортом небо отсвечивало оранжевым – купол иллюминации от зданий и машин, отодвигавший ночь. Издалека доносился приглушенный шум прибоя.

В фильме «Воспоминания о звездной пыли» есть сцена, где Вуди Аллен в воскресенье утром пьет кофе и глядит, как его любовница, Шарлотта Рэмплинг, читает на полу газету. На проигрывателе крутится пластинка Луи Армстронга «Звездная пыль», и Вуди, перекрывая ее голосом, говорит, что сейчас зрелище, звук, запахи – все сошлось вместе, все идеально совпало, и в этот момент, на эти краткие секунды, он счастлив.

Вот так было со мной на пирсе рядом с Джейн.

Счастье.

Мы стояли молча, наслаждаясь этой ночью, просто радуясь, что мы вместе. Вдоль берега открывался вид до Лагуна-Бич.

– А я бы хотела жить у берега, – сказала Джейн. – Люблю, как вода шумит.

– У какого берега?

– Лагуна-Бич.

Я кивнул. Это была мечта курильщика опиума – никто из нас никогда не заработает столько денег, чтобы купить недвижимость у берега в Южной Калифорнии, но к этому можно стремиться.

Джейн задрожала и прижалась ко мне теснее.

– Холодает, – сказал я, обнимая ее за плечи. – Поедем домой?

Она покачала головой.

– Давай еще чуть постоим. Просто так.

– О'кей.

Я притянул ее поближе, обнял покрепче, и мы смотрели в ночь на мигающие огни Лагуна-Бич, манящие нас через воду и тьму.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Мы жили все в той же маленькой квартирке возле колледжа Бри, но я хотел переехать. Теперь мы могли себе это позволить, и мне надоел постоянный парад поддатых цветных ребяток, направляющихся в бар или из бара. Но Джейн сказала, что хотела бы остаться. Ей нравилась наша квартирка, и она была для нее удобна, потому что была близко и от кампуса и от детского сада, где Джейн работала.

– Кроме того, – говорила она, – что если у тебя там будет сокращение или еще что-нибудь? Здесь мы это сможем пережить. Я смогу платить аренду, пока ты найдешь новую работу.

Вот тут мне и представился шанс. Я мог прямо сразу сказать ей, что ненавижу эту работу, что это было ошибкой, что я хочу ее бросить и поискать другую.

Но я этого не сделал.

Я ничего не сказал.

Почему – не знаю. Конечно, она не бросилась бы мне на горло. Может быть, она бы попыталась меня отговорить, но в конце концов она бы поняла. Я бы ушел без шума, без скандала, и все было бы тихо и спокойно.

Но я почему-то не мог. У меня не было этических предубеждений против ухода, не было верности каким-то абстрактным идеалам, но, как бы ни презирал я свою работу, как бы ни казалась мне неквалифицированной моя должность, как бы ни было мне неуютно среди своих коллег, я не мог стряхнуть с себя ощущение, что мне это полагаетсяделать, что я долженработать на «Отомейтед интерфейс».

И я не сказал ничего.

Мамочка Джейн нагрянула к нам в воскресенье утром, и я притворился, что занят, спрятавшись в спальне и возясь с поломанной швейной машиной, которую отдала Джейн одна из ее подруг. Мамочку Джейн я никогда особо не любил, и это чувство было взаимно. Мы ее не видели с тех самых пор, как я получил работу, хотя Джейн ей об этом и сказала, и она прикинулась, что этому рада, но я подозреваю, что втайне она досадовала на исчезновение лишнего повода критиковать меня и доставать этим Джейн.

Джорджия – или Джордж, как она любила, чтобы ее называли, – была представителем вымирающей породы, одной из последних «мамаш-мартини», суровых и сурово пьющих женщин, которые доминировали в пригородах времен моего детства, женщин с хриплыми голосами, которые всегда подбирали себе мужские клички:

Джимми, Джерри, Уилли, Фил. Меня слегка пугало, что у Джейн такая мать, потому что я всегда считал, что по виду матери можно определить, что получится из дочери. И должен сознаться, что кое-что от Джордж я в Джейн подмечал. Но в ней не было жесткости. Она была мягче, добрее, симпатичнее своей матери, и разница между ними была достаточно заметной, чтобы понять: история не повторится.

Я старался шуметь посильнее, возясь со швейной машинкой, чтобы заглушить слова, которые мне не хотелось слышать, но в промежутках между стуком и скрежетом напильника до меня доносился из кухни хриплый от алкоголя голос Джордж: «...он по-прежнему никто...» и «...бесхребетное ничтожество...», «... неудачник...»

Я не выходил из спальни, пока она не ушла.

– Маму очень обрадовала твоя новая работа, – сказала Джейн, беря меня за руку.

– Ага, – кивнул я. – Я слышал.

Она посмотрела мне в глаза и улыбнулась:

– Зато я рада.

Я поцеловал ее.

– Этого мне достаточно.

* * *

На работе самодовольная снисходительность Стюарта уступила место более прямому презрению. Что-то переменилось. Что – я не знал. То ли я что-то сделал, что вывело его из себя, то ли у него в личных делах что-то случилось, но его отношение ко мне стало заметно другим. Внешняя вежливость исчезла, и осталась только неприкрытая враждебность.

Он перестал меня вызывать к себе по понедельникам на выдачу недельного задания, а просто оставлял работу на моем столе с запиской, что я должен сделать. Часто эти записки были неполны или загадочно туманны, и хотя обычно я мог догадаться о сути задания, иногда у меня понятия не было, чего жеон вообще хочет.

Однажды утром я нашел у себя на столе пачку древних компьютерных руководств. Насколько я мог понять, в этих руководствах описывалось, как использовать клавиатуры и терминалы того типа, которого в «Отомейтед интерфейс» не было. Приклеенная записка Стюарта гласила только: «Пересмотреть».

Я понятия не имел, что именно я должен пересматривать, и поэтому я взял верхнее руководство из пачки вместе с приклеенной запиской и отнес в офис Стюарта. Его там не было, но я слышал его голос, и нашел его за разговором с Альбертом Коннором, одним из программистов. Речь шла о боевике, который он смотрел в выходные. Я стоял и ждал. Коннор все время на меня поглядывал, явно пытаясь намекнуть Стюарту, что я его жду, но Стюарт продолжал пересказывать фильм медленно и подробно, намеренно игнорируя мое присутствие.

Наконец я прокашлялся. Это был тихий звук, вежливый, неназойливый, спокойный, но мой начальник резко повернулся ко мне, будто я проорал ругательство.

– Вы когда-нибудь перестанете меня перебивать, когда я говорю? Черт побери, вы разве не видите, что я занят?

Я отступил на шаг.

– Мне только нужно было...

– Вам нужно заткнуться. Я устал от вас, Джонс. Устал от вашей бестолковости. Ваш испытательный срок еще не закончен, не забывайте. Вас можно выставить без объяснения причин. – Он вперился в меня злобным взглядом. – Вам понятно?

Мне было понятно, что он говорит. Но еще мне было понятно, что он блефует. Ни он, ни Бэнкс не имели надо мной такой власти, как хотели изобразить. Иначе меня бы уволили уже давно. Или, скорее всего, вообще бы не взяли на работу. За ниточки дергал кто-то другой, повыше их. Они могли рвать и метать, но когда ниточки дергались, они ничего не могли поделать.

Может быть, поэтому Стюарт так на меня последнее время взъелся.

Я стоял на своем.

– Я только хотел узнать, что я должен пересмотреть. Из записки это не ясно.

– Вы. Должны. Пересмотреть. Эти. Руководства.

Стюарт говорил медленно и сердито, отделяя каждое слово.

Коннор смотрел на нас. Даже его удивил взрыв Стюарта.

– Какую часть этих руководств? – спросил я.

– Все. Если бы вы дали себе труд просмотреть книги, которые я оставил у вас на столе, вы бы заметили, что эти аппаратные системы у нас больше не применяются. Я хочу, чтобы вы пересмотрели инструкции для операторов таким образом, чтобы они соответствовали нашим теперешним системам.

– Как я должен это сделать? – спросил я.

Он вперился в меня взглядом:

– Вы спрашиваете меня, как вам делать вашу работу?

Коннору становилось все более неудобно, и он мне кивнул:

– Я вам покажу, – предложил он.

Стюарт оглядел программиста ледяным взглядом, но ничего не сказал.

Я вошел за Коннором в его ячейку. Работа оказалась легче, чем я думал. Коннор просто дал мне пачку руководств, которые пришли с теми компьютерами, что недавно были куплены «Отомейтед интерфейс». Он велел мне их отксерить, поместить в сшиватели и распространить по отделам компании.

– То есть вы хотите сказать, что я просто должен заменить старые книги новыми?

– Именно так.

– Почему же тогда мистер Стюарт велел мне пересмотретьэти руководства?

– Это у него фигура речи. – Программист постучал по обложке верхнего руководства пачки, которую он мне дал. – Только обязательно верните мне их, когда закончите, – они мне нужны. Список распределения вы найдете где-то у себя в столе – там сказано, в какой отдел сколько экземпляров. У Гейба всегда был список распределения со всеми текущими изменениями.

Гейб. Мой предшественник. Он был не только дружелюбен и популярен, он еще был хорошо организованным и умелым работником.

– Спасибо, – сказал я Коннору.

– Всегда пожалуйста.

Я облизал губы. Впервые у меня был нормальный контакт с товарищем по работе, и больше всего на свете я хотел бы его продолжить. Я хотел бы построить что-то на этом хрупком фундаменте, завязать какие-то отношения с Коннором. Но я не знал, как. Я мог попробовать продолжить разговор, может быть. Я мог бы спросить его, над чем он работает. Я мог попытаться начать разговор о чем-нибудь, к работе не относящемся.

Но я этого не сделал.

Он отвернулся к своему терминалу, а я пошел к себе в офис.

Позже я увидел Коннора во время перерыва у автомата с кока-колой, и я ему улыбнулся и помахал рукой, но он не заметил меня, отвернулся, и я, озадаченный, быстро выпил свою баночку и ушел.

Во время ленча я видел, как Коннор уходит с Пэм Грин. Они меня не видели, и я стоял и смотрел, как они уехали на лифте вниз. Я стал бояться времени ленча, начав осознавать тот факт, что я всегда ем его один. Я бы предпочел работать восемь часов подряд и уходить на час раньше вообще без ленча. Мне не нужны были эти шестьдесят минут каждый день, чтобы вновь убеждаться, как относятся ко мне товарищи по работе. И без того сама работа меня достаточно угнетала.

Что угнетало меня еще больше, так это тот факт, что все – все без исключения – ходили на ленч с кем-то. Даже такой, как Дерек, которого, насколько я мог судить, почти никто не переваривал, тоже ходил на ленч с одним типом с четвертого этажа, приземистым и похожим на жабу. Только я был один. Секретарши, которые мило общались со мной в рабочие часы, вежливо прощались и делали мне ручкой, уходя на ленч, даже не позаботившись спросить, не хочу ли я пойти с ними. Они думали, что у меня небось есть с кем пойти на ленч.

Небось не было.

Какова бы ни была причина, меня не замечали, не приглашали, предоставляя самому себе.

Секретарши, я должен признать, обращались со мной лучше всех других. Хоуп, секретарша нашего отдела, например. Она была спокойной, доброжелательной – вечный стереотип общей бабушки, и каждый день она приветствовала меня дружелюбной улыбкой и сердечным: «Привет!» В пятницу она спрашивала меня о планах на уик-энд, по понедельникам – что из этих планов вышло. Каждый вечер, когда я уходил, она говорила мне «до свидания».

Разумеется, точно так же она обращалась с каждым сотрудником отдела. Она разговаривала со всеми, казалось, всех любит, но от этого ее интерес ко мне не становился менее подлинным или меньше для меня значил.

Точно так же и Вирджиния с Лоис, стенографистки, вели себя со мной достойно, в той дружелюбной манере, в которой они отделяли себя от всех сотрудников в нашем отделе.

Или во всем здании.

Охранник в вестибюле по-прежнему меня не замечал, хотя он был весело-фамильярен с каждым входящим в двери «Отомейтед интерфейс».

Я продолжал выдавать Джейн нейтральное описание моих рабочих дней. Я говорил ей о том, как меня злит Стюарт, жаловался на более крупные проблемы, но свои ежедневные трудности, неумение вписаться в круг товарищей по работе, ощущение социального остракизма я хранил при себе.

Этот крест нести мне.

Через неделю после того, как я разослал компьютерные руководства, в мой офис вошел Стюарт, размахивая голубой бумажкой служебной записки. У меня был перерыв, и я читал «Тайме», но Стюарт шлепнул бумагой поверх моей газеты.

– Прочтите! – потребовал он.

Я прочел. Это была записка от главного бухгалтера с просьбой, не можем ли мы прислать еще один экземпляр руководства, поскольку бухгалтерия недавно получила новый компьютерный терминал. Я поднял глаза на Стюарта.

– Ладно, – сказал я. – Сделаю еще одну копию и отошлю им.

– Плохо! – возразил Стюарт. – Начнем с того, что вы должны были им послать нужное число экземпляров.

– У меня был только список рассылки Гейба, – ответил я. – Я не знал, что у них еще один компьютер.

– Это ваша работа – знать. Вы должны были спросить начальников всех отделов, сколько экземпляров им нужно, а не полагаться на устаревший список. Вы напортачили, Джонс.

– Прошу прощения.

– Просите прощения? Это бросает тень на весь отдел! – Он взял записку. – Я покажу это мистеру Бэнксу. Пусть он решает, как следует с вами поступить. Тем временем передайте в бухгалтерию еще одно руководство со всей доступной вам скоростью.

– Сделаю, – ответил я.

– Уж постарайтесь.

Весь дальнейший день пошел под откос.

И дома лучше не стало. Когда я приехал, Джейн готовила гамбургер с овощами и смотрела старый повтор «Армейского госпиталя». Гамбургер с овощами я всегда терпеть не мог, но никогда ей этого не говорил, и это было не то, до чего бы она сама могла догадаться.

Подойдя к телевизору, я переключил канал. «Армейский госпиталь» мне нравился, но я был сдвинут на новостях, и если я приезжал домой вовремя, то любил их смотреть. Я нервничал, если не знал, что делается в мире, какие где катастррфы, но Джейн такие вещи совсем не беспокоили. Даже когда крутили новости, она обращала внимание только на обзор фильмов, и предпочитала смотреть повторы старых фильмов по кабельному.

Это было причиной многих стычек.

Она знала мое положение, знала, что я чувствую, и я не мог подавить мысли, что ее выбор сегодняшней телепрограммы был прямой провокацией, попыткой меня подстегнуть. Обычно, когда я приезжал домой, по телевизору были новости. То, что она не включила их сегодня, мне казалось просто пощечиной.

Я попер на нее:

– Почему новости не включила?

– У меня сегодня был тест, и я устала. Хотела что-нибудь легкое посмотреть, чтобы меня не заставляли думать.

Я понял, что она чувствует, и тут бы мне и бросить это дело, но я еще был заведен от Стюарта; наверное, мне надо было на ком-нибудь это сорвать.

И мы сцепились.

Ссора оказалась нешуточной, чуть до драки не дошло. Потом каждый из нас извинился, говорил, что сожалеет, мы обнялись, поцеловались и помирились. Она ушла в кухню кончать готовить обед, я остался в гостиной смотреть новости. Я сбросил туфли и лег на диван. Потом сообразил: я ей не сказал, что люблю ее. Мы помирились, но я ей не сказал, что люблю ее.

Она тоже не сказала, что любит меня.

Я задумался. Я в самом деле ее любил, и знал, что и она меня любит, но мы этих слов никогда не говорили. То есть вначале говорили, но довольно странно. Я ей сказал, что люблю ее, но не был в тот момент уверен, что говорю то, что думаю. Говорил, но слова эти были банальны и затерты, чуть ли не фальшивы. В первый раз это была скорее надежда, чем признание факта, и до сих пор мои чувства не изменились. Бывали приливы радости или облегчения и какое-то неясное ощущение неловкости, будто я ей солгал и боюсь, что она это обнаружит. Я не знаю, что чувствовала она, но для меня «любовь» было словом переходного периода, вполне приемлемым, чтобы перевести отношения парня и его девчонки в отношение живущих вместе любовников. Оно было обязательным, это слово, хотя и не обязательно правдой.

Когда мы съехались, я перестал его произносить.

И она тоже.

Но мы любили друг друга. Больше, чем раньше. Просто это было... было не так, как мы себе воображали. Мы радовались обществу друг друга, нам было хорошо вместе, но когда я приходил с работы, я не срывал с нее одежду, не бросал на кухонный пол, не имел ее тут же и сразу. И она не встречала меня в одежде из узких трусов и улыбки. Это не был страстный роман, который обещали фильмы, книги, музыка и телевизор. Это было хорошо. Но это не было всепоглощающим и всегда существующим.

Мы даже не предавались дикой страсти после размолвок, как нам бы полагалось.

Хотя этой ночью мы занялись любовью перед сном, и это было отлично. Настолько отлично, что мне захотелось ей сказать, что я ее люблю.

Захотелось.

Но почему-то я этого не сделал.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

На работе у меня появились более существенные обязанности. Не знаю почему – то ли успешное выполнение предыдущих заданий показало мою способность справляться с более сложной работой, то ли сверху кто-то сказал, что мне пора впрягаться в воз и отрабатывать зарплату настоящим трудом. Как бы там ни было, а мне доверили написать первый пресс-релиз, потом второй, а потом уже и полный обзор ранее написанного комплекта руководств по какой-то штуке, которая называлась FIS – файловая система инвентарного учета.

Когда я представил первый пресс-релиз – две страницы плагиата, беззастенчиво содранные с его пресс-релизов, Стюарт это никак не откомментировал. В следующем пресс-релизе я попытался уйти от стиля рекламных агентств, представляя достоинства продукта в более объективном, журналистском стиле. Снова без комментариев.

Писать обзор было труднее. Я должен был указать, что умеет FIS и как она работает, при этом не увязнув в путанице технических деталей, и у меня на это ушла почти неделя. Закончив, я сделал копию на ксероксе и отнес ее Стюарту, который велел мне оставить ее у него на столе и освободить его офис от моего присутствия.

Через час он позвонил.

Я снял трубку.

– Документация. У телефона Боб Джонс.

– Джонс, я хочу, чтобы вы кое-что добавили к вашему обзору по FIS. Я сделаю пометки в том экземпляре, который вы мне дали, а вы впечатаете дополнения.

– О'кей, – сказал я.

– Потом я просмотрю его еще раз. Я должен его утвердить перед передачей мистеру Бэнксу.

– Ладно. Я тогда... – начал я.

Телефон щелкнул и отключился.

А я сидел и слушал гудки. «Паразит ты», – подумал я. Потом повесил трубку и посмотрел на оригинал, который лежал у меня на столе. Странно, что Стюарт мне позвонил, чтобы сказать что-нибудь подобное. В этом не было смысла. Если он собрался править мою работу, почему просто не сделать этого и не сказать мне, чтобы я впечатал его правку? Зачем такие песни и танцы? Я знал, что у этого есть причина, но понять ее не мог.

А Дерек смотрел на меня.

– Задницу береги, – сказал он.

По его тону трудно было понять, угроза это или предостережение. Я хотел уточнить у него, но он уже отвернулся и старательно скреб пером по клочку бумаги.

Это было в среду. Когда прошли четверг и пятница, потом понедельник, вторник и еще одна среда, а Стюарт насчет моего обзора молчал глухо, я предпринял поход в его офис.

Он сидел за столом. Дверь была открыта; он читал свежий номер «Компьютер уорлд». Я постучал в косяк двери, Стюарт поднял на меня глаза и нахмурился, когда меня увидел.

– Чего вам надо?

Я нервно прокашлялся.

– Вы уже... э-э... не ознакомились ли с моей работой?

– Что? – вызверился он на меня.

– Тот обзор, что я на прошлой неделе написал по FIS. Вы сказали, что вернете его мне, потому что хотите, чтобы я кое-что добавил?

– Еще не смотрел.

Я неловко помялся.

– Да, но вы говорили, что должны будете его утвердить перед отправкой мистеру Бэнксу?

– Чего вы хотите? Похлопывания по плечу каждый раз, когда выполните простую работу? Так я вам прямо тут и скажу, Джонс: у нас так не делается. И если вы воображаете, что я вам позволю вместо работы шляться тут с постной рожей и ждать, пока погладят ваше самолюбие, так вы ошибаетесь. За выполнение обычной работы здесь медалей не дают.

– Но ведь я не для этого...

– Для чего же, в таком случае?

Он глядел на меня немигающим взглядом и ждал ответа.

А я не знал, что сказать. Я совсем смешался. Я не ожидал такого явного афронта и вообще не понимал, что происходит.

– Извините, – как-то промямлил я. – Я, значит, не понял, что вы сказали. Я тогда пойду к себе.

– Давно пора.

Может быть, мне померещилось, но я думаю, он хихикнул, когда я вышел.

Вернувшись, я нашел у себя на столе записку от Хоуп, на ее личной розоватой бумаге. Я поднял ее и прочел: «День рождения Стейси. Подпиши открытку и передай Дереку. Увидимся за ленчем!»

К записке скрепкой была прикреплена поздравительная открытка с изображением группы мультяшных зверей в джунглях, которые приветственно махали лапами. Под ними была подпись: «От всего стада!»

Я развернул открытку и посмотрел на подписи. Там подписались все программисты, кроме Стейси, а еще Хоуп, Вирджинии и Лоис. Каждый из подписавшихся еще черкнул пару слов от себя. Я совсем не знал Стейси, но все же взял перо и написал: «Счастья в день рождения!» и подписался.

Я передал открытку Дереку.

– В котором часу ленч? – спросил я.

Он взял открытку:

– Какой ленч?

– Ну, день рождения Стейси, наверное.

Он пожал плечами, не ответил, подписал открытку и положил обратно в конверт. Не замечая меня больше, он вышел из офиса и открытку взял с собой.

Я хотел ему что-нибудь сказать насчет того, какой он противный тип, но не сказал, как всегда, ничего.

Через десять минут у меня зазвонил телефон; я снял трубку. Это был Банке. Он хотел, чтобы я поднялся к нему в офис. Я не был там со своего первого дня, и первая мысль у меня была, что меня увольняют. Я не знал, почему или за что, но решил, что они со Стюартом нашли наконец благовидный предлог.

Ожидая лифта, я нервничал. Свою работу я не любил, но определенно не хотел ее терять. Я смотрел, как едут вниз цифры на табло, и ладони у меня потели. Путь бы Бэнкс не вызывал меня к себе. Уж если меня увольняют, сообщили бы письменно. Я совсем не умел держаться в момент личных конфликтов.

Открылись двери лифта. Оттуда вышла женщина в ярком цветастом платье, я вошел и нажал кнопку пятого этажа.

Бэнкс ждал меня в офисе, расположившись в кресле за массивным столом. Он не поздоровался и не встал, когда я вошел, но показал мне рукой, чтобы я сел. Я хотел вытереть ладони о штаны, но он смотрел на меня в упор, и я знал, что это будет слишком заметно.

Бэнкс наклонился вперед:

– Рон говорил вам насчет GeoComm?

Я мигнул, тупо глядя на него.

– Э-э... нет.

– Это геобаза, которую мы разрабатываем для городов, графств и муниципальных управлений. Вы знаете, что такое геобаза?

Я покачал головой, все еще не понимая, к чему он клонит.

Он посмотрел на меня так, будто я ему донельзя надоел.

– Геобаза – это означает географическую базу данных. Она дает пользователю возможность...

Но я уже отстроился от его волны. До меня дошло, что я не теряю работу. Мне дают новое задание. Я должен буду написать инструкции к новой компьютерной системе. Не по отдельным аспектам, не переписывать по страничке, а написать полное руководство.

Меня не увольняли. Меня повышали.

Бэнкс вдруг остановился.

– Вы собираетесь записывать? – спросил он недовольно.

– Я не захватил блокнот, – признался я.

Он тяжело вздохнул, достал пачку желтоватой бумаги из верхнего ящика стола и протянул мне.

Я вынул из кармана ручку и стал записывать. Когда через час я вернулся в офис, было чуть больше половины двенадцатого. Дерека уже не было. Я положил на стол свои заметки и бумаги, полученные от Бэнкса и пошел в закуток к Хоуп. Ее тоже не было.

И программистов.

И Вирджинии с Лоис.

Все они ушли на праздничный ленч.

Я поступил, как всегда: подождал до четверти первого, когда большинство сотрудников покинули здание, поехал в «Макдональдс», купил еду через окно для автомобилей и поел в машине в ближайшем городском парке. Не знаю почему, но мне было обидно, что меня никто не подождал. Ничего другого я и не должен был ожидать, но меня попросили подписать открытку, Хоуп написала: «Увидимся на ленче!», и я позволил себе думать, что меня и в самом деле приглашают и ждут. Я ел чизбургер, вытащив оттуда огурцы, слушал радио и глядел из окна на пару подростков, которые резвились неподалеку на одеяле.

Обратно я ехал в еще более подавленном состоянии.

С ленча все вернулись на полчаса позже. Я шел от стола к столу, раздавая внутренний телефонный справочник, который Стюарт оставил у меня в ящике входящих и велел раздать, и мимо меня прошли Вирджиния и Лоис, направляясь в комнату стенографисток. Они обе шли медленно и обе держали руки возле явно наполненных животов.

– Я переела, – сказала Лоис.

– Я тоже, – согласилась Вирджиния.

– Как оно было? – спросил я.

Вопрос был с подтекстом. Я хотел, чтобы они почувствовали себя виноватыми, что меня не подождали. Как Чарли Браун в рождественской комедии, когда язвительно благодарит Вайолет за открытку, которую она забыла послать.

– Что именно? – подняла на меня глаза Вирджиния.

– Как прошел ленч?

– Что ты имеешь в виду?

– Просто любопытствую.

– Но ты же там был!

– Нет, не был.

Лоис нахмурилась:

– Да был же! Я же с тобой говорила. Я тебе рассказывала, как моя дочь попала в аварию. Я заморгал:

– Но меня там не было! Я все время был здесь.

– Ты уверен?

Я кивнул. Конечно, уверен. Я знал, куда я ездил на ленч, знал, что делал, но почему-то все равно меня пробрал холодок, дурацкая мысль, что у меня тут есть двойник, дубль, который меня изображает.

– Ха! – Лоис покачала головой. – Странно. Я бы могла поклясться, что ты там был.

* * *

Меня игнорировали. Все.

Сначала я не замечал, до какой степени, потому что компания никак не была одной счастливой семьей. Отличное и безличное место для работы, где даже друзья не много имели случаев переброситься словом в коридорах, кроме краткого «привет!».

Но вроде бы все даже как-то отклонялись от своих путей, чтобы меня не замечать.

Я пытался об этом не думать, пытался не тревожиться. Но тревожился. И каждый рабочий день мне об этом напоминал – каждый день в офисе с Дереком, каждый раз, когда я выходил в коридор, во время каждого перерыва или ленча.

Кажется, несерьезно было так погружаться в свои проблемы, быть так постоянно сосредоточенным на самом себе. Я в том смысле, что в странах третьего мира каждый день люди умирают от болезней, которые современная наука не может искоренить. В нашей собственной стране есть бездомные и голодающие, а я переживал только из-за того, что не мог законтачить со своими коллегами.

Но у каждого свой мир.

И в моем мире это было важно.

Я думалрассказать об этом Джейн, хотелрассказать, даже собиралсяэто сделать, но как-то каждый раз не получалось.

В пятницу в четыре часа Хоуп раздавала чеки, как обычно. Я сказал спасибо, когда она дала мне мой, и открыл конверт взглянуть на чек.

Там было на шестьдесят долларов меньше, чем должно было быть.

Я посмотрел на Дерека:

– У тебя с чеком все в порядке?

Он пожал плечами:

– Не знаю, не смотрел.

– А можешь проверить?

– А тебе какое дело?

– Ну, ладно.

Я встал и пошел с чеком в конец коридора в офис Стюарта. Как обычно, он сидел у себя за столом и читал компьютерный журнал. Я постучал в косяк двери, но он не поднял глаз, и я вошел.

Стюарт посмотрел на меня мрачно:

– Что вы тут делаете?

– У меня проблема, – сказал я, – и мне нужно с вами поговорить.

– Что за проблема?

У него перед столом стоял свободный стул, но он не предложил мне сесть, и я остался стоять.

– В моем чеке не хватает шестидесяти долларов.

– Я ничего об этом не знаю.

– Я знаю, – ответил я, – но вы – мой начальник.

– И что из этого следует? Что я отвечаю за все, что с вами происходит?

– Нет, но я думал...

– А вы не думайте. Я ничего не знаю о ваших мелочных проблемах с чеками, и, честно говоря, Джонс, мне это все равно. – Он взял журнал и снова стал его читать. – Если у вас есть вопросы, идите в бухгалтерию.

Я посмотрел на чек, на приложенный расчетный листок и заметил то, чего раньше не увидел. Я прокашлялся.

– Здесь в графе отработанных часов сказано, что я на прошлой неделе отработал только четыре дня.

– Ну, значит, в этом дело. Потому и сумма меньше. Дело закрыто.

– Но я же работал пять!

Он опустил журнал:

– И вы можете это доказать?

– Доказать? Вы меня видели. В понедельник я помогал вам составлять письмо в «IBM» и перепечатывал страницу инструкции для новой клавиатуры. Во вторник я вместе с вами и мистером Бэнксом обсуждал GeoComm. Во вторник и в среду я работал над списком функций GeoComm. В пятницу я сдал сделанное и начал работу над системой еженедельного отчета.

– Я не обязан следить за каждым мелким шагом каждого мелкого служащего в этой организации. Честно говоря, Джонс, я не знал раньше за бухгалтерией подобных ошибок. Если они говорят, что вы работали только четыре дня, я вполне готов им поверить.

И он вернулся к своему журналу.

Я уставился на него. Это был оруэлловский кошмар, «Уловка-22» в реальной жизни. Я не мог поверить, что это на самом деле. Я заставил себя сделать глубокий вдох. За много лет я выработал у себя иммунитет к подобным рассуждениям – абстрактно. Я знал о молотках за триста долларов, которые покупает Пентагон, я имел дело с кабельной компанией, и вполне как должное мог воспринять любой абсурд современного мира, в котором я жил. Но встретиться с таким образом мыслей лицом к лицу и на таком личном уровне – это не просто было неимоверным, это бесило.

Стюарт уже меня в упор не видел, демонстративно слюня палец и переворачивая страницы журнала.

Он улыбался про себя, паразит, и меня подмывало дать ему по морде – вот так обойти вокруг стола и хлестнуть пощечиной, стереть эту мерзкую усмешку с наглой рожи отличника.

Вместо этого я повернулся и вышел, направляясь прямо к лифту. Бухгалтерия была на третьем этаже рядом с кадрами, и по дороге туда я заметил Лизу за барьером. Я не обратил на нее внимания и пошел прямо по главному коридору в сторону, противоположную конференц-залу.

Я поговорил с клерком, затем с бухгалтером, затем с финансовым директором, и, хотя я почти ждал, что мне сейчас предложат взять у Стюарта справку, подтверждающую обстоятельства каждого моего рабочего дня прошлой недели, директор всего лишь извинился за ошибку и предложил мне получить чек с оплатой разницы в понедельник.

Я сказал спасибо и ушел.

Дома я рассказал об этом Джейн, выложив все, как было, но не мог передать то чувство досады и беспомощности, которое испытал перед Стюартом, когда он не верил мне и был полностью убежден в непогрешимости системы. Сколько я ни говорил, я не мог заставить ее понять свои ощущения, и я взбесился от того, что она не понимала, и оба мы легли спать разозленные.


Глава 6

<p>Глава 6</p>

Не знаю, почему моя работа влияла на отношения с Джейн, но так это получалось. Я стал излишне резок, стал сердиться на нее без причины. Наверное, я срывал на ней злость за то, что застрял на этой тупиковой работе. Это было глупо и неразумно – она все еще училась и подрабатывала, так что она никак не могла быть со мной в одной лодке – но я все равно срывал досаду на ней и чувствовал себя за это виноватым. Все те мучительные месяцы, когда я не мог найти работу, она все время была со мной. Она не давила на меня, она только поддерживала. И мне самому было стыдно, что я теперь так с ней обращаюсь.

А от этого еще больше на нее взъедался.

Что-то со мной творилось неладное.

Я навестил родителей, когда впервые получил работу, но с тех пор мы не говорили, и, хотя Джейн все время мне напоминала, я откладывал и откладывал следующий визит. Мамочка меня всегда поддерживала, отец был счастлив, что я нашел работу наконец, но особенного восторга они не испытывали, и меня это как-то сбивало с толку. Я не знаю, какой работы они ждали от меня после окончания колледжа, но явно она должна была быть лучше, чем эта, и мне еще более неловко было бы обсуждать мою работу с ними сейчас, чем тогда.

Родителей своих я любил, но мы не были самой тесной семьей в мире.

И с Джейн мы были уже не так близки, как раньше. До недавнего времени мы жили в одной малой вселенной, вселенной студентов колледжа, и свободное время проводили вместе, и делали одно и то же. Но теперь появились различия, трещины. Мы уже не попадали в одну фазу. Я работал с восьми до пяти, приезжал домой – и это был конец моего дня. Я отдыхал, читал, смотрел телевизор. У нее были вечерние занятия по вторникам и четвергам, и в эти вечера она приходила только после девяти. По понедельникам, средам и пятницам она выполняла домашние задания или придумывала занятия для детей, которых пасла на своей подработке.

Выходные она торчала в библиотеке или в спальне, обложившись книгами.

У меня выходные были свободными, но я все никак к этому не мог привыкнуть. Честно сказать, я не знал, куда себя девать. В годы учебы я либо подрабатывал, либо, как Джейн, делал домашние задания. Два свободных дня, когда мне было нечего делать, разбалтывали меня невыносимо. Сколько-то времени можно было убить на работу по дому, на телевизор, на чтение. И все это мне быстро надоедало, и свободное время ложилось на меня грузом. Иногда по выходным мы с Джейн выходили на закупку бакалеи или на утренний сеанс в кино, но чаще всего она занималась своей учебой, а я был предоставлен сам себе.

В одно из таких воскресений я оказался в торговом центре Бри возле музыкального магазинчика, покупая кассеты, которые мне на самом деле были не нужны – просто от нечего делать. Прихватив несколько бесплатных образцов от Гикори Фармз, я вдруг заметил Крейга Миллера, выходившего из магазина электроники. И почему-то воспрянул духом. Я не видел Крейга с окончания колледжа, и пошел к нему, улыбаясь и махая рукой.

Он явно меня не видел и продолжал идти, как шел.

– Крейг! – крикнул я.

Он остановился, нахмурился, оглядел меня. Секунду на его лице было непонимание, будто он меня не узнает, но потом он улыбнулся.

– Ну, привет! – сказал он. – Давненько не виделись.

Он протянул руку, и мы поздоровались, хотя это было как-то странно и формально.

– Так что ты теперь делаешь? – спросил я.

– Все учусь. Собираюсь получать магистра по политологии.

Я усмехнулся:

– А в «Эрогенную зону» по-прежнему захаживаешь?

Он покраснел. Я удивился. Никогда не видал, чтобы Крейга что-то могло смутить.

– Ты меня там видел?

– Ты же меня туда приводил, помнишь?

– А, да.

Еще минутное молчание, и неуклюжее, потому что я не знал, что сказать, и Крейг тоже. Странно. У Крейга язык никогда не отключался, и никогда не было паузы, которую он бы не заполнил. Сколько я его помню, он никогда не лез в карман за словом. Всегда парочка была у него наготове.

– Ладно, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. – Мне вообще-то пора. Я уже должен быть дома. Если опоздаю, Дженни меня убьет.

– Как Дженни? – спросил я.

– Отлично, все путем.

Он кивнул. Я кивнул. Он посмотрел на часы.

– Ну, я пошел. Рад был повидаться, э-э...

И он посмотрел на меня и тут же понял свою ошибку.

Я перехватил его взгляд и понял.

Он меня не узнал.

Он не знал, кто я.

Было такое чувство, будто мне хлестнули по морде. Будто меня предали. Я смотрел, как он пытается вспомнить мое имя.

– Боб, – подсказал я.

– Черт, конечно, Боб! Извини. На секунду забыл. – Он потряс головой, пытаясь обратить все в шутку. – Склероз.

А я только смотрел на него. Забыл? Мы держались вместе два года. Из всех моих знакомых в колледже Бри он был ближе всего к тому, что можно назвать другом. Я не видел его пару месяцев, и он уже полностью забыл имя старого приятеля.

Теперь я понял, почему он держался так скованно и официально. Он не знал, кто я, и пытался в разговоре это скрыть.

Я подумал, что сейчас он постарается это исправить. Он меня знал. Он меня помнил. Я думал, что он сейчас станет раскованнее, перестанет держаться так напряженно и отстраненно и начнется у нас нормальный, настоящий, личный разговор. Но он снова глянул на часы и сказал:

– Извини, но в самом деле мне пора. Рад был тебя видеть.

И он удалился, равнодушно махнув мне рукой, быстро пробираясь сквозь толпу подальше от меня.

Я смотрел, как он исчезает, все еще ошеломленный. Что за черт? Я посмотрел налево. Ряд телевизоров в магазине электроники показывал знакомую рекламу пива. Группа студентов колледжа с пивом и картофельными чипсами собирались смотреть футбол. Ребята все были приятной наружности и в хорошем настроении, в мире с собой и друг с другом, потрепывали друг друга по плечам и похлопывали по спинам.

У меня в колледже жизнь была не такой.

Сцена с веселыми людьми, садящимися вокруг телевизора исчезла за крупным планом вспененной кружки пива, заслоненной эмблемой компании.

У меня не было в колледже группы друзей, компании, с которой мы вместе ходили бы. У меня вообще не было настоящих друзей. Были Крейг и Джейн, и это все. По воскресеньям я не смотрел футбол в обществе приятелей, а торчал один у себя в комнате и занимался.

На телевизоре появилась новая реклама.

До этого момента я не осознавал, какой одинокой была моя жизнь в колледже Бри. Представления о близком товариществе и долгой дружбе для меня так и остались представлениями. В реальности они не материализовались. Однокурсников по колледжу я не знал так, как знал одноклассников в младших, средних и старших классах. В колледже было все намного прохладней, безличней.

Я вспомнил годы колледжа и опять вдруг понял, что за весь срок учебы у меня не было личных контактов ни с одним из преподавателей. Конечно, я их знал, но так, как знают персонажей из телепередач – по наблюдению, а не по взаимодействию. Сомневаюсь, чтобы хоть один из них мог бы меня вспомнить. Они знали меня в течение одного семестра, да и то только как номер в ведомости. Я никогда не задавал вопросов, никогда не оставался для дополнительных консультаций, всегда сидел в середине аудитории. Я был полностью анонимен.

Я собирался пошататься по магазинам еще немного, заглянуть еще кое-куда, но у меня пропала охота. Я хотел домой. Вдруг мне стало странно вот так, анонимно, ходить из магазина в магазин, никем не замечаемым, никому не известным. Мне стало неуютно, и я захотел быть рядом с Джейн. Пусть она будет занята учебой, пусть у нее не будет для меня времени, но она знала, кто я, и уже одно это успокаивало и звало домой.

По дороге я не мог отвязаться от мыслей о встрече с Крейгом. Я пытался это объяснить, придумать резон, отмахнуться – но не мог. Мы ведь были не просто знакомые, которые встречаются друг с другом в аудитории. Мы многое делали вместе. Крейг не был дураком, и если у негр не было опухоли мозга, душевной болезни или наркотического опьянения, он никак не мог забыть, кто я такой.

Может быть, дело не в нем. Может быть, дело во мне.

Этот ответ казался наиболее правдоподобным, и мне об этом думать было страшно. Я знал, что я не самый интересный человек в мире, но ведь и не настолько безнадежно скучный, что даже друг может забыть меня за пару месяцев? Эта мысль пугала, и угнетала почти невыносимо. Я не был эгоманом, и уж точно не питал иллюзий насчет того, чтобы оставить в мире заметный след, но уж очень расстраивала мысль, будто мое существование настолько бессмысленно, что пройдет совсем незамеченным.

Когда я приехал, Джейн говорила по телефону с какой-то девицей со своей работы, но она подняла глаза и улыбнулась мне, и мне стало хорошо.

«Может, я слишком в это углубился, – подумал я. – Может быть, слишком сильно реагирую».

Я пошел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Какое-то время я себя рассматривал, стараясь быть объективным, пытаясь увидеть себя таким, как видят другие. Не красавец, но и не урод. Светло-каштановые волосы не длинные и не короткие, нос не большой и не маленький.

Вполне средний вид. Среднего сложения, среднего роста. Одет средне.

Я был средним.

Странно было это осознать. Не могу сказать, чтобы это меня удивило, но раньше я об этом не думал, но непривычно было принять такую простую и полную характеристику самого себя. Я хотел, чтобы это было не так, хотел, чтобы было во мне что-нибудь исключительное, уникальное и удивительное, но знал, что этого нет. Я был целиком и полностью обыкновенным.

Может быть, это объясняло и ситуацию на работе.

Заглушив эту мысль, я поспешил из ванной в гостиную, где занималась Джейн.

Следующие несколько дней я был остро восприимчив ко всему, что делал, ко всему, что говорил, и с ужасом и разочарованием открыл, что да, я на самом деле последовательно и неуклонно ординарен. Разговоры мои с Джейн были банальны, работа моя всегда была не более и не менее, чем адекватной. Неудивительно, что Крейг меня не помнил. Я был настолько средним, что не забыть меня было невозможно.

А в постели я тоже средний?

Этот вопрос в том или ином виде преследовал меня еще до того, как я встретился с Крейгом, таился в подсознании, когда я бывал с Джейн, неоформленный, но присутствующий, как неосознанная угроза. Теперь он, если и не произнесенный вслух, то обретший форму, не уйдет. Я пытался вытолкнуть его из сознания, пытался не думать об этом, когда мы были вместе, когда мы вместе ели, или разговаривали, или принимали душ, или лежали в постели, но он грыз меня, этот вопрос, вырастая уме от шепота до крика, пока я не смог его не задать.

В субботу вечером, как всегда, мы любили друг друга во время получасовых местных новостей перед «Вечерней жизнью субботы». Обычно я не анализировал наши занятия сексом в процессе, не думал, что мы делаем, или почему так, а не этак, но в этот раз я будто смотрел со стороны, будто я – телекамера, и я понял, насколько ограниченны мои движения, насколько заранее заданы все мои реакции, как все это предсказуемо и скучно. Мне трудно было поддерживать эрекцию и пришлось заставить себя сосредоточиться на том, чтобы кончить.

Потом я, измотанный, скатился с нее, тяжело дыша, и уставился в потолок, думая о том, как я это исполняю. Мне бы хотелось поверить, что это было классно, что я – настоящий жеребец, но я знал, что это не так. Я – средний.

И пенис у меня, наверное, среднего размера.

И, наверное, я доставил ей среднее число оргазмов.

Я посмотрел на Джейн. Даже сейчас – а может быть, именно сейчас – разгоряченная и вспотевшая, со спутанными волосами, она была красивой. Я всегда знал, что она может найти кого-нибудь куда лучше меня, что она достаточно мила, достаточно умна, достаточно интересна, чтобы привлечь кого-то существенно лучшего, но сейчас эта мысль пришла почти болезненно.

Я осторожно коснулся ее плеча.

– Как тебе было? – спросил я.

Она посмотрела на меня:

– Ты о чем?

– Ты... кончила?

– Конечно. – Она нахмурилась. – Что с тобой? Ты целый вечер сам не свой.

Я хотел ей объяснить, что я чувствую, но не мог.

И я покачал головой, ничего не сказав.

– Боб? – позвала она.

Наверное, я на самом деле хотел, чтобы меня разуверили, чтобы она сказала, что я не средний, что я особый, что я классный, но в уме я слышал ее голос, как она пытается утишить мои страхи словами: «Я люблю тебя, пусть ты и средний». А этого я услышать не хотел.

В мозгу звучали слова ее матери: «... никто... ничто...»

И таким я себя и ощущал сейчас. И я подумал, что будет, если она встретит кого-нибудь с более искусными пальцами, с более быстрым языком, с пенисом большего размера? И даже думать об этом не хотел.

– Я... я тебя люблю, – сказал я.

Она посмотрела удивленно, и выражение ее лица смягчилось.

– Я тебя тоже люблю.

Она поцеловала меня в губы, в нос, в лоб, и мы прижались друг к другу, натянули одеяло повыше и смотрели телевизор, пока не заснули.


Глава 7

<p>Глава 7</p>

Осознание собственной посредственности похоже только ускорило мое «исчезновение» на фоне мебели. Даже Хоуп теперь разговаривала со мной только тогда, когда я заговаривал первым, и не раз мне казалось, что она забывает, что я работаю в «Отомейтед интерфейс». Я будто бы становился тенью в корпорации, привидением в машине.

Погода изменилась, потеплела, наступало лето. Я был меланхоличен и грустен. В солнечные дни со мной всегда так было. Резкий контраст между голубой красотой летнего неба и серой сухостью моей жизни подчеркивал расхождение моих мечтаний с суровой реальностью.

Я теперь все рабочее время работал над GeoComm, писал настоящее руководство пользователя, а не возился с мелкими подчистками проектов, которые мне давали раньше. Программисты дали мне доступ к компьютерным экранам, мне разрешили играть с системой на одном из терминалов в зале тестирования. Наверное, работа могла бы представить для меня интерес – могла бы,если бы у меня вообще был к ней хоть какой-то интерес. Но его не было. Работу помощника координатора межофисных процедур и документации фазы два я принял не по выбору, а по необходимости, и ничего заманчивого для меня в ней не было.

Единственный, кто меня не игнорировал – это Стюарт. Он стал еще враждебнее, чем раньше. Я был для него постоянным источником раздражения. Тот факт, что Бэнкс или кто-то над Бэнксом решил допустить меня до работы с живым проектом, доводил его до бешенства, и по крайней мере раз в день он заходил в наш офис, кивал Дереку и стоял, глядя сверху вниз на то, что я делал. Он ничего не говорил, не спрашивал меня, чем я занят, – просто стоял и глазел. Это меня раздражало, и он знал, что это меня раздражает, но я не доставлял ему удовольствия видеть мои чувства. Я игнорировал его присутствие, сосредотачиваясь на работе, и ждал, пока он уйдет. В конце концов он уходил.

Я смотрел ему вслед, и хотелось мне поддать ему как следует.

Я никогда не был драчлив. Даже мои фантазии об отмщении всегда сводились к унижению противников, не к физическим повреждениям. Но было что-то в Стюарте, что заставляло меня хотеть измолотить его в котлету.

Не то чтобы это было мне под силу. Он был в куда более хорошей форме, чем я, и у меня сомнений не было, что он без труда набил бы мне морду.

Я закончил документирование функций первого субменю системы GeoComm. Инструкцию я передал Стюарту, который должен был передать их Бэнксу. Ни от кого из них я ничего не услышал и стал работать над вторым субменю системы.

* * *

Это было в четверг, когда у Джейн были вечерние занятия, и хотя по четвергам мы не занимались сексом – она приходила поздно и усталая на этот раз я ее уговорил. Потом я откатился в сторону. До меня дошло, что мы это делали в миссионерской позиции. Мы всегда это делали именно в этой позиции.

Минуту мы помолчали, лежа рядом. Джейн протянула руку за пультом и включила телевизор.

Передавали полицейский фильм.

– Ты кончила? – спросил я ее.

– Да.

– Больше одного раза?

Она повернулась и приподнялась на локте.

– Только не начинай снова. Мне что, каждый раз тебя теперь после этого уверять?

– Извини, что спросил.

– Чего ты от меня хочешь? Я кончила, ты знаешь, что я кончила, и все равно тебе надо спрашивать!

– Я думал, ты могла это изобразить.

– Хватит с меня! – Она сердито натянула на себя одеяло до подбородка. – Знала бы я, что мне опять придется это слушать, мы бы тогда вообще не стали бы.

Я смотрел на нее, задетый, и старался выразить это взглядом.

– Тебе не нравится со мной спать.

– О Господи!

– А что я должен чувствовать? То есть я хочу спросить, что ты ко мне чувствуешь? Ты меня еще любишь? Если бы мы только сегодня встретились, ты бы снова меня полюбила?

– Я отвечу только один раз, ладно? Да, я тебя люблю. И все. Конец дискуссии. Брось это и давай спать.

– О'кей, – сказал я. – Ладно.

Я злился на нее, но на самом деле у меня не было причин злиться.

Мы отвернулись друг от друга и заснули под шум телевизора.


Глава 8

<p>Глава 8</p>

Приглашения на ежегодный пикник сотрудников «Отомейтед интерфейс» стали появляться на доске объявлений комнаты отдыха, на дверях комнат нашего отдела. Я старался их не замечать и не думать о пикнике, хотя слышал, как о нем говорили программисты. Событие ожидалось масштабное, и, как я мог понять, присутствие обязательно.

Присутствие обязательно. Вот это меня и беспокоило. Я знал, что мне не с кем туда пойти, не с кем сесть рядом, а мысль сидеть одному на пикнике, когда все вокруг разговаривают, смеются и веселятся, мне очень не нравилась.

Я беспокоился насчет этого пикника все больше и больше, пока распространялись объявления, пока все чаще и чаще звучала эта тема в разговорах. Это становилось самой настоящей навязчивой идеей. Приближалась неделя пикника, потом назначенный день, и я ловил себя на абсурдной надежде, что случится какая-нибудь катастрофа, и пикник не состоится.

Во вторник вечером, накануне события, я всерьез даже подумывал сказаться больным.

Не знаю, что вызвало у меня такой патологический страх перед этим пикником, но думаю, что здесь сошлись две причины: моя неспособность вписаться в коллектив, недавнее открытие, насколько я безнадежно средний, и растущая неустойчивость моих отношений с Джейн. Самооценка и уверенность в себе держались у меня на очень низкой отметке, и я боялся, что мое самолюбие не выдержит того удара, которым обещал быть для него пикник. Как говаривал Чарли Браун: «Я знаю, что никто меня не любит. Зачем еще нужны праздники, чтобы мне об этом напоминать?»

Это не был праздник в строгом смысле слова, но идея была та же. Я был ничем, я был невидим, и тут будет только лишнее тому подтверждение.

Пикник должен был начаться в двенадцать и кончиться в два, и проводился в широком зеленом поясе за зданием «Отомейтед интерфейс». В без четверти двенадцать жабоподобный мужик, который ходил есть с Дереком, засунулся в офис, спросил: «Готов?» и вышел вместе с Дереком. Ни один из них не сказал мне ни слова, ни один не пригласил меня пойти с ними, и пусть я этого и ждал, все равно этот факт испортил мне настроение.

В коридоре слышались голоса, мимо шли люди, а я сидел за своим столом. Я подумывал, что если закрыть дверь, спрятаться и не пойти, то никто и не заметит. Никто знать не будет, если я не появлюсь.

Тут музыка из местной радиосети прервалась, и густой мужской голос объявил:

– Начинается ежегодный пикник сотрудников. Явка всех сотрудников обязательна. Повторяю: начинается ежегодный пикник сотрудников. Явка всех сотрудников обязательна.

«Точно надо было сказаться больным», – подумал я.

Я подождал секунду, потом медленно встал, вышел в коридор и пошел к лифту. Он остановился еще на двух этажах, и к вестибюлю уже был забит. В вестибюле было людей еще больше – сотрудники с первого этажа, другие, которые прошли по лестнице, – и я потопал за толпой через вестибюль к задней двери. Мы прошли короткий коридор и вышли наружу. Я застыл на ступенях крыльца, а мимо меня шел народ. На девственной До того траве были расставлены столы для пикника. Откуда-то прикатили помост на колесах под красной крышей и поставили у начала столов лицом к автостоянке. У длинных банкетных столов с салатами, закусками и горячим вертелась группа занятых делом женщин. На лужайке возле здания стояли контейнеры с банками прохладительных напитков и кубиками льда.

Я постоял, не очень зная, что мне теперь делать, то ли набрать себе чего пожевать, то ли найти место и посидеть, пока остальные не начнут есть. С крыльца мне были видны зеленые пояса других компаний, и это было почти как заглянуть на задний двор к соседу. Вдруг эти здания стали огромными жилыми домами, зеленые пояса – их дворами, автостоянки – подъездными дорожками.

Большинство искало своих друзей, разыскивало места, но некоторые хватали тарелки и выстраивались за едой, к этим я и присоединился. Я взял банку кока-колы из контейнера и навалил себе на тарелку сосисок, фасоли с перцем, картофельного салата и чипсов. Стол, за которым сидели Бэнкс, Стюарт, программисты, Хоуп, Вирджиния и Лоис, был весь занят, и для меня там Места не было. Я стал осматриваться, ища места за другими столами. Было несколько пустых стульев у стола, занятого группой пожилых женщин, и туда я и направился со своей тарелкой. На меня никто не смотрел, пока я шел, никто не тыкал пальцем и не смеялся, никто меня никак не замечал. Я был абсолютно незаметен, я полностью сливался с толпой. Но я не чувствовал слияния с этой толпой. Путь никто не осознавал моего присутствия, зато я остро осознавал присутствие всех остальных.

Я добрался до стола и сел, улыбнувшись ближайшей соседке, но она смотрела сквозь меня, и я понял, что мне придется есть в одиночестве и в молчании.

«Красивая музыка» – ублюдок или выкидыш компании «Музак» – звучала из динамиков по обеим сторонам помоста. Это была не радиостанция, а запись, и она была куда хуже, чем даже придушенное исполнение тех инструментальных тихих поп-хитов, которые мы слушали по сети здания каждый день.

На сцену залез рабочий в униформе и поставил там раскладной стол. На стол он водрузил картонную коробку. Он сунул несколько проводов в задницу динамикам и поволок провода и мистера Микрофона, к которому они были подключены, через всю сцену. Я смотрел на него, пока ел свою еду, радуясь, что есть хотя бы куда девать глаза.

Через несколько минут под аплодисменты на сцену вспрыгнул человек, которого я не знал, но который явно был известен почти всем собравшимся. Он помахал толпе, нежно взял мистера Микрофона за шейку и начал речь.

– Итак, наступает момент, которого, я знаю, ждали вы все. Ты в особенности. Рой!

Он ткнул пальцем в лысеющего толстяка за ближайшим к сцене столиком, и все засмеялись.

– Ага, Рой! – завопил кто-то.

Человек на сцене поднял руку:

– Поехали, ребята. В этом году мы решили так: сначала разыгрываем малые призы, а потом наш главный приз – обед в самом утонченном и дорогом ресторане графства Орандж – в «Элизе»!

Крики, свист, аплодисменты.

Я ел себе свою еду, а человек положил руку на ящик на столе и стал вытаскивать бумажки с нашими именами на призы – бесплатная помывка автомобиля, бесплатный прокат видеокассеты, бесплатный гамбургер. Потом вышел главный приз – обед в «Элизе». Выиграл я.

Когда человек прочел мое имя, я не шевельнулся – мой мозг не воспринял информацию. Когда он повторил мое имя, на этот раз с вопросительной интонацией, будто спрашивая, есть я здесь или меня нет, я встал. Сердце у меня стучало и губы пересохли, когда я шел к сцене. Я ожидал молчания – меня здесь никто не знал в конце концов, – но раздались вежливые аплодисменты, такие, которые исполняются только потому, что надо, и выдаются незнакомым. Ни свистков, ни воплей. Принимая сертификат на подарок, я глянул на стол, за которым сидел наш отдел и произнес «спасибо» в подставленного мистера Микрофона. Секретарши и программисты вежливо похлопали, но Стюарт и Бэнкс хлопать не стали. Стюарт сидел с мрачной физиономией.

Я поспешил со сцены и сел за свой стол. Никто из моих соседок на меня не посмотрел. Позже в этот же день Стюарт вызвал меня к себе.

– Я слышал, вы были на пикнике сотрудников и выиграли главный приз. Слышал?Он там был!

Я кивнул и ничего не сказал.

– Кажется, вы чертову уйму рабочего времени тратите на светское общение. Я бы считал, что при ваших сроках и том объеме работы, который вам полагается выполнять, можно было бы чуть меньше проводить времени с приятелями и чуть больше времени посвящать работе.

Я вытаращил глаза:

– Присутствие на пикнике было обязательным. Я бы не пошел, если бы...

– Но вы же в рабочие часы чертовски много болтаете со своими дружками, разве не так?

– Какими дружками? Я никого здесь не знаю. Я приезжаю, делаю свою работу и уезжаю домой.

Он чуть улыбнулся – невеселой жесткой улыбкой.

– Это ваша проблема, Джонс. Ваше отношение к работе. Если бы вы чуть больше вкладывали в вашу работу усердия и считали бы свою должность началом карьеры, а не просто бременем, вы могли бы чего-то в жизни достичь. Я считаю, что вам надлежало бы чуть больше играть на команду.

Я даже отвечать не стал. Впервые я заметил, как пуст и гол офис Стюарта. Здесь не было ничего, выражающего вкусы или интересы его обладателя. Ни фотографий в рамках на столе, ни безделушек или комнатных растений. Все пришпиленные к доске объявлений бумажки – либо служебные записки, либо официальные извещения администрации компании. Стопка журналов на краю стола состояла из компьютерных изданий, и адресом доставки был указан почтовый ящик компании.

– Джонс? – окликнул Стюарт. – Вы меня слышите?

Я кивнул.

– Почему вы не представили отчет о своей работе за последние две недели?

Я поднял удивленный взгляд.

– Вы же мне сами говорили, что я не должен представлять отчет каждые две недели. Вы сказали, что это требуется только от программистов.

По его губам скользнула тень улыбки.

– Это требование ясно указано в вашей должностной инструкции, которую, я надеюсь, вы удосужитесь прочесть.

– Если бы я знал, что это требуется, я бы это сделал. Но вы специально мне сказали, что я не обязан этого делать.

– Обязаны.

– Тогда почему вы не сказали мне этого раньше? Почему ждали до сих пор?

Он уставился на меня злобным взглядом:

– Как я уверен, вы хорошо знаете, примерно через месяц я должен буду представить материалы вашей аттестации. Боюсь, что у меня нет другого выбора, кроме как сообщить о вашем отрицательном отношении к работе и постоянном нарушении субординации.

Нарушении субординации?

Это тебе не армия, твою мать. Я тебе не раб, фашист ты говенный.

Это я хотел сказать.

Но не сказал ничего.

Когда он закончил свою диатрибу, я вернулся в свой офис.

Дерек поднял на меня глаза, когда я вошел. Уже это было необычным. Но еще более странным было, что он со мной заговорил.

– Ты был на пикнике?

Я еще был на взводе от Стюарта и хотел угостить Дерека его же конфеткой – игнорировать его и вести себя так, будто его здесь вообще нет. Но я не умел.

– Ага, – сказал я. – Был.

– Не знаешь, кто выиграл ресторан? Главный приз?

Шутит, что ли, старый идиот?

– Для нашей газеты, – пояснил он. – Меня просили составить список.

– Я выиграл, – медленно произнес я.

Он был удивлен.

– В самом деле? А чего же тогда ты не вышел его получить?

– Вышел. Вот он.

Я достал из кармана сертификат и помахал перед ним.

– А, – сказал он. И начал писать, потом посмотрел на меня. – Как твое имя? Это уже было смешно.

– Боб, – услышал я свой ответ.

– А фамилия?

– Джонс.

Он кивнул.

– Это будет в следующем выпуске газеты.

И он вернулся к своей работе.

Остаток дня он со мной не заговаривал.

* * *

Когда я вернулся, Джейн не было дома. На холодильнике висела записка, что она пошла в библиотеку подобрать литературу по методу Монтесори обучения детей дошкольного возраста. И хорошо. Я был не в настроении ни разговаривать, ни слушать. Хотел просто посидеть один и подумать.

Сунул замороженную пиццу в микроволновку.

После короткого разговора с Дереком я уже весь день не мог сосредоточиться на работе. Разложив перед собой бумаги, я прикинулся, что их читаю, но думал в этот момент о чем угодно, только не о руководствах пользователя. Я все вертел в голове то, что сказал Дерек, пытаясь найти признаки того, что он шутил или меня разыгрывал, не желая поверить, что он и в самом деле не знал моей фамилии. Пусть бы еще спросил, как она пишется. Тогда я мог бы успокоить себя мыслью, что он знает мою фамилию, только не знает, как ее записать.

Но этого не было.

Сколько бы я ни повторял этот разговор, как бы ни пытался анализировать, что говорили мы оба, но вывод был один и тот же. Он не знал моего имени, хотя мы уже больше двух месяцев сидели в одном офисе. Он не видел, как я выиграл лотерею, хотя я стоял на помосте у него перед глазами. Я был для него невидим.

Черт, может, поэтому он никогда со мной не заговаривал – просто не замечал моего присутствия.

Микроволновка звякнула, я вынул пиццу и бросил ее на тарелку. Налив себе стакан молока, я прошел в гостиную, сел на диван и стал смотреть телевизор. Я пытался есть и смотреть новости, не думая о том, что случилось. Подул на пиццу, откусил. Том Брокау сообщал о результатах недавнего опроса по СПИДу, серьезно глядя в камеру, и у него за спиной трепыхалось изображение кадуцея. Он говорил:

– Согласно последним опросам «Нью-Йорк таймс» и «Эн-би-си», средний американец считает... Средний американец.

Эта фраза ударила меня кувалдой по лбу. Средний американец.

Это я. Это я и есть.

Я уставился на Брокау. Было так, будто я заболел и мне успешно поставили диагноз, но не было того облегчения, которое должно сопровождать такой медицинский успех, Описание было верным, но при этом слишком общим, слишком щадящим. В этих словах был подтекст, подразумевавший нормальность. А нормальным я не был. Я был ординарным, но не просто ординарным. Я был экстраординарным, ультра-ординарным, настолько ординарным, что ни друзья меня не помнили, ни коллеги по работе не замечали.

Странное это было ощущение. Вернулся тот холодок вдоль спины, который прохватил меня, когда Лоис и Вирджиния утверждали, что я был на дне рождения Стейси. Вся ситуация становилась чересчур бредовой. Одно дело – быть просто средним типом. Совсем другое быть настолько... настолько патологическисредним. Настолько таким же, как все, что меня даже нельзя было отличить от фона. Что-то в этом было пугающее, почти сверхъестественное.

Повинуясь импульсу, я протянул руку и взял со стола вчерашнюю газету. Там я нашел раздел статистики и в нем – пять самых популярных фильмов последнего уик-энда.

Это были те пять фильмов, которые я хотел посмотреть.

Я перевернул страницу посмотреть на десятку песен недели.

Это были те, которые мне сейчас нравились, расположенные в порядке моего предпочтения.

Сердце у меня застучало. Я встал и подошел к полке рядом со стереоцентром. Просмотрел свое собрание кассет и компакт-дисков, и понял, что это история самых популярных альбомов последнего десятилетия. Это было безумие. Но в этом был смысл.

Если уж я средний, значит, средний. Не только по внешности и как личность, но во всем. По всему списку. Может быть, это объясняло мое пристрастие к Золотой Середине, мою нерушимую веру в правило «умеренность во всем». Никогда в своей жизни я не доходил до крайностей. Ни в чем. Я никогда не ел ни слишком много, ни слишком мало. Никогда не был самозабвенно жадным или самозабвенно щедрым. Никогда не был ни радикальным либералом, ни реакционным консерватором. Не был ни гедонистом, ни аскетом, ни пьяницей, ни трезвенником.

Никогда ни на чем не стоял до конца. Теоретически я знал, что неверно думать, будто компромисс всегда является идеальным решением, что истина всегда посередине между двумя крайностями – не существует золотой середины между правдой и неправдой, между добром и злом, – но при попытке принять любое мелкое практическое решение я начинал мучительно колебаться между разными возможностями и тупо застревал посередине, не способный определенно и решительно стать на какую-нибудь сторону. Средний американец.

Моя экстраординарная ординарность была не каким-то аспектом моей личности, а самой ее сутью. Она объясняла, почему один я среди всех моих товарищей никогда не задавал вопросов и не высказывал жалоб на результат любых выборов или присуждения любых премий. Я всегда плыл строго по течению в главной струе и никогда не оспаривал то, с чем было согласно большинство. Это объясняло, почему никакие мои аргументы в школе или в колледже никогда не оставляли ни малейшего следа в потоке спора.

И еще это объясняло мое странное влечение к городу Ирвайну. Городу, где все улицы и дома выглядели одинаково, где ассоциация домовладельцев не терпела никакого своеобразия во внешнем виде домов и ландшафтов. Там мне было уютно, там я был дома. Однородность манила меня, звала меня.

Но нелогично было бы считать, что раз я средний, то это делает меня невидимым, заставляет людей меня в упор не видеть. Или логично? Большинство людей, если на то пошло, не являются исключительными. Они нормальные, средние. Но ведь их не игнорируют товарищи по работе, друзья, знакомые. Замечают ведь не только возвышенных или мерзавцев, не только индивидуальностей.

Но я был средним.

И я был незаметным.

Я пытался придумать какое-то действие или событие, которое опровергло бы мою теорию, что-то, что я мог бы сделать, чтобы доказать, что я не полностью ординарный. Я вспомнил, как в третьем классе меня изводили хулиганы. Ведь тогда я не был средним, нет? Я достаточно выделялся, чтобы меня специально выбрали как объект издевательств трое самых отчаянных ребят в школе. Однажды они меня поймали на пути домой. Один из них держал меня, а двое других снимали с меня штаны. Они потом стали играть со мной в «а ну-ка, отними», перебрасывая друг другу мои штаны, а я тщетно пытался их перехватить. Собралась ржущая толпа, и в ней были девчонки, и почему-то именно это мне было приятно. Мне было приятно, что они видят меня без штанов.

Потом я это вспоминал, когда был уже подростком, когда занимался мастурбацией. Когда я вспоминал, как девчонки смотрели на мои усилия отобрать у хулиганов свои штаны, возбуждение усиливалось.

Это ведь не нормально? Это не ординарно. Но я хватался за соломинку. У каждого есть свои мелкие фантазии и отклонения.

И у меня их было наверняка среднее число. Даже мои неординарные переживания были ординарными. Даже мои нерегулярности – регулярны.

Господи, даже имя у меня среднее. Боб Джонс. После Джона Смита это наверняка самое частое имя в телефонной книге.

Пицца у меня остыла, но я уже не был голоден. Уже не хотелось есть. Я посмотрел в телевизор – там какой-то репортер рассказывал о катастрофе с жертвами в Милуоки.

Большинство людей сейчас смотрят телевизор. Средний американец за ужином смотрит новости.

Я встал и переключил канал на «Армейский госпиталь». Потом отнес тарелку в кухню, бросил остатки еды в мусорное ведро, тарелку в раковину и достал из холодильника пиво. Мне хотелось надраться.

Пиво я принес обратно в гостиную, сел смотреть телевизор, пытаясь следить за очередным эпизодом «Армейского госпиталя», пытаясь не думать о себе.

И заметил, что смех за кадром идет там, где мне смешнее всего.

Я выключил телевизор.

Джейн вернулась около девяти. Я уже уговорил шесть банок и мне стало если не лучше, то хотя бы я не так зациклился на своих проблемах. Джейн посмотрела на меня, нахмурилась, прошла мимо меня и положила блокноты на кухонный стол. Взяла сертификат оттуда, где я его оставил.

– Что это?

А я и забыл, что выиграл ужин. Я показал очередной банкой пива.

– Можешь меня поздравить. На работе была лотерея, и я выиграл.

Она прочла сертификат:

– "Элиз"?

– Ага.

– Потрясающе!

– Именно. Потрясающе.

Она снова нахмурилась.

– Да что с тобой?

– Ничего, – ответил я. – Просто ничего.

Я допил пиво, поставил банку на стол рядом с ее пустыми товарками и пошел в туалет, где меня тут же и вывернуло.

* * *

На ужин в «Элиз» мы пошли через три недели. Дитя пригородов, я не помню случая, чтобы я ел в нетиповых ресторанах. От «Макдональдса» до «Лавса», от «Черного Ангуса» и до «Дона Хосе» – рестораны, которые я осчастливил когда-либо своим посещением, не были оригинальными ресторанами, отражающими личность владельцев, а всегда типовыми корпоративными обжорками, уютными надежностью своего единообразия. Когда мы вошли в дверь и я увидел элегантный декор, шикарных клиентов, я понял, что не знаю ни что здесь делать, ни как себя вести. Хотя мы оба с Джейн приоделись – она в парадном платье, я в том костюме, который был на мне в день интервью, мы среди этих людей были не на своем месте. Мы были на пару десятков лет моложе их. И вместо того, чтобы платить за еду нормально, мы используем этот дурацкий сертификат. Я сунул руку в карман, ощупал ребристый край сертификата и подумал, взял ли я достаточно денег на чаевые. Вдруг я пожалел, что мы сюда пошли.

Столик мы заказали заранее, еще за две недели, и нас должным образом усадили и выдали каллиграфически напечатанное дневное меню. Насколько я понял, выбирать нам не приходилось – нам предлагался дежурный ужин из нескольких блюд, и я утвердительно кивнул официанту, возвращая ему карту. Так же поступила и Джейн.

– Что будете пить, сэр? – спросил официант. Тут я впервые заметил карту вин на столе перед собой, и, не желая показаться таким невежественным, каким на самом деле был, я целую минуту его просматривал. Потом я поднял глаза на Джейн, прося помощи, но юна лишь пожала плечами и отвернулась, и я ткнул в одно из вин в середине списка.

– Очень хорошо, сэр.

Через пару минут принесли вино и первое блюдо – нечто вроде копченого лосося. В мой бокал упала капля вина, и я ее попробовал, как показывали в фильмах, потом кивнул официанту. Вино полилось в бокалы. И нас оставили одних.

Я посмотрел через стол на Джейн. Впервые больше чем за неделю мы ели вместе. Для этого были вполне уважительные причины: ей надо было навестить мать, мне – отвезти автомобиль к «Зирсу» на проверку тормозов, ей – позаниматься в библиотеке, но на самом деле мы просто избегали друг друга. Теперь, глядя на нее, я не знал, что ей сказать. Любая попытка начать разговор будет именно этим – неуклюжим поиском темы. Та общность, которая была между нами раньше, та естественность, которая была в наших отношениях, исчезли. До меня дошло, что я становился для нее таким же чужим, как для всех остальных.

Джейн оглядела зал.

– Действительно приятное место, – сказала она.

– Да, – согласился я. – Действительно приятное.

Ничего другого я не мог придумать, только повторить ее слова.

Сервис был великолепен. К нашему столу, очевидно, был прикреплен виртуальный взвод официантов, но они не нависали над нами, не создавали неловкости. Когда кончалась одна перемена, официант молча и умело уносил посуду, заменяя ее следующим блюдом.

Заканчивая салат, Джейн допила бокал, и я налил ей второй.

– Я тебе рассказывала про мамочку Бобби Тетертона? – спросила она.

Я покачал головой, и она стала мне излагать историю конфликта с чересчур заботливой мамашей, который произошел сегодня у них в детском саду.

Я слушал и думал, что, быть может, ничего страшного не происходит на самом деле. Может быть, я все это вообразил. Джейн вела себя так, будто все было нормально, все хороню. Может быть, я только вообразил пролегшую между нами трещину. Нет.

Что-то все же случилось. Что-то между нами встало. Мы всегда делились своими проблемами, всегда обсуждали все наши трудности в колледже или на работе. Я не был знаком с ее коллегами по детскому саду, но она их мне представила, как живых, я знал их по имени, и мне было небезразлично, что делается у нее на работе.

Но сейчас я блуждал где-то мыслями, пока Джейн вела свой рассказ о сегодняшних несправедливостях.

А мне ее день был неинтересен. Я отключился, перестал слушать. У нас всегда были отношения уравновешенные, отношения современные, и я всегда считал ее работу и ее карьеру не менее важными, чем свои. Это не была риторика, не то, чтобы я заставлял себя так считать по обязанности, – так было на самом деле. Ее жизнь была так же важна, как моя. Мы были равными.

Но больше у меня не было такого чувства. Ее проблемы стали ничтожно-мелкими по сравнению с моими.

Она трещала что-то о детях, которых я не знал и знать не хотел. Мне надоела ее болтовня, и я начинал злиться. Я не сказал ей о том, что меня не замечают, о своем открытии, что я – квинтэссенция среднего... но, черт побери, она же могла заметить, что что-то не так, и должна была меня спросить. Она должна была попытаться поговорить со мной, выяснить, что меня беспокоит, и попытаться подбодрить меня. Не должна была она притворяться, что все о'кей.

– ...сначала эти родители доверяют нам своих детей, – говорила она, – а потом они же пытаются нас учить, как...

– Мне не, интересно, – перебил я ее.

Она осеклась, моргнула.

– А?

– Мне глубоко плевать на весь твой детский сад.

Ее рот захлопнулся и искривился мрачной улыбкой. Она кивнула, будто случилось то, чего она ждала.

– Наконец-то, – сказала она. – Наконец-то ты сказал правду.

– Слушай, давай просто поедим с удовольствием.

– После этого?

– После чего? Мы что, не можем просто поесть и хорошо провести время?

– В молчании? Ты этого хочешь?

– Послушай...

– Нет, это ты послушай. Я не знаю, что с тобой творится, не знаю, что тебя последнее время грызет...

– А если попытаться спросить?

– Я бы попыталась, если бы думала, что от этого будет толк. Но ты уже месяц или больше живешь в своем собственном мире. Ты сидишь все время мрачный, ничего не говоришь, ничего не делаешь, только затыкаешь мне рот...

– Затыкаю тебе рот?

– Да! Каждый раз, когда я пытаюсь к тебе подойти, ты меня отталкиваешь...

– Я тебя отталкиваю?

– Когда мы последний раз были вместе? – Она смотрела на меня в упор. – Когда ты последний раз пытался быть со мной?

Я оглядел ресторан, чувствуя неловкость.

– Не устраивай сцен, – попросил я.

– Сцен? А вот захочу и устрою. Я этих людей не знаю и никогда больше их не увижу. Какое мне дело до того, что они подумают?

– Мне есть дело.

– А им – нет.

Она была права. Мы говорили на повышенных тонах и явно ссорились, но никто на нас не посмотрел и не обратил ни малейшего внимания. Я решил, что это из вежливости и от хорошего воспитания. Но голосок у меня в голове говорил, что это я создал какое-то силовое поле, делающее нас невидимыми для окружающих.

– Давай сначала доедим, – сказал я. – Поговорим об этом дома.

– Нет, сейчас.

– Сейчас я не хочу.

Она посмотрела на меня взглядом персонажа из мультфильма. В наигранном, преувеличенном изумлении на ее лице я увидел рождение мысли, озарения.

– Тебя больше не интересуют наши отношения. Тебя больше не интересую я. Тебя не интересуем мы с тобой. Ты даже не хочешь защищать то, что у нас есть. Все, что тебя интересует, – это ты сам.

– На самом деле это я стал тебе безразличен, – возразил я.

– Это неправда. Ты для меня значишь много и значил всегда. Но я для тебя ничего не значу.

Она смотрела на меня через стол, и от этого взгляда мне стало не только неловко, но и невыносимо грустно. Она смотрела на меня, как на незнакомца, будто она только что обнаружила, что меня клонировали и заменили бездушной самозванной копией. Я видел на ее лице ощущение потери, я видел, как она глубоко ранена и одинока, и я хотел броситься к ней и схватить ее руки в свои, и сказать ей, что я все тот же, каким был всегда, что я люблю ее и готов себя убить, если сказал или сделал что-нибудь, что сделало ей больно. Но что-то меня удержало. Что-то не пустило. Я до смерти хотел исправить то, что сломалось между нами, но что-то заставило меня отвести глаза и уткнуться в тарелку.

И я взял вилку и стал есть.

– Боб? – позвала она.

Я глядел в тарелку.

– Боб? – Осторожно, вопросительно.

Я не ответил, продолжая есть. Она тоже взяла вилку и стала есть. Плавно и бесшумно официант убрал мою тарелку и заменил ее другой.

* * *

Август стал сентябрем.

Однажды утром я нашел у себя на столе конверт плотной бумаги. Это было рано, Дерек еще не пришел, и офис был мой. Я сел, взял конверт и уставился на строки зачеркнутых адресов. Маршрут этого конверта за последний месяц был отражен на его поверхности различными чернилами с разными подписями, и я вдруг понял, как я ненавижу свою работу. Просматривая список фамилий и отделов, нацарапанный небрежными каракулями, я обнаружил, что тут нет ни одного человека, к которому я испытывал бы теплые чувства.

И еще до меня дошло, сколько я здесь уже торчу.

Три месяца.

Четверть года.

И скоро будет и полгода. Потом целый год. Потом два.

Я уронил конверт, не открывая, подавленный неимоверно. Так я сидел, глядя на противный пустой офис, потом потянулся к конверту, раскрыл и заглянул.

Визитные карточки.

Сотни карточек, целый белый блок в небольшой коробочке. На верхней я увидел свою фамилию и должность рядом с эмблемой «Отомейтед интерфейс», адресом и номером почтового ящика компании.

Мои первые визитные карточки.

Я должен был быть доволен. Я должен был обрадоваться. Испытать какие-нибудь положительные эмоции. Но вместо того эта пачка карт наполнила меня каким-то чувством, родственным ужасу. Они говорили о привязи, о том, что я – часть корпорации, что я здесь надолго. Это было как подписать контракт, как прилипнуть на клей, как взять на себя обязательство. Я чуть не завопил. Я чуть их не выбросил. Я хотел их отослать обратно.

Но ничего этого я не сделал.

А вытащил несколько карточек из коробки, переложил в свой бумажник, а остальные сунул в правый верхний ящик стола.

Ящик закрылся с металлическим щелчком, слишком громким и будто ставящим точку.

Я понял, что смотрю на постоянно заедающую замочную скважину в середине дверцы ящика. Вот это оно и есть. Вот это моя жизнь. Здесь я проведу лет сорок своей жизни, потом выйду на пенсию, потом умру. Пессимистический взгляд на ситуацию, может быть, излишне мелодраматический. Но по сути верный. Я знал, что собой представляю. Я знал свою личность и возможности. Теоретически я мог сменить работу. Я даже мог вернуться в колледж и получить еще одну степень. Возможностей много. Но я знал, что ничего из этого не случится. Я просто приспособлюсь к ситуации и буду так жить, как делал всегда. Я не был инициатором, делателем, непоседой. Я был ведомым, я был инертным.

И так и пройдет моя жизнь.

Мысли вернулись к мечтам в начальной и средней школе, к моим планам стать астронавтом, рок-звездой, кинорежиссером. Неужели у всех так бывает? Наверное, да. Ни один ребенок не хочет быть бюрократом, или технократом, или управленцем среднего звена – или помощником координатора по межофисным процедурам и документации фазы два.

На эти работы мы попадаем, когда умирают наши мечты.

И это то, чем они и были – мечтами. Мне не суждено было стать ни астронавтом, ни рок-звездой, ни кинорежиссером. Я оказался там, где мне и место, стал тем, кем должен был стать, и реальность этой ситуации угнетала меня сильнее всего.

Дерек пришел точно в восемь, не заметил меня, как всегда, и тут же начал звонить по телефону. В девять позвонил Банке и сказал, что хочет видеть меня и Стюарта, и я поднялся к нему в офис, и они оба долбили меня полчаса, объясняя, насколько неудовлетворительна составленная мною документация по GeoComm.

Остаток дня я переписывал описание функций GeoComm, которое составил ранее.

Я вспомнил, что ровно пять лет назад начал ходить в колледж Бри. Как много изменилось за эти пять лет. Тогда я был только что из школы, и будущее ждало меня. Теперь я неумолимо приближался к своему тридцатилетию, запертый в клетке отвратительной работы, и жизнь моя уперлась в тупик.

Переписывая свои изменения на компьютере, я случайно нажал не ту клавишу и угробил десять страниц работы. Я посмотрел на часы. Половина пятого. Полчаса до конца дня. За полчаса мне никак не напечатать это все снова.

«Дошел до дна, – подумал я. – Уж хуже, чем теперь, ничего не случится». Как всегда, я ошибся.

* * *

Когда я вернулся, дома было темно и все еще пахло завтраком – поджаренным хлебом, яйцами, апельсиновым соком. Я щелкнул выключателем.

В гостиной было пусто. Не в том смысле, что никого, а в том смысле, что и мебели не было. Исчез диван и кофейный столик. Телевизор остался, но видеомагнитофона не было. Фикуса и папоротника тоже не было. Стены остались голыми – с них сняли все репродукции.

Я будто попал в иное измерение, в сумеречную зону. Слишком сильная реакция? Возможно, но вид пустой квартиры так меня потряс, был таким неожиданным, что я не мог выделить детали, только воспринимал ситуацию в целом, и эта ситуация была столь ошеломляющей, что я ничего не понимал.

Хотя одну вещь я понял сразу.

Джейн ушла от меня.

Снимая на ходу галстук, я кинулся в кухню. И тут многого не хватало: тостера, кастрюль.

Записка на кухонном столе.

Записка?

Оцепенелый, я смотрел на клочок бумаги с моим именем. Это было никак не похоже на Джейн. Совсем не в ее характере. Она никогда так не делала. Если она была несчастна, если у нее бывали проблемы, она мне о них рассказывала, и мы вместе спорили, ища выход. Она бы не могла просто собрать вещи и улизнуть, оставив мне записку. Она бы не сдалась так легко. Она не могла уйти от меня, от нас, от того, что было у нас общего.

Первое, что мне должно было бы прийти в голову – что ее забрали, похитили те же люди, что ограбили нашу квартиру.

Но почему-то я знал, что это не так.

Джейн ушла от меня.

Не знаю, откуда я это знал, но знал. Может быть, я видел приближение этого, но не хотел признавать. Я возвращался мыслью назад, вспоминая, как она говорила, что в совместных отношениях общение – это главное, что если даже двое любят друг друга, отношений не будет, если они не могут общаться. Я вспомнил, как она все эти месяцы пыталась со мной говорить, пыталась разговорить меня, чтобы я рассказал ей, что меня беспокоит, что со мной творится.

Я вспомнил вечер в «Элизе». С того вечера мы очень мало разговаривали. Несколько раз мы по этому поводу ссорились, она упрекала меня, что я скрываю свои чувства вместо того, чтобы открыться и разделить их с нею, а я лгал, что нет у меня никаких чувств, чтобы ими делиться, что все у меня в порядке. Но даже наши ссоры были вялыми и тепловатыми, а не страстными битвами, как раньше.

Я снова посмотрел на сложенный листок из блокнота с моим именем.

Может быть, она должна была мне сказать, что собирается уйти. Но мы действительно мало разговаривали последнее время, и в этом контексте записка вполне имела смысл.

Я взял листок и развернул его.

Дорогой Боб!

Это самые трудные слова, которые мне приходилось в жизни писать.

А не хотела, чтобы так вышло, и я знаю, что это неправильно, но я не могла бы сказать этого тебе в лицо. Я не могла бы через это пройти.

Я знаю, что ты думаешь. Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты сердишься, и ты имеешь полнее право. Но у нас уже ничего не получится. Я это вертела так и этак, думая, не могли бы мы что-нибудь сделать, или нам расстаться на время вроде пробного развода, но я решила, что лучше будет сразу отрезать. Сначала это будет тяжело (по крайней мере для меня), но я думаю, что в конечном счете это оптимальное решение.

А люблю тебя. Ты это знаешь. Но иногда одной любви мало. Чтобы были настоящие отношения, должно быть доверие и готовность делиться. У нас их нет. Может быть, никогда и не было – не знаю. Хотя, наверное, когда-то были.

Я не хочу никого винить. Это не твоя вина, что так вышло. И не моя. Это наша общая вина. Но я знаю нас обоих. Я знаю себя, знаю тебя, и знаю, что если мы даже скажем, что попробуем все уладить, ничего не выйдет. Лучше проститься сейчас, пока не стало совсем плохо.

Боб, я никогда тебя не забуду. Ты всегда будешь частью моей души. Ты первый человек, которого я любила, единственный человек, которого я любила. Я всегда буду тебя помнить.

Я всегдабуду тебя любить.

Прощай.

Под этим была ее подпись. Она подписалась полностью, именем и фамилией, и этот штрих официальности ранил меня больнее всего остального. Сказать, что я чувствовал внутри пустоту – штамп, но так это было. Боль была почти физической, неопределенная боль, не имеющая центра, мечущаяся между головой и сердцем.

«Джейн Рейнольдс».

Я снова посмотрел на записку у себя в руке. Когда я перечитал ее снова, меня задел уже не только излишний формализм подписи. Все письмо было сухим и жестким. Слова и чувства были все на месте, но казались они знакомыми и слишком уж готовыми. Я их читал до того в ста романах, слышал и видел в ста фильмах.

Если она меня так любит, почему нет слез? Интересно. Почему не смазана ни одна буква, почему чернила не потекли?

Я выглянул из кухни обратно в гостиную. Кто-то же помог ей вытащить мебель: диван, стол. Кто? Какой-то мужчина? С которым она встречается? С которым она трахается?

Я тяжело сел на стул. Нет. Я знал, что это не тот случай. Она ни с кем не встречается. Она даже не была бы способна от меня такое скрыть. И даже не пыталась бы. О такомона бы мне сказала. Это она бы со мной обсудила.

Наверное, отец помог ей перебраться. Я побрел из кухни в спальню через гостиную. Здесь утрат было меньше, но они были более личными, и потому было больнее. Мебель вся осталась. Кровать была на месте, и туалетный столик тоже, но покрывала с кровати и кружевной салфетки со столика не было. В шкафу остались только мои вещи. Фотографии с подзеркальника тоже исчезли.

Я сел на кровать. Внутри у меня было как в квартире – физически ничего не изменилось, но я был выпотрошен, опустошен, лишен души, будто сердце убрали. Я сидел, а в комнате темнело, день переходил в сумерки, сумерки в вечер.

Я состряпал себе ужин – макароны с сыром, посмотрел новости, «Вечернее шоу» и все передачи, которые обычно смотрел. Я смотрел и в то же время не смотрел, ожидая звонка от Джейн и не ожидая его. Как будто моя личность расщепилась на несколько, и каждая думала о своем, а я осознавал одновременно их все, но в результате сидел в оцепенении на кровати и не шевелился, пока на начался поздний выпуск новостей в одиннадцать.

Странно было входить в темную пустую спальню, странно было не слышать Джейн в душе, и при выключенном телевизоре я вдруг ощутил, как тихо в доме. Откуда-то с улицы, приглушенно и неразличимо, доносились звуки студенческой вечеринки. Там, за дверью, жизнь шла, как шла.

Я разделся, но не бросил вещи на пол, как всегда, а решил положить их в корзину, как всегда настаивала Джейн. Я отнес штаны и рубашку в ванную, открыл пластиковую крышку корзины для грязного белья и собирался бросить туда вещи, когда заглянул внутрь.

На дне корзины рядом с парой моих носков лежали трусы Джейн.

Белые, хлопковые.

Я уронил вещи на пол. Я тяжело сглотнул. Вдруг при взгляде на свернутое белье Джейн мне захотелось заплакать. Я вспомнил, как впервые ее увидел. Она надела на занятия белые трусы и джинсы с прорехой в паху. Я сидел напротив нее в библиотеке и видел, как выглядывает белое из дыры в синем, и ничего в жизни меня никогда так не возбуждало.

С мокрыми глазами я наклонился и достал трусы из корзины. Осторожно, будто они могли разбиться, я медленно их развернул. Они были влажноватыми на ощупь, а когда я поднес их к лицу, они едва слышно пахли ею.

– Джейн, – шепнул я, и мне сладко было произносить ее имя. Я повторил: – Джейн. Джейн...


Глава 10

<p>Глава 10</p>

Джейн не было уже три недели. Я сел на стул и посмотрел на календарь на стене слева от себя. Там было пятнадцать красных крестов, зачеркнувших рабочие дни месяца.

Как каждое утро, я перечеркнул еще один день – сегодняшний. Глаза мои тянуло к первому кресту – третье сентября. С тех пор, как Джейн ушла, от нее ничего не было. Она не заглянула посмотреть, как я тут, она не послала мне письма, что у нее все нормально. Я ожидал, что она проявится – если не по сентиментальным причинам, то хотя бы по практическим. Я думал, что нужно будет обсудить какие-то материальные вещи – что-нибудь, что она забыла и просит меня ей прислать, почту, которую ей переправить – но она наглухо обрезала все контакты.

Я волновался за нее, и не раз было думал съездить в детский сад, где она работала или даже позвонить ее родителям – просто проверить, что у нее все о'кей, но так этого и не сделал. Наверное, боялся.

Хотя по резкому уменьшению потока почты я мог понять, что она сообщила на почту о перемене адреса, иногда на ее имя все же приходили счета, письма или реклама, и я это для нее сохранял.

На всякий случай.

После работы я заехал за молоком и хлебом, но в конце концов настолько махнул на все рукой, что купил полгаллона шоколадного мороженого и пакет орехов. Во все кассы была очередь, так что я выбрал из них ту, где было народу поменьше. Кассирша была молода и хороша, стройная брюнетка, и она мило болтала с человеком впереди меня, быстро пропуская его покупки через сканер. Я смотрел на них обоих с завистью. Хотел бы я иметь эту способность завязать разговор с незнакомым человеком, поговорить о погоде или о текущих событиях или вообще о чем угодно, о чем люди говорят, но даже в воображении у меня такого не выходило. Я просто не мог придумать, чего сказать.

Первый разговор между нами пришлось начинать Джейн. Если бы это должен был сделать я, мы бы никогда не были вместе.

Когда я дошел до кассирши, она мне улыбнулась.

– Привет! – сказала она. – Как жизнь сегодня?

– Нормально, – ответил я. И молча смотрел, как она прозванивает сканером мои покупки.

– Шесть тридцать, – сказала она.

Я молча отдал ей деньги.

* * *

Раньше мне это не приходило в голову, но сегодня, засовывая мороженое в морозильник, а хлеб и орехи в буфет, я понял, что есть во мне что-то, отталкивающее людей. Даже отношения с дедом и бабушкой были у меня достаточно формальными. Они никогда меня не обнимали и не целовали, хотя и были ко мне привязаны. Родители аналогично. За всю мою жизнь «друзья нашей семьи», то есть друзья родителей, относились ко мне хорошо, вполне сердечно, но никогда мне не казалось, что меня любят.

И нельзя сказать, чтобы и не любили.

Меня просто не замечали.

Я был никто, ничто.

Всегда ли так было? Возможно. У меня всегда были друзья и в младших классах, и в средних, и в старших, но никогда их не было много, и сейчас, вспоминая, я понял, что почти все они были такими же, как и я, – невыразительными.

Повинуясь импульсу, я пошел в спальню, открыл шкаф и из-под моей висевшей одежды вытащил стопку закрытых коробок – летопись моего прошлого. Вытащив их на середину комнаты, я отдирал заклеивавшие их ленты и открывал их по одной, раскапывая содержимое, пока не нашел свои школьные альбомы.

Их я вытащил и начал просматривать. После школы я их не видел, и странно было снова увидеть эти места, эти лица, эти моды и прически десятилетней давности. Я почувствовал себя старым, и мне стало слегка грустно.

Но еще мне стало весьма и весьма не по себе.

Как я и подозревал, здесь не было фотографий моих друзей или меня самого на снимках со стадионов, клубов или дискотек. Ни одного из нас не было даже на случайных снимках кампуса, разбросанных там и сям в альбомах. Нас нигде не было видно. Как будто мои друзья и я никогда не существовали, будто мы не завтракали в школе или не перебегали по кампусу из здания в здание.

Я поискал имена Джона Паркера и Брента Берка, моих лучших друзей, в разделе альбома старшего класса, где были собраны фотографии каждого ученика. Здесь они были, но были они совсем не такими, как я помнил – чуть другие черты лица. Я разглядывал страницы, перелистывая от Джона к Бренту и обратно. Я помнил, что у них были куда более интересные лица, чем здесь, более живые, но это, наверное, моя память меняла факты. Потому что вот они – глядящие тупо в камеру пять лет назад, а теперь на меня с этих страниц, и на их лицах нельзя прочесть ни малейшего намека на характер.

Я вернулся к пустым зеленым страницам в начале альбома посмотреть, что они написали мне накануне выпуска.

«Рад, что был знаком с тобой. Хорошего тебе лета. Джон».

«Классного лета и удачи. Брент».

И это мои лучшие друзья? Я закрыл альбом и облизал губы. Такие же безразличные надписи, как от всех других.

Минуту я сидел на полу посередине комнаты, уставившись на стенку. Так это бывает с людьми, впадающими в маразм? Или сходящими с ума? Я сделал глубокий вдох, пытаясь набраться храбрости открыть альбом снова. В них тут дело – или во мне? Или одновременно? Я теперь тоже для них такое же белое пятно – просто имя из прошлого и смутно знакомое лицо?

Я снова открыл альбом, раскрыл его на своей фотографии и стал на нее смотреть. Мое лицо показалось мне не пустым, не смазанным, не безликим, но интересным и разумным.

Может, за эти несколько лет я стал еще более средним, пришла мне нелепая мысль. Может, это болезнь, и я подхватил ее от Джона и Брента.

Нет. Хотелось бы, конечно, чтобы это было так просто. Но тут было что-то куда более серьезное. И пугающее.

Я пролистал альбом до конца, просматривая страницы, и из-за последней страницы перед обложкой выпал знакомый конверт. Там были мои оценки. Я открыл его и просмотрел тонкие прозрачные листы бумаги. Последний год: все «си». Предпоследний: то же самое.

Я не был средним по английскому языку – это я знал. Я всегда писал лучше среднего. Но мои оценки этого не отражали. По всей ведомости – одни «си». Посредственно. Меня окатило холодом, и я бросил альбом и выбежал из спальни. Я пошел в кухню, взял из холодильника банку пива, раскупорил и вылил себе в глотку. В квартире снова стояла тишина. Я стоял в кухне, прислонившись к раковине, глядя на дверь холодильника.

Насколько это все глубоко? Я не знал и не хотел знать. Я даже думать об этом не хотел.

Снаружи небо темнело, солнце склонялось, по квартире пролегли тени, от мебели постепенно оставались силуэты. Я подошел к выключателю и включил свет. Мне было видно место, где стоял диван, где висели репродукции. И мне вдруг стало очень одиноко. Одиноко по-настоящему. Так одиноко, что хотелось заплакать.

Я подумал открыть холодильник и взять еще пива, может, напиться, но мне не хотелось.

Я просто не хотел оставаться вечером в доме.

И я выехал и поехал на юг по фривею Коста-Меса. Только проехав полпути, я понял, куда направляюсь, и тогда я уже не хотел поворачивать, хотя боль в душе становилась все острее.

Фривей закончился, перейдя в бульвар Ньюпорт, и я поехал к пляжу, к нашему пляжу, и припарковался на платной стоянке возле пирса. Я вышел из машины, запер ее и бесцельно побрел по людным улицам. По тротуарам шла толпа красиво загорелых женщин в бикини и красивых атлетических мужчин. Выруливали между прохожими роллеры, закладывая резкие виражи.

Снова я услышал музыку от кафе «Студио» – Сэнди Оуэн, хотя на этот раз музыка не переносила в волшебный мир, а навевала грусть и меланхолию, и это было правильно: другой вечер – другая звуковая дорожка.

Я посмотрел на пирс, на черноту океанской ночи.

Интересно, что сейчас делает Джейн.

Интересно, с кем она.


Глава 11

<p>Глава 11</p>

Дерек ушел на пенсию в октябре. На его проводы я не пошел – меня даже не пригласили, – но я знал, что они состоялись, по объявлениям на доске в комнате отдыха, и в этот день я сказался больным.

Как ни странно, а мне стало его не хватать. От присутствия в офисе еще одного тела, пусть даже Дерека, я почему-то был не так одинок. Это была какая-то связь с внешним миром, с другими людьми, и в его отсутствие офис был слишком пустым.

Я начинал беспокоиться на свой счет из-за отсутствия у меня контакта с людьми. Вечером того дня, когда ушел Дерек, я сообразил, что за целый день ни с кем не сказал ни слова, ни одного слова.

И это всем было абсолютно безразлично. Никто ничего не заметил.

На следующий день я пошел на работу, перемолвился утром парой слов со Стюартом, сообщил свой заказ служащему «Дель Тако» во время ленча, приехал домой, приготовил ужин, посмотрел телевизор и пошел спать. За целый день я сказал фраз шесть – Стюарту и клерку у «Дель Тако».

И все.

Я должен был что-то сделать. Сменить работу, переменить личность, изменить свою жизнь.

Но не мог.

«Средний» – это не было точное определение того, чем я был. В целом оно было верным, но не учитывало многого. Оно не все охватывало. Слишком оно было щадящим, недостаточно хлещущим. «Незаметный» – это было точнее, и так я и стал думать о себе.

Я был Незаметным.

С большой буквы "Н".

На следующий день я поставил эксперимент. Я прошел мимо столов программистов, Хоуп, Вирджинии и Лоис. С каждым я поздоровался, и все они это игнорировали. Хоуп, самая добрая душа, рассеянно мне кивнула, что-то промямлив, что можно было бы принять за приветствие.

Становилось все хуже и хуже.

Я исчезал, как краска с линяющей ткани.

По дороге домой на фривее я вел машину нагло, подрезая чужие автомобили, не пропуская, ударяя по тормозам, когда кто-нибудь пристраивался за мной. Мне гудели и делали оскорбительные жесты.

Здесь меня замечали. Здесь я не был невидимкой. Эти люди знали, что я живу на свете.

Я подрезал негритянку в «саабе» и был вознагражден резким звуком клаксона.

Я подрезал панка в спортивной машине и улыбался, пока он орал на меня через окно.

* * *

Каждую неделю, по средам и субботам, когда разыгрывалась лотерея, я покупал билеты. Я знал по статьям в газетах, что у меня нет шансов на выигрыш – но эта игра была единственным бегством от смирительной рубашки моей работы. Каждый вечер среды или субботы я сидел перед телевизором, глядя, как нумерованные шарики для пинг-понга летают в своей вакуумной оболочке, и я не только надеялся, что выиграю, я действительно думал,что выиграю. В голове у меня варились планы, что я буду делать, куда дену новообретенное богатство. Прежде всего я сведу кое-какие счеты на работе. Найму человека, чтобы вывалил на стол Бэнксу тысячу фунтов коровьего дерьма. Найму громилу, который заставит Стюарта танцевать голым в вестибюле первого этажа под «Чертову уйму любви» группы «Лед Зеппелин». А сам буду орать ругательства в радиосеть компании, пока не вызовут охранников и не выставят меня из здания.

А потом – к чертовой матери из Калифорнии. Куда – я не знал; точного места еще не выбрал, но я точно знал, что хочу смыться отсюда. С этим местом было связано все, что было в моей жизни плохого, и я здесь все обрежу и начну на новом месте снова, с чистого листа.

По крайней мере таков был мой план.

Но каждый четверг и понедельник, поглядев накануне розыгрыш лотереи и сравнив выбранные номера с моими, я неизбежно возвращался на работу, обеднев на доллар и еще на один день разочарования, потерпев крушение всех своих планов.

В один из таких понедельников я нашел на полу лифта оброненное кем-то фото. Это был снимок отдела тестирования, сделанный, очевидно, в шестидесятых. У мужчин были длинные бакенбарды, у женщин – короткие юбки и расклешенные брючные костюмы. На снимке были лица, которые я узнал, и это было странное чувство. Я увидел молодую женщину с длинными волосами, которая стала стриженой старухой; улыбающиеся веселые лица застыли жесткими морщинами. Противопоставление было такое ошеломляющие, разница такой очевидной, как трансформация в фильме ужасов. Никогда я еще не видел такого безнадежно ясного примера разрушительного эффекта времени.

Для меня это было как для Скруджа, когда он увидел Призрак-Рождества-Которое-Еще-Будет. Свое настоящее я видел на этой фотографии, свое будущее – в задубевших лицах моих коллег.

Я вернулся к своему столу, потрясенный куда сильнее, чем мне хотелось бы признать. А на столе меня ждала пачка бумаг с наклеенной запиской от Стюарта: «Отредактировать Процедуры увольнения для отдела кадров. Срок – завтра 8.00».

«8.00» было подчеркнуто.

Двойной чертой.

Вздохнув, я сел и пододвинул бумаги к себе. Весь следующий час я читал выделенные абзацы на страницах и просматривал заметки на полях, которые Стюарт хотел, чтобы я вставил в текст. Я сделал себе заметки, набросал грубые черновики исправлений, которые прикрепил скрепкой к соответствующим страницам, потом понес свои материалы в комнату стенографисток. Я улыбнулся Лоис и Вирджинии, поздоровался, но они меня не заметили, и я ушел в угол к столу, где стоял компьютер.

Включив терминал, я вставил дискету и собирался начать вводить первое исправление, как вдруг остановился. Что на меня нашло – не знаю, но я положил пальцы на клавиатуру и напечатал:

«Служащий на полной ставке может быть уволен одним из трех способов: повешение, казнь на электрическом стуле или смертельная инъекция».

Тут я перечитал, что написал. Я чуть не прекратил. Я чуть не переставил курсор на начало фразы и нажал клавишу удаления.

Чуть не.

Колебания мои продолжались только секунду. Я знал, что если я распространю эти исправления, и кто-нибудь их прочтет, меня уволят, но в каком-то смысле я буду даже этому рад. По крайней мере, кончится мое прозябание здесь. Придется мне встряхнуться и поискать другую работу.

Но по собственному опыту я знал, что этого не прочтет никто.Люди, которым я раздавал исправления и дополнения, редко даже вставляли их в инструкции, не то что читали. Даже Стюарт, кажется, перестал проверять мою работу.

«Служащий, увольняемый за плохую работу, по новым правилам не может подвергаться дыбе или четвертованию, – шлепал я дальше. – Пересмотренное руководство явно требует, чтобы такой служащий был уволен путем повешения за шею, пока не умрет».

Я ухмыльнулся и перечитал последнее предложение. У меня за спиной Лоис и Вирджиния занимались своим делом, обсуждая какой-то сериал, который смотрели накануне. Где-то в глубине души я боялся, что они могут подойти сзади и прочесть, что я написал, но я напомнил себе, что они даже не помнят о моем присутствии.

«Не утвержденное непосредственным начальником отсутствие на работе в течение трех дней, не связанное с болезнью, является основой для увольнения посредством электрического стула, – продолжал я. – При выполнении увольнения начальник отдела и руководитель группы увольняемого обязаны стоять по сторонам электрического стула».

* * *

Я ожидал отклика на мои «Процедуры увольнения», но не дождался. Прошел день. Второй. Третий. Неделя. Очевидно, Стюарт не позаботился прочесть изменения – хотя у него было шило в заднице насчет закончить их немедленно, в тот же день, будто это была самая важная в мире вещь.

Просто для страховки, чтобы проверить, я его спросил о них, поймав возле стола Хоуп. Я спросил, уверен ли он, что там все правильно.

– Да-да, – ответил он рассеянно, отмахнувшись от меня. – Все в порядке.

Он не читал.

Или... может, и прочел.

У меня снова знакомо засосало под ложечкой. То, что я пишу – так же анонимно, как и то, что я говорю? Так же незаметно? Я об этом не думал, но это было возможно. Более чем возможно.

Я вспомнил свои «си» по английскому языку.

Составляя инструкции к очередному экрану GeoComm, я написал:

«Когда все экранные поля будут заполнены верно, нажмите клавишу [ENTER], и ваша мамаша встанет раком и подставит вам задницу – так ей больше нравится».

Комментариев не последовало.

Раз никто меня не замечал, я сделал еще один шаг и стал приходить на работу в джинсах и футболках, удобных уличных шмотках вместо официальной рубашки и галстука. Ни выговоров, ни замечаний. Каждое утро я поднимался на лифте в джинсе среди белых рубашек и красных галстуков, и никто ни слова мне не сказал. Я нацепил рваные «Левис», грязные кроссовки и футболку с рок-концерта на встречу со Стюартом и Бэнксом, и ни один из них этого не заметил.

В середине октября Стюарт отправился в отпуск на неделю, оставив у меня на столе список заданий и сроков. То, что его не было – это было облегчение, но даже то мизерное общение с людьми, которое у меня было, остановилось на неделю. Пока его не было, я ни разу ни с кем не говорил. И со мной никто не говорил. Я был невидим, незамечаем, полностью исчез.

Когда в пятницу вечером я вернулся домой, мне отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить. С кем угодно. О чем угодно.

Но у меня никого не было.

От отчаяния я просмотрел старый журнал и нашел номер порнотелефона – одного из тех, где женщина говорит о сексе по три доллара за минуту. Я набрал номер – просто чтобы что-нибудь сказать человеку, который мне ответит.

Ответил включенный магнитофон.


Глава 12

<p>Глава 12</p>

Когда утром в понедельник я приехал на работу, за столом Дерека кто-то сидел.

Я буквально встал столбом, настолько я был поражен. Это был парень примерно моих лет, может, чуть старше, с каштановой бородой и густыми длинными волосами. Одет он был по правилам – белая рубашка, серые брюки, но галстук у него был широкий, шелковый и ярко раскрашенный, с изображениями туканов, сидящих на ананасах. При виде меня он улыбнулся, и улыбка у него была такая же яркая, открытая и естественная.

– Привет, задрыга! – сказал он.

Я кивнул в ответ, не зная, что сказать.

– Я – Дэвид. – Он встал, протянул руку, и я ее пожал. – Меня перевели из отдела регистрации. А ты, значит, Боб?

Я снова кивнул.

– Ты пришел на работу вместо Дерека? – тупо спросил я.

Он расхохотался.

– Какую работу? Эту должность упразднили. От нее все равно осталось одно название. Этому типу только дали досидеть до пенсии из жалости.

– Я всегда удивлялся, что же он делает.

– Все удивлялись. Как ты с ним ладил?

Я пожал плечами.

– Я не слишком хорошо его знал. Я всего только месяца четыре тут работал...

– Да ладно, брось. Все знали, что он мудак.

Я невольно улыбнулся.

– Ладно, – признал я. – Мы не были закадычными друзьями.

– Нормально, – сказал Дэвид. – Ты мне уже нравишься.

Я подошел к своему столу и сел, и мне было хорошо. Так давно я уже ни с кем не разговаривал, что даже этот небольшой контакт был для меня потрясением, и мой дух взмыл вверх по той нелепой причине, что со мной в одной комнате теперь был человек, который меня замечал.

Может быть, мое состояние обратимо.

– Так что же у тебя за работа? – спросил я.

– Все та же регистрация, – ответил он. – Только теперь для вашего отдела. Я думаю, они изобрели эту должность, чтобы выпихнуть меня на этаж вверх. В моем отделе ни один из этих старых пердунов не хотел со мной работать.

Я рассмеялся.

– Я вполне серьезно.

Я улыбался. Пусть народ в его отделе не хотел с ним работать, но я точно мог уже сказать, что мне это будет по душе.

И я оказался прав. Мы с Дэвидом поладили немедленно. Мы были близки по возрасту настолько, что принадлежали к одному поколению, но еще он был человеком легким и дружелюбным, одним из тех, кто естественно открыт и доступен, и мы сразу заговорили так, будто знали друг друга годами. У него не было ничего, что он не мог бы со мной обсуждать, ни одного мнения, которое он придержал бы при себе. Между нами не было той стены официальности, которая отделяла меня от всех других.

Он меня не только заметил и признал; кажется, я ему понравился.

Это было в среду перед тем, как он задал Тот Вопрос. Я знал, что это случится, я был к этому готов, но все равно это было неожиданно. Была вторая половина дня, я вычитывал опечатки в инструкциях к GeoComm, которые отпечатал в тот день раньше, а Дэвид отдыхал, откинувшись на стуле и жуя чипсы.

Он кинул кусочек себе в рот и посмотрел на меня.

– Так у тебя есть подружка?

– Есть, – ответил я. – То есть была, – поправил я сам себя. И в животе у меня как-то странно что-то вздрогнуло.

Очевидно, мои чувства были написаны у меня на лице, потому что Дэвид быстро сдал назад.

– Ты прости, я не собирался лезть в душу. Если не хочешь об этом говорить...

Но я хотел говорить именно об этом. Я ни с кем не говорил о нашем разрыве, и вдруг я почувствовал, что мне обязательно необходимо рассказать кому-нибудь.

И я все рассказал Дэвиду. Ну, не все. Насчет моей Незаметности я промолчал, но рассказал, как мы постепенно стали отдаляться, когда я получил эту дурацкую работу, и как я упрямо не хотел пойти ей навстречу, и как я однажды пришел домой, а ее уже не было. Я думал, что мне после этого рассказа станет легче, но стало только хуже. Воспоминания были свежими, события тоже, и копание в них только усиливало боль, а не изгоняло ее.

Давид покачал головой.

– Круто. Просто умотала и оставила записку?

Я кивнул.

– Ну а что было потом, когда ты за ней поехал? Что она сказала, когда тебя увидела?

– Чего? – мигнул я.

– Что она сказала, когда ты к ней заявился? – Он посмотрел на меня и помрачнел. – Ты же поехал за ней? Или нет?

А надо было? Этого она и хотела? Как доказательство, что она мне нужна, что я ее люблю, что не могу без нее? Должен я был броситься за ней, как герой какой-нибудь, и завоевать ее снова? И было у меня такое тяжелое чувство, что да, должен был, что именно этого она и хотела, что этого она и ждала. Я посмотрел на Дэвида и медленно покачал головой.

– Нет. Не поехал.

– Ну, парень, ты дал. Все проворонил. Теперь тебе ее никогда не вернуть. Давно это было?

– Два месяца.

Он покачал головой.

– Она себе уже нашла другого. Ты упустил возможность, друг. Ты пытался с ней связаться хотя бы?

– Я не знал, куда она направилась.

– Надо было позвонить ее родителям. Они знали бы.

– Она сказала, что хочет начисто обрезать все контакты и не видеть больше друг друга. Сказала, что так легче:

– Они всегда что-нибудь такое говорят. Но что они говорят и что хотят сказать – это две разные вещи.

Какое-то движение возникло у дверей. Стюарт.

– Эй, девочки, – сунул он голову в дверь. – Хватит вам трепаться. Возвращайтесь к работе.

Я быстро схватил ручку и нагнулся над инструкцией.

– А у меня перерыв, – ответил Дэвид, поедая очередной чипе. – Еще пять минут.

– Тогда отдыхайте в комнате отдыха, где вы не будете мешать... – пауза, пока он вспоминал мое имя... – Джонсу.

– Ладно.

Дэвид медленно встал и ухмыльнулся мне, выходя из комнаты вслед за Стюартом.

Я улыбнулся в ответ, но у меня внутри все шло кувырком.

Что они говорят и что хотят сказать – это две разные вещи.

И было у меня тяжелое чувство, что он прав.

* * *

На фривее была пробка – на скоростной полосе столкнулись три машины, и домой я добрался только около половины седьмого. Я поставил машину в гараж и поднялся по лестнице к себе домой. Открывая дверь, я сунул руку в почтовый ящик и посмотрел почту. Счет от газовой компании, «Пеннисейвер» за эту неделю... и что-то вроде открытки.

Открытки? Кто может мне послать открытку?

Джейн?

Надежда взмыла к небесам. Может быть, она устала ждать, пока я ее найду. Может быть, она решила связаться со мной. Может, она без меня скучает, как я без нее.

Я быстро сорвал конверт и увидел на изображении воздушного шара в голубом небе слова:

«С днем рождения!»

Я развернул открытку.

На белом фоне с изяществом лазерного принтера было написано:

днем рождения от твоих друзей в «Отомейтед интерфейс, инкорпорейтед» ".

Сердце у меня упало.

Формальное поздравление с работы.

Я смял открытку, бросил ее через перила лестницы и смотрел, как она падает до самого дна.

У меня послезавтра день рождения.

А я почти забыл.


Глава 13

<p>Глава 13</p>

в свой день рождения я вводил информацию в компьютер и сохранял на диске, вводил и сохранял. Дэвид заболел, и я был в офисе один. Вечер я провел у телевизора. На работе никто по случаю моего дня рождения ничего не предпринял. Я и не ожидал другого, но наполовину ожидал звонка от Джейн – или хотя бы открытки. Она знала, как важен для меня мой день рождения. Конечно, не было ничего. Самое грустное было, что мои родители тоже про день рождения напрочь забыли. Ни подарка, ни открытки, ни даже телефонного звонка.

Я пытался им позвонить несколько раз, но линия была занята, и в конце концов я это бросил.

Я подумал, что через пять лет мне будет тридцать. Помню, как тридцать лет исполнилось моей маме. Ее друзья устроили ей день рождения сюрпризом, и все весело напились, и мне разрешили лечь спать попозже. Мне тогда было восемь, а мама мне казалась такой старой.

Я тоже старел, но, странное дело, я этого не чувствовал. Если верить профессору культуральной антропологии, лекции которого я посещал, в американской культуре нет обряда посвящения, формальной инициации мужчины, четкой грани между детством и взрослостью. Может быть, поэтому я во многих отношениях чувствовал себя ребенком. Я не чувствовал себя так, как, должно быть, ощущали себя в моем возрасте мои родители, не видел себя таким, какими видели себя они. Да, я живу жизнью взрослого, но чувства мои остаются чувствами ребенка, отношение к жизни и интересы – как у подростка. Я на самом деле не вырос большой.

А мне уже двадцать пять.

Всю ночь я думал о Джейн, думал о том, чем мог бы стать для меня этот день рождения, чем должен был стать и чем не стал.

Спать я пошел, надеясь против ожидания, что телефон зазвонит.

Он молчал.

Где-то после полуночи я заснул.


Глава 14

<p>Глава 14</p>

День Благодарения настал и миновал, и я про вел праздник у себя дома наедине с собой, глядя по телевизору очередную «Сумеречную зону» на пятом канале и гадая, что сейчас делает Джейн.

Родителям я пытался позвонить раньше, несколько раз, надеясь набиться на приглашение на праздничный обед, но все время никого не было дома. Они приглашали нас с Джейн на День Благодарения последние три года, но мы каждый раз отвирались занятиями, работой или еще чем-нибудь. На этот раз, когда я хотел пойти, когда мне это было по-настоящему нужно, приглашения не было. Я, в общем, не удивился, но некоторое чувство обиды побороть не мог. Я понимал, что мои родители ничего плохого в виду не имели, что они не то чтобы нарочно меня не пригласили – просто они могли решить, что и на этот раз у нас с Джейн свои планы, но у меня-то никаких планов не было, и я отчаянно хотел, чтобы они мне какие-то предложили.

Я все еще им не сказал, что расстался с Джейн. Я им с тех пор даже не звонил. Мы никогда не были очень уж близки, и подобный разговор заставил бы меня чувствовать себя весьма и весьма неловко. Я уже слышал миллион вопросов: как это случилось? Почему случилось? По чьей вине? А вы, ребята, собираетесь как-нибудь это наладить? И мне не хотелось такое с ними обсуждать. Я просто не хотел иметь с этим дело. Пусть лучше узнают позже, из вторых рук.

На случай, если я поеду к ним в Сан-Диего на День Благодарения, я приготовился лгать, что Джейн приболела в последнюю минуту и сейчас у своих родителей. Довольно неуклюжая и жалкая отговорка, но я не сомневался, что мои родители ее проглотят. В таких вещах они были очень доверчивы.

Но я никак не мог с ними связаться. Конечно, я мог бы сам себя пригласить. Просто явиться сюрпризом в четверг утром. Но почему-то мне это было трудно сделать.

Так что я остался дома, валяясь на кушетке и глядя «Сумеречную зону». На праздничный обед я сделал себе макароны с сыром. Был я чертовски подавлен, и никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким и таким покинутым.

Понедельника я ждал чуть ли не с нетерпением, и его наступление принял почти с благодарностью.

В понедельник утром Давид был уже на месте, положив ноги на стол, и жевал что-то вроде сдобной булочки. Я рад был его видеть после четырех дней, проведенных в полуизоляции, но в то же время на меня легла эмоциональная тяжесть, когда я сел на свое место и увидел груду бумаг перед собой.

Я любил Давида, но видит Бог, как я ненавидел свою работу.

Я посмотрел на него и сказал:

– Вот это и есть ад.

Он доел булочку, смял обертку и кинул ее в мусорную корзину между нашими столами.

– Читал я как-то рассказ, где ад – это был коридор, набитый всеми мелкими тварями, которых ты за свою жизнь убил. Все мухи, которых ты прихлопнул, пауки, которых раздавил, улитки, которых разламывал. И ты должен ходить по этому коридору из конца в конец, из конца в конец. Голым. Вечно. – Дэвид усмехнулся. – Вот этонастоящий ад.

Я вздохнул:

– Близко к тому.

Он пожал плечами:

– Чистилище – может быть. Но ад? Вряд ли.

Я взял ручку, посмотрел на последний пакет написанных мной инструкций к GeoComm. Меня уже тошнило документировать эту дурацкую систему. То, что было когда-то крупным шагом вперед, серьезным служебным ростом, стало ярмом на моей шее. Я уже тосковал по тем дням, когда моя работа была не столь определенной и задания менялись. Пусть моя работа тогда была более бесцельной и незначительной, но все равно она не была такой оглупляющей.

– А по-моему, вполне, – сказал я.

* * *

Было четыре часа, и работающие по скользящему графику уже потянулись к лифтам мимо нашего офиса, когда Дэвид откинулся на стуле и посмотрел на меня.

– А что ты делаешь сегодня после работы? – спросил он. – Есть планы?

Я знал, к чему он ведет, и первым моим инстинктивным порывом было отбрехаться, сказать, что я не могу сегодня с ним пойти, куда бы он ни собирался. Но так давно я уже ничего не делал и никуда не ходил ни с кем, что я вдруг сказал:

– Ничего. А что?

– Есть тут клуб на Гамильтон-бич, куда я собираюсь. Полно девок. Я думал, ты не против туда заглянуть.

Вторая стадия. Приглашение.

Мне хотелось согласиться, и краткую долю секунды я думал, что это может повернуть ход моей жизни, может меня спасти. Я пойду с Давидом в клуб, мы станем добрыми приятелями, близкими друзьями, он мне поможет встретить какую-нибудь женщину, вся моя жизнь изменится одним плавным поворотом.

Но моя истинная натура победила, и я покачал головой, улыбаясь с сожалением.

– Хотел бы, но не могу. У меня есть планы.

– Какие планы?

Я покачал головой.

– Не могу.

Он посмотрел на меня и медленно кивнул.

– Понимаю.

* * *

После этого мы с Дэвидом уже не были настолько близки друг другу. Не знаю, его это вина или моя, но существовавшая между нами связь вроде бы сломалась, близость испарилась. Конечно, это не было так, как с Дереком. То есть мы с Дэвидом по-прежнему разговаривали. Дружелюбно. Но друзьями мы не были. Как будто мы подошли к порогу дружбы и отступили назад, решив, что лучше остаться просто знакомыми.

Вернулась ежедневная рутина. Она никуда и не уходила, но с тех пор, как в моем офисе появился Давид, мне удавалось не обращать на нее внимания – в определенной степени. Теперь, когда я отступил на периферию жизни Дэвида, а он – на периферию моей, отупляющая скука моих рабочих дней снова заняла авансцену.

Я был неинтересным человеком с неинтересной работой и неинтересной жизнью.

И квартира моя, как я заметил, тоже была безликой и неинтересной. Почти вся мебель была новой, но типовой: не уродливая, не прекрасная, но где-то посередине. В каком-то смысле уродство было бы предпочтительнее. По крайней мере наложило бы на мой дом отпечаток чего-то живого. А так – фотография моей гостиной могла спокойно быть включена в мебельный каталог. Она была такой же стерильной и безликой, как выставка мебели.

А спальня вообще была как из любого мотеля.

Очевидно, если у этого дома и был характер, он был обязан им Джейн. И с ней он и исчез.

Вот оно, решил я. Я переменюсь. Я стану другим, стану оригинальным, стану своеобразным. Пусть писают кипятком старые девы из гражданской службы, никогда я снова не вернусь в колею незаметности. Я буду жить шумно, одеваться броско, поставлю себя. Если быть Незаметным – моя природа, я пойду против нее, я заставлю себя замечать.

В уик-энд я пошел по мебельным магазинам, купил диван, кровать, столики и лампы – все вразнобой, из самых диких и не сочетающихся стилей, которые только мог найти. Я засунул их в багажник «бьюика», привязал к крыше, отвез домой и поставил там, где им уж никак не место: кровать – там, где ел, диван – в спальню. Это вам не ординарно, не средне и не банально. Попробуй такого не заметить. Я обошел всю квартиру, довольно разглядывая нелепый декор.

Я отправился к «Маршаллу» и закупил себе новый гардероб. Кричащие рубашки и офигительного покроя брюки.

Пошел в «Суперкат» и сделал себе прическу «ирокез».

Я это сделал. Я переменился. Я переделал себя. Это был новый я.

А на работе в понедельник никто ничего не заметил.

Я прошел через автостоянку в вестибюль, чувствуя себя по-дурацки выделяющимся – на выбритой голове посередине лакированный гребень «ирокеза», мешковатые ярко-красные штаны, ядовито-зеленая рубашка и флуоресцентный розовый галстук. Но никто не посмотрел на меня второй раз. Даже две секретарши с пятого этажа, стоящие около лифта, не прервали разговор, когда я мимо них прошел. Ни одна из них не посмотрела в мою сторону и вообще не обратила на меня внимания.

Даже Дэвид не заметил разницы. Он поздоровался, когда я вошел в офис, потом доел свою булочку и стал работать.

Я был Незаметным, что бы я ни делал.

Обескураженный и подавленный, я сел за свой стол, чувствуя себя последним дураком с этой прической и в этой одежде. Почему со мной такое происходит? Почему я Незаметный? Что во мне такого? Я потрогал свой «ирокез», будто хотел убедиться, что он настоящий, что я – настоящий, что есть у меня какая-то физическая субстанция. Моя рука натолкнулась на твердые лакированные волосы.

Так что же я такое?

Вот в чем был вопрос.

И на него-то у меня и не было ответа.

* * *

Неделя ползла медленно, секунды казались часами, часы – днями, а дни были неимоверно длинны. Всю вторую половину недели Давида не было, и меня настолько никто не замечал, что я готов был уже наброситься на одну из секретарш, только чтобы показать, что я здесь, что я существую.

По пути домой я старался превышать скорость, ехать отчаянно и опасно, но мысли мои были в другом месте, и другие водители на фривее меня просто не замечали.

У себя дома от ярких цветовых пятен гостиной мне стало еще хуже. Над розовым креслом-бабочкой криво висел огромный цветной календарь. Как-то я смог добиться, чтобы это все выглядело кричаще ординарным, навязчиво незаметным.

Я распустил галстук и сел на диван. Внутри у меня было пусто. Впереди маячили выходные: два дня свободы и непрерывного противостояния собственной анонимности. Я пытался придумать, что сделать, куда пойти, где молено будет отвлечься от этой ничтожности и темноты – от моего существования.

Родители. Можно заехать к родителям. Для них я не был Незаметным. Для мамы я не был лицом в толпе, которое тут же забывается, я не был никем для папы. Может быть, я не смогу говорить с ними о своем положении, но просто быть рядом с ними, с людьми, которые меня замечают и уделяют мне внимание, – это может помочь.

Я не пытался им звонить с Дня Благодарения, слегка обиженный тем, как они со мной обошлись и желая их за это наказать, но близилось Рождество, и я хотел спросить маму и папу, какие бы они хотели подарки в этом году.

Я подошел к телефону и набрал номер. Занято. Повесил трубку, набрал еще раз. Мы не были слишком близки – мои родители и я. Мы на многие вещи смотрели по-разному, даже не слишком любили присутствие друг друга. Но друг друга мы любили. Мы были семьей. А если ты не можешь в час нужды обратиться к своей семье, к кому же тогда?

Телефон был все время занят. Я бросил дозваниваться. У меня созрел план. Пусть это будет сюрпризом. Я прямо сейчас подъеду к их дому и позвоню в дверь к ужину.

Средний человек не совершает неожиданных поступков.

Я взял зубную щетку и смену белья и через десять минут уже был на фривее, направляясь в Сан-Диего.

Я подумал, не остановиться ли у «Сан-Хуан Капистрано», потом у «Оушн-сайд», потом у «Дель Map» и позвонить оттуда. Чуть остыв, я понял, что родителям может не понравиться мое появление у порога без предупреждения. Но я набрал инерцию и не хотел останавливаться, а потому не стал съезжать с хайвея, направляясь на юг.

Было около девяти, когда я остановился перед домом моих родителей. Нашимдомом. Он не слишком изменился со времен моего детства, и это было приятно. Я вылез из машины, прошел по короткой бетонной дорожке до крыльца. Хотя я был тут меньше года назад, казалось, прошла уже целая вечность, и я возвращался после долгого, очень долгого отсутствия. Я взошел на крыльцо и позвонил в звонок.

Дверь открыл незнакомый мужчина. Я от удивления чуть не подпрыгнул. Из-за спины незнакомца раздался еще один незнакомый голос – женский.

– Кто там, дорогой?

– Не знаю! – ответил ей мужчина. Он был небрит, излишне тучен, одет в джинсы со сползшим с пуза ремнем и натянутую пузом футболку. – Да?

Это уже мне.

Я прокашлялся. В животе было странное чувство.

– Мои родители здесь?

– Чего? – нахмурился человек.

– Я приехал в гости к своим родителям. Они здесь живут. Я Боб Джонс.

У мужчины сделалось озадаченное лицо.

– В толк не возьму, о чем вы говорите. Здесь живу я.

– Это дом моих родителей!

– Вы адрес, наверное, перепутали.

– Тез! – позвала женщина.

– Минуту! – крикнул ей мужчина.

– Я точно знаю адрес. Это дом моих родителей. Я здесь родился. Они здесь живут уже тридцать лет!

– Теперь я здесь живу. Как, вы сказали, зовут ваших родителей?

– Мартин и Элла Джонс.

– Никогда не слышал.

– Они – владельцы этого дома!

– Я его снимаю у мистера Санчеса. Владелец – он. Наверное, вам надо обратиться к нему.

Сердце в моей груди колотилось. Меня заливал пот, хотя воздух был прохладен. Я пытался сохранить спокойствие, пытался себя уговорить, что у всего этого есть рациональное объяснение, что это все какое-то простое недоразумение, но я знал, что это не так. Я проглотил слюну, стараясь не проявить своего страха.

– Вы не могли бы дать мне адрес и телефон мистера Санчеса?

Человек кивнул:

– Конечно. – Он начал было поворачиваться, но остановился. – Вообще-то я не знаю. Мистер Санчес может быть недоволен, если я дам его личный телефон...

– Дайте рабочий. Есть он у вас?

– Да, конечно. Подождите секунду. Он исчез в глубине дома – нашего дома -в поисках бумаги и ручки, и тут до меня додало, что от рабочего телефона толку будет мало. Сейчас вечер пятницы. Если я не собираюсь ждать до понедельника, то я пролетел. Повинуясь импульсу, я посмотрел на соседний деревянный дом. На дверной табличке было написано КРОУФОРД. Кроуфорд! Мне следовало подумать об этом раньше. Если мистер и миссис Кроуфорд все еще живут по соседству, они должны знать, что случилось. Они должны знать, почему здесь нет моих родителей, почему в нашем доме живет этот незнакомец со своей женой.

Не ожидая, пока он вернется, я спрыгнул с крыльца и побежал к Кроуфордам через газон.

– Эй! – удивился незнакомец у меня за спиной. Что-то крикнула его жена.

Я перешагнул через низкую изгородь, отделявшую наш дом от Кроуфордов, взошел на их крыльцо позвонил. Слава Богу, дверь открыла миссис Кроуфорд. Я боялся, что она может испугаться моего «ирокеза», и постарался принять как можно менее угрожающий вид, но она открыла дверь настежь без всякого страха.

– Да?

– Миссис Кроуфорд! Как хорошо, что вы еще здесь живете! Где мои родители? Я позвонил в дверь, а в нашем доме живет незнакомый человек, который говорит, что никогда о нас не слышал!

Вот теперь в ее глазах уже был страх. Она чуть отодвинулась вглубь от двери, готовая ее захлопнуть при малейшем моем подозрительном движении.

– Кто вы?

Голос ее был старше, чем я помнил, и слабее.

– Я Боб!

– Боб?

– Боб Джонс! Вы меня не помните? – Я видел, что она не помнит. – Я же сын Мартина и Эллы!

– У Мартина и Эллы не было сына.

– Вы же меня в детстве нянчили!

Она начала закрывать дверь.

– Извините...

Я был в такой досаде, что готов был на нее заорать, но заставил себя говорить ровным голосом.

– Вы мне только скажите, где мои родители. Мартин и Элла Джонс. Где они?

Она посмотрела на меня, прищурилась, будто почти узнавая, потом покачала головой, явно оставив попытки вспомнить.

– Где они?

– Джонсы погибли полгода назад в автомобильной катастрофе. Пьяный водитель.

Мои родители погибли.

Она закрыла дверь, а я стоял столбом, не двигаясь, ни на что не реагируя. Щелкнул замок, послышался звук задвигаемого засова. Боковым зрением я видел зашевелившиеся занавески в окне, а за ними лицо миссис Кроуфорд, которая подсматривала в щель между ними. Смутно я слышал, как зовет меня человек, который живет в доме моих родителей – Тез, кажется. Он что-то говорил.

Я хотел заплакать, но не мог. Слишком недолго я думал об их жизни, чтобы сейчас я мог отреагировать на их смерть. У меня не было времени подготовиться к чувству потери. Слишком резким был шок. Я хотел ощутить горе, но не мог. Просто оцепенение.

Медленно я обернулся и направился к тротуару.

Меня не пригласили на похороны моих собственных родителей.

Я хотел бы, чтобы мы были ближе с моими родителями, но всегда считал, что для этого нужно только время, что в конце концов так оно и выйдет, что возраст даст нам некую общую основу, что годы нас объединят. Не то чтобы я это активно планировал или пытался этого добиться – просто общее такое чувство у меня было, но эти смутные надежды постоянно чем-то перечеркивались. Я подумал, что надо было мне быть активнее. Надо было понимать, что всегда может случиться что-нибудь такое, и мне надо было отложить в сторону свое ребячество, мелочные обиды и не дать нашим несогласиям нас разделить. Надо было самому быть к ним ближе, пока была возможность.

Тез все еще меня звал, но я уже не слушал. Я сел в машину, включил зажигание. Отъезжая, я оглянулся на дом Кроуфордов. Миссис Кроуфорд со своим мужем уже открыто глядели в раздвинутые занавески.

Полгода назад. В июне, значит. Мы тогда с Джейн еще были вместе. Я только получил работу.

Почему меня никто не известил? Почему мне не позвонили? Неужели никто не нашел моего имени и адреса среди их бумаг?

Я не думал на самом деле, что мои родители меня не замечали, но, возвращаясь мыслями к детству, я удивился, обнаружив, что воспоминания мои слегка туманны. Я никак не мог вспомнить что-нибудь конкретное, что я делал с мамой, или куда ходил с отцом. Я вспоминал учителей, детей, собачек, кошек, игрушки – и события, с ними связанные, – но от родителей осталось только общее приятное впечатление, что они правильно меня растили. У меня было нормальное, счастливое детство – но те теплые и любовные воспоминания, которые должны бы у меня были быть, отсутствовали. В памяти о моих родителях не было ничего личного.

Может, поэтому и не было между нами той близости. Может быть, я для них был просто типовым ребенком, безличным представителем этой категории, которого они обязаны кормить, одевать и воспитывать.

Нет, этого не может быть. Я не был пустым местом для моих родителей. Они всегда покупали мне подарки на день рождения и на Рождество – вот, хотя бы это. Значит, они обо мне думали. Они всегда приглашали меня на Пасху, на День Благодарения. Я им не был безразличен.

И Джейн я тоже не был безразличен. И это не значило, что я не могу быть Незаметным.

Полгода.

Как раз тогда я только начинал замечать свое состояние, начал осознавать свою истинную природу. Может быть, это было взаимосвязано. Может, когда погибли мои родители, когда люди, которые меня знали и любили, ушли из жизни, все, что раньше во мне ждало своего часа, активизировалось. Может быть, пока они помнили о моем существовании, это мешало мне стать полностью Незаметным.

А с тех пор, как я потерял Джейн, процесс ускорился.

Я выехал на Харбор-Драйв, выпихивая эту мысль у себя из головы, заставляя себя об этом не думать.

А где имущество моих родителей? Продано с аукциона? Роздано на благотворительность? У них не было родственников, кроме меня, а я не получил ничего. Где наши альбомы открыток и фотографий?

Альбомы фотографий. Это сработало, как спусковой крючок.

Я заплакал.

Я вел машину к фривею, и вдруг я перестал видеть, потому что слезы залили мне глаза. Все расплывалось, колыхалось, и я съехал на обочину и вытер глаза и щеки. Я ощущал комок в горле, слышал, как рвутся изо рта всхлипы, и я заставил себя прекратить это, взять себя в руки. Не время для плаксивых сантиментов.

Я сделал глубокий вдох.

У меня не было никого. Ни девушки, ни родственников, ни друзей. Никого. У меня был только я сам – и моя работа. Горькая ирония: только эта работа и давала мне вообще какую-то идентичность.

Но это переменится. Я узнаю, кто я и что я. Хватит мне жить в незнании и темноте. Хватит упускать возможности – с этим кончено. Я научился на собственных ошибках. Я научился на своем прошлом, и будущее мое будет другим.

Я включил передачу и направился к фривею. Пока я доберусь до Бри, будет уже полночь.

Я остановился возле «Бергер Кинг» и купил банку кока-колы на долгую дорогу домой.


Глава 15

<p>Глава 15</p>

Понедельник.

На работу я опоздал на десять минут из-за пробки на фривее Коста-Меса, но по этому поводу не волновался. Все равно никто не заметит.

Все выходные я провел, обзванивая друзей моих родителей, спрашивая их, известно ли им, что случилось с личными вещами родителей. Никто из них не знал. Некоторые даже не стали со мной разговаривать.

Ни один из них меня не помнил.

Никто не знал или не захотел сказать, какая похоронная контора организовала похороны или на каком кладбище похоронили моих родителей, поэтому я пошел в библиотеку, отксерил телефонный справочник Сан-Диего и обзвонил все эти чертовы конторы. Конечно, это оказалась последняя из них. Я спросил сотрудника, знает ли он, что случилось с вещами моих родителей, и он ответил, что нет. Я спросил его, кто оплатил похороны, и он сказал, что это конфиденциальная информация. Он был предупредителен и сочувственно мне сообщил, что если бы я мог представить доказательства, что Мартин и Элла Джонс – мои родители, он был бы рад поделиться со мной этими сведениями, но не по телефону. «Доказательства?» – спросил я. – «Свидетельство о рождении», – пояснил он.

Мое свидетельство о рождении хранилось у моих родителей.

Он сообщил мне, где они похоронены, я сказал спасибо и повесил трубку.

Я понял, что моего прошлого больше нет. У меня нет корней, нет истории. Я существую только в настоящем.

Когда я вошел в офис, Давид над чем-то усердно работал и даже не поднял на меня глаз. Я прошел мимо, снял пальто и сел за свой стол. На нем лежала толстая стопка бумаг. На ней сверху на бланке «со стола Рона Стюарта» была нацарапана записка: «Прошу задокументировать эти процедуры к 10.12». Подпись: PC.

Десятое декабря. Сегодня.

Дата на записке была второго ноября.

Я уставился на записку, перечитывая ее снова. Этот сукин сын нарочно так сделал, чтобы мне нагадить. Я быстро пролистал пачку бумаг. Это были служебные записки от Бэнкса и его начальников, датированные несколькими месяцами ранее, с просьбой задокументировать какие-нибудь процедуры. Я ни одной из них раньше не видел. Я даже ни об одной из этих процедур не слышал.

Я взбесился, но был настолько во власти стереотипа, что взял ручку и стал смотреть бумаги с самой верхней. Мне даже на треть сегодня не выполнить этого задания, и после нескольких тяжелых минут я понял это окончательно. Все, надо отсюда убираться. Я бросил ручку, схватил пальто и направился к двери.

В тот момент мне действительно было все равно, уволен я или нет. Единственное, чего я хотел – уйти куда-нибудь подальше от этого офиса.

На улице утренний туман уже стал подниматься, солнце просвечивало сквозь облака, голубизна начинала вытеснять серое. Я припарковал машину на краю автостоянки «Отомейтед интерфейс», и пока я до нее добрался, я уже вспотел. Бросив пальто на пассажирское сиденье, я опустил окна и сдал назад, оставив дырку в бесконечном ряду сверкающих машин. Потом поехал на юг по Эмери. На первом светофоре я повернул направо, потом налево у следующего. Я не знал, куда еду – просто хотел затеряться в уютной одинаковости лабиринта улиц, но вышло так, что я ехал в общем и целом на запад.

И приехал на Сауз-Коаст-Плаза.

Я припарковал машину у «Зирса» и прошел к главному входу. После влажной жары снаружи прохлада кондиционеров была приятна.

Хотя и были предрождественские дни, людей было не так много, как должно бы. На стоянке было тесно, но внутри почему-то людно не было.

Из динамиков доносились рождественские гимны, витрины были уставлены фигурками эльфов, игрушечными санками и ватным снегом. Перед «Нордстромом» стояла большая рождественская елка, увешанная гирляндами и всеми возможными украшениями. Рождественские дни всегда были для меня самыми любимыми в году. Я всегда ждал их прихода, мне нравилось в них все – от настроения до праздничных фантазий Санта-Клауса, которые придавали светское лицо этому религиозному событию. Но в этом году у меня не было ощущения Рождества. Мне некому было покупать подарки, и сам я подарков тоже не ждал. В прошлом году мы с Джейн почти все свободное время ноября и декабря провели за покупкой подарков, планируя, как будем праздновать, радуясь друг другу и грядущему празднику. В этом году я был один и одинок, без планов и целей.

Я остановился рядом с елкой и стал смотреть на лица прохожих, но даже мое явное и неприкрытое глазение не привлекало внимания людей. Вообще-то женщины и дети в магазине должны были обратить на меня внимание. Владельцы должны были поглядывать на меня с подозрением. Даже на пике панковского движения такой попугайски разряженный тип с «ирокезом» был бы весьма необычным на Сауз-Коаст-Плаза, а этот пик давно миновал. Человек вроде меня не мог не привлечь к себе внимания.

Но я, конечно, не привлекал. Но не все меня не замечали. Возле скамеечки между книжной лавкой «Риццоли» и рестораном «Гарден бистро» стоял человек с острым взглядом, на несколько лет меня старше, и он смотрел внимательно, отмечая каждое мое движение. Поначалу я его не заметил, но краем глаза видел, как он там стоит неподвижно, и у меня стало возникать неприятное чувство, что за мной наблюдают, следят. Тогда я небрежно перевел взгляд налево, на этого человека, и встретил его взгляд. Он тут же отвел глаза, притворяясь, что читает меню «Гарден бистро». Теперь наступила моя очередь его рассматривать. Он был высоким и тощим, с короткими черными волосами, подчеркивавшими твёрдую и холодную суровость его лица. Он стоял чопорно, можно сказать, в царственной позе, но было в нем что-то неуловимо плебейское.

Я подумал, почему он на меня смотрит и как вообще меня заметил, и я направился к нему, собираясь задать этот вопрос, но тут он протолкнулся через небольшую кучку народа и стал подниматься на второй этаж, и я знал, что мне его уже не догнать. И я просто смотрел, как он спешит по лестнице.

Странно. Я этого человека никогда в жизни не видел. Зачем он на меня смотрел? И почему с таким виноватым и подозрительным видом смылся, когда я перехватил его взгляд? Может быть, его заинтересовала моя одежда и прическа – вполне логичное предположение. Почему же тогда меня больше никто не заметил?

Я смотрел на верхнюю ступеньку, где этот человек мелькнул в последний раз. Может быть, ничего и не было, а мне все это померещилось; просто гипертрофированная реакция на то, что кто-то в самом деле меня увидел.

Но мне было почему-то не по себе.

В торговых рядах я проторчал целый день. Идти мне было некуда, делать нечего, кататься вокруг мне не хотелось и уж точно не хотелось ехать домой. И я бродил из магазина в магазин, купил себе чего-то на ленч, почитал пару журналов у киоска, посмотрел компакт-диски в «Мьюзик плас».

К концу дня я уже собрался было уходить, посмотрев все, что я хотел посмотреть, когда случайно оглянулся.

И тот же человек с острым взглядом глядел на меня в просвет между стойками.

Это не было простое совпадение.

Наши глаза встретились, и я ощутил, как по спине у меня пробежал холодок. Человек отвернулся и быстро пошел по проходу к выходу из магазина. Я за ним, но пока я добрался до выхода, он уже растворился в толпе, в потоке покупателей, дефилирующих с покупками мимо лавок.

Я хотел его остановить, но что я мог сделать? Побежать за ним? Позвать?

Минуту я стоял неподвижно, глядя, как он отчаянно от меня убегает, и вспоминая, как мне стало страшно от взгляда в его жесткие, холодные глаза.

Но с чего бы мне его бояться, когда он явно сам боится меня?

Но если он так меня боится, зачем он за мной крался?

Крался.

Почему я выбрал именно это слово?

Я пошел дальше. Что-то в этом человеке казалось мне подсознательно знакомым. Что-то почтя, но не совсем узнаваемое было в чертах его лица, чего я не заметил, пока не увидел его вблизи, и это меня беспокоило и тревожило весь путь до машины на стоянке и всю дорогу домой.


Глава 16

<p>Глава 16</p>

Я ожидал, что меня спросят, где я был, и я приготовил историю для оправдания своего отсутствия. Но она не понадобилась. Никто не спросил меня насчет внезапного выходного. Даже когда я сказал Дэвиду, что сегодня мне намного лучше, он посмотрел на меня удивленно:

– А ты что, болел?

– Меня же вчера не было.

– Надо же. А я и не заметил.

Стюарт, может, и не заметил, что меня вчера не было, но он заметил, что я не выдержал указанный им срок, и вызвал меня к себе на ковер вскоре после ленча.

– Джонс? – начал он, глядя на меня из-за своего стола. – Вы не выполнили очень важную работу, которую вам поручили, имея более чем достаточный срок.

Достаточный срок? Я посмотрел на него в упор. Мы оба знали, что он врет.

– Это будет отмечено в вашей аттестации по итогам первого полугодия вашей работы.

Я собрался с духом:

– Зачем вы это делаете?

Он посмотрел на меня невинным взглядом:

– Что делаю? Настаиваю на соблюдении правил отдела.

– Вы знаете, что я имею в виду.

– В самом деле?

Я поймал его взгляд.

– Вы против меня что-то имеете?

Он улыбнулся этой наглой улыбкой спортсмена-отличника.

– Да, – признал он. – Имею.

– Что?

– Вы мне не нравитесь, Джонс. С самого начала. Вы – воплощение всего, что я презираю.

– Но почему?

– А это важно?

– Для меня – важно.

– Значит, неважно. Займитесь делом, Джонс. Я очень недоволен вашей работой. И мистер Бэнкс – тоже. Недовольны все.

«Ну и хрен тебе на рыло», – хотел я сказать. Но лишь выразил это глазами, повернулся и ушел.

* * *

Я Незаметный, потому что средний. Это казалось самым логичным, самым разумным допущением. Созревший в конце двадцатого века, я был продуктом массмедийного культурного стандарта, мои мысли, вкусы и чувства сформировались и определились теми же влияниями, которым подвергались все люди моего поколения.

Но я в это не верил.

Во-первых, я не был полностью средним. Будь оно так, будь все так последовательно, мое существование было бы понятным и предсказуемым. А в этой теории были зияющие несовпадения. Пусть мои телевизионные вкусы точно соответствовали рейтингу по Нильсену, и в газете передачи шли в том же порядке, что я предпочитал, но зато мой выбор книг был куда как далек от общепринятого.

Но тут опять: хоть мои литературные вкусы отличаются от вкусов публики вообще, они, быть может, в точности средние по группе белых мужчин моего социоэкономического и образовательного уровня.

Насколько же специфична эта штука?

У статистика бы годы ушли на то, чтобы рассортировать эту информацию и найти закономерность.

Я доводил себя до психоза этими бесконечными рассуждениями, пытаясь выяснить, кто я и что я.

Я оглядел свою квартиру и причудливую обстановку, которую мое влияние смогло как-то сделать обыденной. У меня возникла идея, и я пошел в кухню и в ящике со старым хламом раскопал автомобильную карту Лос-Анджелеса. Развернув ее, я нашел Музей искусств графства Лос-Анджелес.

На улице перед моим домом стоял припаркованный автомобиль – «додж-дарт». Я было не обратил на него внимания, но когда он поехал за мной к улице... потом по Колледж-авеню, по хайвею Империал и на фривей, я стал слегка нервничать. Хотя понимал, что это скорее всего ничего не значит. Просто я фильмов насмотрелся. Или от одинокой жизни могла развиться мания преследования. Но я все равно видел, что эта машина от меня не отстает: меняет ряд, когда я меняю ряд, прибавляет скорость, когда я прибавляю, тормозит, когда я торможу. Ни у кого не было никаких причин за мной следить – это вообще смехотворная идея, – но все равно мне было не по себе и чуть страшновато.

В зеркале заднего вида я увидел, как черный четырехдверный пикап втиснулся между мной и «дартом», и я воспользовался этим, чтобы удрать, вдавив педаль газа в пол и резко свернув на ближайший выезд. Под развязкой я подождал, не дергаясь даже тогда, когда загорелся зеленый, но «дарт» больше не появлялся. Я его стряхнул.

Тогда я выехал обратно на фривей в сторону Лос-Анджелеса.

В музее было полно народу, и трудно было найти место, куда поставить машину. Пришлось мне выложить пять баксов на платной стоянке на боковой улочке. Я прошел через парк, уставленный раскрашенными скульптурами вымерших млекопитающих, и вошел в музей, где с меня сняли еще пять баксов за вход.

Внутри было прохладно, темно и тихо. Там были люди, но здание было такое огромное, что их казалось мало и рассыпаны они были широко; и даже самые развязные вели себя тихо в этой подавляющей атмосфере.

Я шел из зала в зал, от крыла к крылу, с этажа на этаж, мимо английской мебели и французского столового серебра, мимо индейских статуй, скользил взглядом по картинам на стенах, выискивая имена больших художников, знаменитостей. Наконец нашел. Ренуара. На картине были люди, обедающие в уличном кафе.

В этой галерее, может быть, и во всем крыле, не было других посетителей, только одинокий охранник в форме стоял у входа. Я отступил в центр зала. Это, я знал, класс. Это культура. Это Искусство с большой буквы.

И, глядя на картину, я постепенно холодел. Я хотел ощутить ее магию, ощутить благоговение и изумление, ощутить то трансцендентное, которое должно ощущаться при соприкосновении с шедеврами искусства, но ощущал лишь легкую приятность.

Я стал смотреть другие картины экспозиции. Передо мной были мировые сокровища, самые утонченные предметы, которые создал человек за всю историю планеты, и все, что я мог в себе вызвать, – наполовину искренний интерес. Мои чувства были заглушены, притуплены самой природой моего существа, тем фактом, что я был полностью и окончательно ординарен.

И экстраординарное не имело надо мной власти.

Это было то, что я предполагал, чего боялся, и пусть это лишь подтвердило мои ожидания, само подтверждение стукнуло, как объявление смертного приговора.

Я снова посмотрел на Ренуара, подошел ближе, стал его рассматривать, изучать, пытаясь заставить себя что-то почувствовать, хоть что-нибудь вообще, изо всех сил пытаясь понять, что люди в этом видят, но это вне меня.

Я повернулся уходить...

...И увидел человека, который смотрел на меня из дверного проема.

Высокий человек с пронзительными глазами, который был в торговых рядах.

Меня окатило волной холода и проняло этим холодом насквозь.

И тут же он исчез за стеной слева от двери. Я бросился к выходу, но там уже и следа его не было.

Только одинокая пара в официальных костюмах шла ко мне от дальнего конца крыла.

У меня возникло искушение спросить охранника, не видел ли он этого человека, но я тут же сообразил, что нет. Он смотрел в зал, в сторону от того места, где человек стоял, и видеть ничего не мог.

Вдруг музей показался мне темнее, холоднее и больше, чем был секунду назад, и, направляясь к выходу через пустые залы, я заметил, что сдерживаю дыхание.

Я боялся.

Я пошел быстрее, желая побежать, но не решаясь, и лишь снаружи, на солнечном свету, в окружении людей я смог дышать нормально.


Глава 17

<p>Глава 17</p>

В понедельник Дэвид ушел. Мне не было сказано, почему, а я не спросил, но стол его был пуст, металлические ящики за его спиной – тоже, и я уже знал, что он больше не работает в «Отомейтед интерфейс». Интересно, уволили его или он сам ушел. Наверное, уволили. Иначе он бы мне сказал.

Или нет.

Что говорят и что хотят сказать – это разные вещи.

Я заметил, что вспоминаю его слова о женщинах, которые он сказал, когда я ему сообщил, что не пытался найти Джейн. Эти слова не давали мне покоя с тех самых пор, толкаясь в подсознании, заставляя меня чувствовать не то чтобы вину, но... ответственность какую-то за то, что она не вернулась. Я минуту подумал, потом встал, закрыл дверь офиса и сел на стол Дэвида, сняв трубку. До сих пор я помнил на память номер того детского сада, и мои пальцы почти автоматически набрали эти семь цифр.

– Можно попросить Джейн? – спросил я у старой женщины, которая сняла трубку.

– Джейн Рейнольдс?

– Да.

– Она уволилась четыре месяца назад. Больше здесь не работает.

Это было как удар копытом под ложечку.

С момента расставания я не видел Джейн, не говорил с ней, никак не общался, но почему-то сама идея, что она поблизости, что она ведет все ту же жизнь, пусть даже меня в этой жизни нет, утешала, успокаивала. Пусть я не с ней, но просто знать, что она есть, было уже легче. И тут я внезапно обнаружил, что она выбросила всю свою прежнюю жизнь, как выбросила меня.

Где она теперь? Что делает?

Я представил себе, как она колесит по стране на заднем сиденье «харлея» какого-нибудь ангела ада.

Нет. Эту мысль я отмел. Джейн так не сделает. А если и да, то это не мое дело. Мы больше не вместе. И у меня нет права быть задетым ее теперешними поступками.

– Алло? – спросила старая женщина. – Вы слушаете?

Я повесил трубку.

* * *

В этот вечер я увидел его на улице у моего дома. Этого, с пронзительным взглядом. Он стоял в тени под деревом, его левый бок был слегка освещен уличным фонарем, стоящем в полуквартале отсюда. Я увидел его в окно, когда задергивал занавески, и перепугался до дрожи. Я пытался о нем не думать, чтобы не подыскивать для самого себя разумные объяснения, но видеть его на улице, ждущего в темноте и разглядывающего мои окна, наблюдающего за мной, – это меня напугало. Очень. Теперь стало совершенно ясно, что он за мной шпионит.

Крадется за мной.

Только я понятия не имел зачем.

Я рванулся к двери; распахнул ее и храбро выскочил на крыльцо, но его уже не было под деревом. И никого там не было.

Я закрыл дверь, покрывшись гусиной кожей. Мелькнула мысль, что это, может быть, вообще не человек. Может быть, он вроде того хич-хайкера, который преследовал женщину в одном эпизоде «Сумеречной зоны». Может быть, он – сама Смерть. Или ангел-хранитель. Или призрак человека, которого обидели много лет назад мои предки и который обречен преследовать меня повсюду.

Куча глупостей.

Глупостей? Если я смог принять мысль, что я – Незаметный, почему тогда не принять и ту мысль, что он – призрак или какое-то другое сверхъестественное явление?

В эту ночь мне трудно было уснуть.

И приснился мне человек с пронзительными глазами.

* * *

Я начал прогуливать, по целым дням не появляясь на работе. Пока я по пятницам заполнял свой табель, плевать всем было, на работе я или нет.

Домой мне никогда не хотелось, и я поначалу шатался по торговым улицам и площадям: Сауз-Коаст-Плаза в Коста-Меса, Мэйн-Плейс в Санта-Ане, Бри-Молл в Бри. Но вскоре мне это надоело, и я просто колесил по Ирвайну, кружа по улицам, как мотылек вокруг фонаря.

Я стал парковать машину и ходить пешком по районам магазинов Ирвайна, и мне было приятно единообразие магазинов, легко в этой гармонии однородности. Это сделалось ежедневной рутиной – ленч каждый день в одном и том же «Бюргер Кинге», одни и те же музыкальные, книжные и одежные магазины. Шли дни, и я начал узнавать улицы, лица людей, похожих на меня, одетых для работы, но явно не работающих и работы не ищущих. Однажды я увидел, как один из них крадет продукты в ночном магазинчике. Я стоял на той стороне улицы, ожидая зеленого светофора, у перехода, и видел, как высокий и хорошо одетый человек зашел в «Семь-одиннадцать», взял с витрины две коробки пива и вышел, явно не заплатив. Мы разошлись на тротуаре.

Мне стало интересно, оставил ли он отпечатки пальцев на чем-нибудь, кроме пива. Он же должен был коснуться двери, чтобы открыть. Если я войду в магазин и расскажу продавцу, сможет полиция снять эти отпечатки и поймать этого человека?

Я раскрыл правую ладонь и посмотрел на пальцы. Считается, что каждый человек в мире имеет уникальный пальцевой узор, присущий только ему. Но, глядя на бороздчатые спирали у себя на пальцах, я подумал, настолько ли это верно, как говорится. Было у меня подспудное ощущение, что пальцы мои не уникальны, что они на самом деле не мои. Раз во мне вообще ничего оригинального нет, ничего неповторимого, почему тут должно быть по-другому? Я раньше в журналах, в новостях, в кино видал отпечатки пальцев, и различия между ними всегда были очень слабыми и почти незаметными. Начнем с того, что если пальцевые узоры так ограничены по виду, насколько разумно считать, что никакие два узора не совпали за всю историю человечества? Должны были бы хоть два комплекта узоров за это время совпасть.

И уж конечно, мои – самого распространенного сорта.

Но это глупо. Если бы было так, то кто-нибудь уж это заметил. Полиция открыла бы наличие таких совпадений, и это автоматически лишило бы отпечатки пальцев статуса криминалистического инструмента и улики на суде.

Но, быть может, полиция и в самом деле обнаружила, что не все отпечатки пальцев уникальны. И держит это в секрете. В конце концов полиция заинтересована в сохранении статус-кво. Эта техника работает в подавляющем большинстве случаев, а если кое-кто становится жертвой совпадения... что ж, такова цена порядка в обществе.

У меня по коже побежали мурашки. Вся система уголовного правосудия показалась мне куда более страшной, чем секунду назад. Мысленным взором я видел людей, осужденных за преступления, посаженных в тюрьму, даже казненных, потому что их отпечатки пальцев совпали с отпечатками пальцев истинных убийц. Я видел компьютеры, выводящие списки людей с отпечатками точно такими, какие найдены на орудии убийства, и полицию, выбирающую козла отпущения с помощью считалки.

Вся западная цивилизация строится на допущении, что каждый отличается от других, что нет двух одинаковых людей. Это основа философских построений, нашего политического устройства, нашей религии.

Но это неправда. Неправда.

Я приказал себе прекратить об этом думать, не распространять свою ситуацию на весь остальной мир. Я велел себе просто наслаждаться выходным днем.

Я отвернулся от магазина и пошел побродить по музыкальным магазинам. В полдень я зашел на ленч в «Бюргер Кинг».


Глава 18

<p>Глава 18</p>

Настало Рождество. Новый год. Я провел их в одиночестве перед телевизором.


Глава 19

<p>Глава 19</p>

Работа накапливалась грудой, и я знал, что если мое отсутствие и пройдет незамеченным, то отсутствие выхода – нет. По крайней мере для Стюарта. И я решил всю неделю просидеть у себя в офисе и подогнать работу.

Примерно в середине недели я зашел в комнату отдыха взять банку кока-колы или шаста-колы – и у порога услышал голос Стюарта.

– Так он же гей, разве вы не знали?

– Так я и думала. Он ни разу ко мне клинья не подбивал.

Я вошел, и Стюарт ухмыльнулся мне навстречу. Билл, Пэм и все остальные отвернулись, и тут же их случайно собравшаяся группа виновато рассосалась.

Я понял, что они говорили обо мне.

У меня загорелось лицо. Мне бы следовало возмутиться нетерпимостью и гомофобией. Я должен был разразиться речью, бичующей их узколобые предрассудки. Но вместо этого я только смутился и растерялся, устыженный тем, что они посчитали меня гомосексуалистом, и я бахнул:

– Я не гей!

А Стюарт все так же ухмылялся.

– Вам не хватает Давида, правда?

На этот раз я уже сказал:

– Хрен тебе в задницу!

Он улыбнулся еще шире:

– Помечтай, помечтай.

Это было как ссора между старшеклассниками на школьном дворе. Я знал это – умом. Понимал это. Но я уже втянулся и снова ощутил себя тощим пацаном на игровой площадке, на которого навалился наглый хулиган.

Я сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться.

– Вы злоупотребляете служебным положением, – сказал я. – Я сообщу о вашем поведении мистеру Бэнксу.

– Ах, он наябедничает мистеру Бэнксу! – Стюарт изображал голос капризного ребенка. И тут же голос его стал твердым. – А я подам мистеру Бэнксу рапорт о вашем нарушении субординации, и вы отсюда вылетите кувырком.

– А мне насрать, – ответил я.

Программисты на нас не смотрели. Они и не уходили – хотели посмотреть, что будет дальше, – но углубились в изучение журналов на столах или внимательно рассматривали меню торговых автоматов.

Стюарт улыбнулся торжествующей, жесткой, жестокой улыбкой.

– Вас уже здесь нет, Джонс. А скоро и памяти не останется.

Я смотрел ему вслед, когда он выходил из комнаты отдыха и уходил по коридору. Там были еще люди, из других отделов, и я впервые заметил, что он кивает головой и здоровается, проходя мимо, но никто не отвечает ему, не поздоровается в ответ, никто никак не обозначает его присутствия.

Я вспомнил его голый безличный офис, и тут до меня дошло.

Он тоже был Незаметным!

Я видел, как он свернул за угол в свой офис. Это все объясняло. Единственная причина, по которой его замечали, – он был начальником. Только власть удерживала его от того, чтобы полностью слиться с фоном. Программисты и секретарши обращали на него внимание по необходимости, потому что это было частью их работы, потому что он был над ними в корпоративной иерархии. Бэнкс обращал на него внимание, потому что отвечал за весь сектор и должен был следить, кто что делает, в частности, начальники отделов.

Но больше никто его существования не замечал.

Может быть, поэтому Стюарт так меня и не выносил. Он видел во мне то, что больше всего ненавидел в самом себе. Скорее всего он даже не знал, что он – Незаметный. Он был прикрыт своей должностью и, наверное, не осознавал, что никто за пределами отдела его не замечает совсем.

Я понял, что мог бы его убить, и никто не заметит.

Тут же я попытался загнать эту мысль обратно, будто ее и не было. Но она была и сопротивлялась всем моим попыткам ее стереть, хоть я и пытался изо всех сил думать о чем-нибудь другом. Я не знаю, от кого я скрывал эту мысль. Может быть, от себя. Или от Бога – если Он (или Она) следит за моим разумом и судит мои случайные мысли с точки зрения морали. Но эта мысль случайной не была. И пока я пытался об этом не думать, но думал все больше и больше, я ощутил, что пусть эта идея меня ужасает и отвращает, есть в ней что-то притягательное.

Я могу убить Стюарта, и никто не заметит.

Я вспомнил человека, который украл пиво в «Семь-одиннадцать» и благополучно скрылся.

Я могу убить Стюарта, и никто не заметит.

Я не был убийцей. У меня не было оружия. Убийство – это было противно всему, чему меня учили и во что я верил.

Но идея убрать Стюарта определенно была заманчивой. Конечно, она никогда не будет претворена в жизнь. Это просто фантазия, греза...

Нет.

Я хотел его убить.

Я стал мыслить логически. Стюарт – на самом деле Незаметный? Или просто зануда, от которого стараются держаться подальше? Могу я быть уверен, что, если я его убью, мне это сойдет с рук?

Но не важно. Незаметный ли он. Незаметным был я.Люди могут заметить, что он мертв, но они не заметят, что убийца – я. Я могу убить его у него в офисе и уйти по коридору, спуститься на лифте и пройти по вестибюлю залитый кровью, и никто на меня не обратит внимания.

Программисты вышли из комнаты отдыха, и я остался один посередине, окруженный жужжащими холодильниками и торговыми автоматами. Все шло слишком быстро.Я был не такой. Я не был преступником. Я не убивал людей. Мне даже не полагалось хотеть убить человека.

Но я хотел.

И, стоя там, я знал, что это сделаю.


Глава 20

<p>Глава 20</p>

В день убийства я пришел на работу в клоунском костюме.

Не знаю, что на меня нашло, что я пустился на такую крайность. Может, я подсознательно хотел, чтобы меня обнаружили и остановили, не дали сделать того, что я задумал. Может, я хотел, чтобы кто-то заставил меня сделать то, что я должен был сделать, но не мог.

Ничего такого не случилось.

Приготовлений понадобилось меньше, чем я ожидал. Пока шли дни и во мне росла уверенность, что я убью Стюарта, у меня начал формироваться план. Сначала я думал, что мне надо узнать все входы и выходы из здания, все точки пожарной сигнализации, часы смены всех охранников внизу, но вскоре я понял, что все это лишние сложности. Я не собирался грабить Форт Нокс. И я был и без того практически не видим. Мне нужно было только войти, сделать дело и выйти.

Главной проблемой будет сам Стюарт. Для него я не был невидим, и он был в куда как лучшей форме, чем я. Морду мне набить он мог бы одной левой.

И если он знал, кто я такой – кто мы такие, – он мог бы убить меняи жить спокойно. Никто бы и не узнал. И никому и дела не было бы.

Значит, мне нужно было иметь на своей стороне элемент внезапности.

Я следил за ним несколько дней, изучая его маршруты, распорядок, надеясь по ним понять, где и как я могу нанести удар наиболее эффективно. Поскольку никто не замечал, куда я хожу и что делаю, я затаился в уголке возле секции программистов, откуда мне был виден офис Стюарта. Два дня я следил, когда он входит и выходит, и с удовольствием выяснил, что у него довольно регулярные привычки, а дневной распорядок очень жесткий. Оттуда я переместился в главный коридор, глядя, куда он выходит из своего офиса и что при этом делает.

Каждый день после ленча, примерно в четверть второго, он заходил в туалет и оставался там минут десять.

Теперь я знал, что там я его и убью.

Отличное это было место – туалет. Там он будет уязвим и не будет ждать нападения, а у меня будет преимущество внезапности. Если я застану его со спущенными штанами, это будет даже лучше, потому что тогда он не сможет ни пнуть меня ногой, ни убежать.

Таков был план.

Он был прост и конкретен, и я знал, что поэтому он и должен удаться.

Я наметил день: 30 января.

Четверг.

Тридцатого января я проснулся пораньше и напялил клоунский костюм. Это было решение последней минуты. Накануне вечером я остановился около ателье проката маскарадных костюмов. Для себя я притворился, что маскируюсь, но я знал, что это ерунда. В здании корпорации костюм клоуна – это не маскировка, а красный флаг. И заплатил я за прокат своей кредитной картой. Осталась запись. След на бумаге. Улика.

Наверное, я подсознательно хотел, чтобы меня поймали.

Не торопясь, я раскрасил лицо гримом из того же ателье, тщательно укрыв каждый дюйм лица белым тоном, тщательно прорисовав красный смеющийся рот, тщательно прилепив нос.

Из дому я вышел уже после восьми.

Рядом со мной на пассажирском сиденье лежал разделочный нож.

Было так, будто я был не я, будто я был в фильме и смотрел на себя со стороны. Я подъехал к «Отомейтед интерфейс», припарковался где-то далеко в Америке, прошел через ряды машин к зданию, прошел через вестибюль, поднялся на лифте и вошел к себе в офис. Всю дорогу я нес нож открыто, прямо перед собой, фактически объявляя, что я собираюсь сделать, но никто меня не остановил, никто даже не увидел.

Я сел за стол, положил перед собой нож и сидел неподвижно до часу дня.

В пять минут второго я встал, прошел по коридору до туалета и вошел в первую кабинку. Мне бы полагалось нервничать, но я не нервничал. Руки у меня не потели и не дрожали; я спокойно сел на унитаз. Еще можно отыграть назад. Еще ничего не случилось. Я мог спокойно уйти, и никто бы не знал. Никто бы не пострадал.

Но я хотел, чтобы пострадал Стюарт.

Я хотел его смерти.

Я заключил сам с собой договор. Если он войдет в мою кабинку, я его убиваю. Если он войдет в любую другую, я бросаю это дело и больше к нему не возвращаюсь.

Я покрепче сжал рукоять. Вот теперь я вспотел. Во рту у меня пересохло, я облизывал губы, но язык тоже был сухим.

Открылась дверь туалета.

Сердце мое застучало – не могу сказать, от страха или от возбуждения. Этот звук молотом гремел у меня в голове, и я подумал, не услышит ли Стюарт.

Шаги от двери к кабинам.

А если это вообще не Стюарт? Кто-нибудь другой, и он сейчас откроет мою дверь и увидит здесь меня – сумасшедшего клоуна с ножом? И что мне тогда делать?

Шаги остановились около моей двери.

Это был Стюарт.

На долю секунды на его лице выразилось удивление. Потом я пырнул его ножом. Нож вошел в тело с трудом. Он попал в ребро и застрял, и я вырвал его и ударил снова, на этот раз сильнее размахнувшись. Наверное, изумление у него прошло, потому что он завопил. Я заткнул ему рот левой рукой, но даже без воплей громкие и грубые звуки нашей борьбы отдавались эхом в пустом туалете. Он был прижат к перегородке кабины, и он лягался и выдирался, отчаянно пытаясь вырваться. Повсюду была кровь, она текла и хлестала, он был весь ею покрыт, и я тоже.

Удар ноги пришелся мне в колено и чуть меня не свалил. Кулак свистнул меня по уху. Я сразу понял, что допустил ошибку, но исправлять ее было поздно, и я продолжал тыкать ножом.

Это не было приятно, как я ожидал. Я не чувствовал удовлетворения, не чувствовал, что свершаю справедливость. Я ощущал себя тем, кем и был – хладнокровным убийцей. В планах и мечтах это была сцена расплаты из кино, и я приветствовал героя – меня, – который воздавал должное негодяю. Но все было не так. Это было грубо, грязно и противно: он отчаянно пытался спасти свою жизнь, а я уже не просто хотел убить его, а был захвачен ходом действия и не мог остановиться.

Он упал, ударился головой о порог металлической двери, и новый гейзер крови хлынул у него изо лба. Он умирал, но не сразу и не без борьбы, и мне тоже доставалось. Будь он быстрее или я медленнее, он бы выбил у меня нож или выкрутил бы мне руку, чтобы я его выпустил, и тут бы все и кончилось.

Он стукнул меня по яйцам, и я полетел назад, но упал на унитаз, наклонился вперед и ударил его ножом в лицо.

Его тело задергалось в дикой судороге и застыло.

Я выдернул нож у него из носа. За ним хлынула волна крови и что-то болезненно-серое залило мои ботинки.

«Как мне это объяснить в ателье проката?» – мелькнула дурацкая мысль.

Я встал, оторвал туалетной бумаги и вытер с ножа кровь. Потом перешагнул через тело Стюарта и закрыл за собой дверь. Из-под кабинки высовывалась его голова и одна рука, и пальцы касались края соседнего писсуара, но мне было все равно. Спрятать тело или даже замаскировать его не было никакой возможности.

Я ничего не чувствовал. Ни вины, ни страха, ни паники, ни радости. Ничего. Наверное, что-то вроде шока, но по ощущениям это не было похоже на шок. Я мыслил ясно, мозг функционировал нормально.

Все случилось не так, как я ожидал, но я решил придерживаться первоначального плана. Выйдя из туалета, я прошел по коридору к лифту. Через весь вестибюль я вышел наружу, но когда я начал оглядываться в поисках своей машины, я ее уже миновал. Я стоял на тротуаре и глядел на припаркованные на улице машины. Очевидно, шок был глубже, чем я думал.

И тут до меня дошло.

Я задрожал и выпустил нож. Слезы полностью лишили меня зрения. Я все еще чувствовал рукоять ножа, входящего в мышцы и ударяющего в кость, чувствовал, как моя левая рука затыкает кровоточащий и слюнявый рот, как пытается вырваться Стюарт. Смогу ли когда-нибудь стереть это из своей памяти?

Я шелпо тротуару медленно и неуверенно. Может быть, я бы чувствовал себя по-дурацки, если бы вспомнил, во что одет, но как раз сейчас о своем внешнем виде я думал меньше всего.

Я убил человека. Я отнял жизнь.

Пришла в голову мысль, что я ничего не знал о жизни Стюарта вне работы. Был он женат? Была у него семья? Не ждет ли где-то в домике с белой оградой маленький ребенок, пока папа придет домой к ужину? Вина и ужас навалились на меня, и-черная пустота внутри меня была куда глубже любой депрессии. Сила и воля, которые мной двигали, исчезли после убийства, сменившись усталым летаргическим отчаянием.

Что я наделал?

На улице за моей спиной зазвучали сирены.

Полиция!

– Боб!

Я обернулся на звук своего имени.

И увидел, как бежит ко мне через тротуар человек с пронзительными глазами.

Меня охватила волна панического страха, но я, хоть и хотел убежать, остался на месте. Я повернулся к нему.

Он замедлил шаг, подходя, и ухмыльнулся мне:

– Ты его убил?

Я пытался сохранить невинно-нейтральное лицо, пытался не выразить тревоги.

– Кого?

– Твоего босса.

– Не понимаю, о чем вы.

– Понимаешь, Боб. Ты отлично знаешь, о чем я говорю.

– Понятия не имею. Откуда вы знаете мое имя?

Он рассмеялся, но в его смехе не было ничего зловещего.

– Да брось ты. Ты знаешь, что я за тобой слежу, и знаешь почему.

– Нет, не знаю.

– Ты прошел обряд инициации. Ты принят.

Страх вернулся снова. Вдруг я пожалел, что бросил нож.

– Принят?

– Ты один из нас.

Я как будто вдруг увидел решение сложной математической задачи, которая меня неотвязно мучила.

– Ты – Незаметный! – сказал я. Он кивнул.

– Только я предпочитаю называть себя террористом. Террорист Ради Простого Человека.

Чувство у меня было странное, не похожее ни на что, ранее испытанное, и я не мог понять, хорошее оно или плохое.

– А... а ты не один?

Он снова рассмеялся.

– Конечно! Нас много.

Он подчеркнул слово «нас».

– Но...

– Мы хотим, чтобы ты к нам присоединился. – Он подошел вплотную. – Ты теперь свободен. Ты обрезал свои связи с их миром. Ты стал частью нашего мира. Ты никогда не был одним из них, но ты думал, что должен играть по их правилам. Теперь ты знаешь, что нет. Тебя никто не знает, тебя никто не вспомнит. Ты можешь делать что хочешь. – Его пронзительные глаза уперлись в мои. – Все мы сделали то, что сделал ты. Я убрал своего босса и его босса. Тогда я думал, что я один, но... в общем, я выяснил, что я не один. Я нашел других. Когда я увидел тебя впервые, на Сауз-Коаст-Плаза, я знал, что ты один из нас. Но я видел, что ты все еще ищешь. Ты еще не нашел себя. И я стал тебя ждать.

– Ты же меня далее не знаешь.

– Я тебя знаю. Я знаю, какую ты любишь еду, знаю твой вкус в одежде; я все о тебе знаю. А ты все знаешь обо мне.

– Кроме твоего имени.

– Филипп. – Он улыбнулся. – Теперь ты знаешь все.

Это была правда. Он был прав. И пока я стоял, смотрел на него и ощущал это странное чувство, я понял, что чувство это хорошее.

– Ты с нами? – спросил он.

Я оглянулся на улицу, на зеркальный фасад «Отомейтед интерфейс», и медленно кивнул.

– Я с вами.

Филипп ткнул кулаком в воздух.

– Есть! – И улыбка его стала шире. – Ты теперь победитель, а не жертва. И ты об этом не пожалеешь. – Он развел руки в стороны. – И мир, – хрипло крикнул он, – будет наш!


Часть вторая

Мы здесь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

<p>Часть вторая</p> <p>Мы здесь</p>
<p>Глава 1</p>

Я не ощущал вины. Странно. Если не считать первых минут, я не чувствовал своей вины за сделанное. Я хотел ощутить вину, я пытался. Даже анализировал, почему я ее не чувствую. Убийство – это плохо. Так меня учили с детства, и я в это верил. Ни один человек не имеет право отнимать жизнь у другого. Делать так – зло.

Так почему же мне не было плохо? Думаю, потому, что глубоко внутри, вопреки своему поверхностному предубеждению против убийства, я чувствовал, что Стюарт это заслужил. Почему я так думал, почему считал, что высокомерие к подчиненному заслуживает смертного приговора, – не могу объяснить. Это было инстинктивное чувство, нутряная реакция, и было тут дело в убедительных аргументах Филиппа или в моих собственных рационализациях, я вскоре стал думать, что ничего плохого я не сделал. Это могло быть противозаконным, но это было честно, это было справедливо.

Законно и незаконно.

А применимы ли эти категории ко мне?

Я думал, что нет. Я стал думать, что, быть может, как говорит Филипп, я послан на эту землю не напрасно, и моя анонимность – не проклятие, а благословение, что невидимость защищает меня от обыденной морали, которая правит жизнью всех прочих. Я средний, говорил Филипп, но это и делает меня особым, дает права и разрешения, далеко превосходящие те, которые даны людям, окружавшим меня всю мою жизнь.

Я родился, чтобы стать Террористом Ради Простого Человека.

Террорист Ради Простого Человека.

Это была манящая концепция, и явно тщательно продуманная Филиппом. Он представил меня моим собратьям-террористам в первый же день. Я все еще был оглушен, еще не совсем пришел в себя, но он отвел меня к моей машине и заставил вести по его указаниям к кофейной лавке «Денниз» в Орандже. Остальные террористы уже собрались, сдвинув два стола за рестораном, и на них не обращали внимания ни официантки, ни посетители. Мы подошли к ним. Их было восемь, не считая Филиппа. Все мужчины. Четверо, как мы с Филиппом, были возраста между двадцатью и тридцатью. Из остальных троим было за тридцать, а один был старик никак не моложе шестидесяти пяти.

Я посмотрел на них и понял, что поразило меня в Филиппе, что в нем было знакомо. Он был похож на меня. Они все были похожи на меня. Не в том смысле, что у нас были одинаковые черты лица, носы одного размера или один цвет волос, но в выражении лиц, в осанке было то общее, то не определимое, что отмечало нас как людей одной породы. Все мы были белые – это я заметил сразу. Цветных меньшинств среди нас не было. Но сходство было глубже, оно не ограничивалось расовой принадлежностью.

Все мы были Незаметные. Филипп представил меня остальным:

– Это человек, о котором я вам говорил. – Он показал на меня. – Которого я пас. Сегодня он наконец убрал своего босса. Теперь он один из нас.

С нервозной неловкостью я посмотрел на свои руки. В морщинах костяшек засохла кровь, вокруг ногтей тоже. Я заметил, что я все еще в костюме клоуна.

Остальные встали, улыбаясь и возбужденно разговаривая, стали пожимать мне руки и поздравлять по одному, а Филипп их представлял. Бастер был старик, бывший дворник. Молодые ребята были Джон, Джеймс, Стив и Томми. Джон и Томми работали продавцами в типовых магазинах, пока их не подобрал Филипп. Джеймс был менеджером по рассылке в «Пеннисейвере». Стив работал регистратором в агентстве найма временной рабочей силы. Двое за тридцать были Билл и Дон, оба управленцы среднего звена – Билл в муниципалитете графства Орандж, Дон – в частной инвестиционной компании. Пит был строительным рабочим.

Вот это были мои товарищи.

– Садись, – сказал Филипп. – Он подтянул стул и посмотрел на меня. – Голодный? Есть хочешь?

Я кивнул, садясь рядом с ним. До меня дошло, что я в самом деле хочу есть. Я же не поел во время ленча, а это... возбуждение вызвало у меня волчий аппетит. Но ни одна официантка не посмотрела в нашу сторону с того момента, как мы вошли.

– Ты не волнуйся, – сказал Филипп, будто прочтя мои мысли. Он вышел на середину зала и встал перед пожилой толстой официанткой, которая направлялась в кухню. Она остановилась в последний момент, и на ее лице выразилось удивление, будто она только сейчас его увидела.

– Нас здесь обслужат? – громко спросил Филипп, показывая на наш стол, и глаза официантки проследили за его пальцем.

– Извините, – сказала она. – Я... вы готовы сделать заказ?

– Да.

Она прошла за Филиппом к нашему столу. Он заказал пирожок и чашку кофе, я – чизбургер с луком и большую кока-колу. Остальные уже ели, но попросили принести им еще попить.

Я оглядел своих собратьев-Незаметных. Все происходило так быстро... Мой мозг воспринимал информацию, но эмоции отставали на два-три такта. Я осознавал, что происходит, но не знал, как это воспринимать. Я смотрел на Джона и Томми – или на Томми и Джона, я не запомнил, кто из них кто, и пытался вспомнить, их ли я видел на улицах Ирвайна, когда прогуливал работу. Что-то было в них более знакомого, чем в других.

Так видел я их или нет?

Не один ли из них украл пиво в «Семь-одиннадцать»?

– О'кей, – улыбнулся Филипп. – Я знаю, что тебе все это внове, так что спрашивай, что хочешь спросить.

Я обводил взглядом лица. На них я не видел ни отстраненности, ни подозрительности, ни превосходства – только сочувственное понимание. Всем им было известно, через что я прошел и что сейчас чувствую. Они все через это прошли.

Я поймал себя на мысли, что ни один из них не похож на террориста. Наверное, Филипп среди них самый крутой, но даже он не выглядел достаточно злобным или фанатичным для настоящего террориста. Они вроде детей, подумал я. Притворяются. Играют роль.

Я вспомнил, что они, представляясь, называли свои прежние занятия, но никто не сказал, что они делают сейчас. Я прокашлялся.

– А где вы, э-э, работаете?

– Работаем? – засмеялся Бастер. – Мы не работаем. С этой фигней мы завязали.

– Нам нет нужды работать, – сказал Стив. – Мы – террористы.

– Террористы? В каком смысле? Что вы делаете? Живете где-то вместе, коммуной? Или собираетесь раз в неделю, или что?

Задавая этот вопрос, я смотрел на Стива, но он тут же перевел взгляд на Филиппа. Они все смотрели на Филиппа.

– Это не работа такая, – сказал Филипп. – Это не то, чем мы занимаемся. Это то, кто мы такие.

Остальные согласно кивнули, но никто не по желал ничего добавлять.

– Ты спросил, что мы делаем, – говорил Филипп, – где работаем. В этом-то и проблема. Большинство людей идентифицируют себя со своей работой. Без своей работы они просто пропадают. Это для них источник идентичности. Это определяет, кто они такие. Большинство из них ничего вообще не знает, кроме работы. Им нужна какая-то структура, которая дает смысл их жизни, ощущение наполненное(tm). Но насколько может наполнить жизнь работа секретаря? А когда твое время свободно, можешь делать что угодно! Ограничивает тебя только воображение. У большинства людей в жизни нет никакого смысла. Они не знают, почему находятся на своих местах, и им плевать. Но у нас есть шанс быть другими. Нам не надо постоянно себя занимать, убивать свое время, пока сами не умрем. Мы можем – жить!

Я вспомнил свои долгие выходные, утомительные отпуска. Я всегда был одним из тех, кто не может существовать вне структуры. Я оглядел лица моих товарищей по столу, Незаметных. Я знал, что и они когда-то были такими.

Но Филипп был прав. У нас есть шанс вырваться. Мы уже убивали. Каждый из нас за этим столом, тихий и симпатичный, такой на вид дружелюбный, кого-нибудь убил. Что же нам оставалось? Какие еще есть табу? Мы уже доказали, что не подчиняемся ограничениям общества. Я кивнул Филиппу. Он мне улыбнулся:

– Мы свободнее кого угодно, – сказал он. – Люди думают, будто то, что они делают – важно, будто они сами играют важную роль. Но мы-то лучше знаем. Есть продавщицы, которые выходят на работу сразу после родов, потому что убеждены: их работа очень важна и ценна, их вклад уникален, без них все рассыплется. А правда в том, что они – всего лишь винтики в машине. Уволься они или умри – на их место тут же встанет кто-то другой, и разницы под микроскопом не заметишь.

Вот почему мы благословенны. Нам показали, что мы – заменимы, никому не нужны. Мы освобождены для других дел, более великих.

– И что же мы делаем? – спросил я. – То есть что мы делаем в качестве террористов?

– Чего хотим, – ответил Бастер.

– Да, но чего мы хотим?

И снова все глаза повернулись к Филиппу.

Он выпрямился на стуле, явно наслаждаясь общим вниманием. Все это была его идея, его детище, и он им гордился. Он наклонился вперед, облокотившись на стол, и заговорил в скупой, но страстной манере лидера повстанцев, произносящего напутственную речь своим войскам. Он объяснил, что видит нас в роли мстителей. Мы узнали на себе угнетение со стороны известных, интеллектуальной и физической элиты. Мы узнали, каково это, когда тебя не видят, не замечают и видеть не хотят. И потому, говорил он, благодаря нашему опыту, благодаря испытанному нами унижению, поскольку мы видели общество с того конца плуга, куда лошадь запрягают, мы знаем, чтонужно сделать. А он знает, какэто сделать. Планирование и организация дадут нам внести в жизнь великие, великие перемены.

Все восторженно кивали, как истинные верующие – своему гуру, и у меня тоже внутри зашевелилась гордость. Но в то же время я спрашивал себя, действительно ли у всех у нас в сердцах такая утопическая цель.

Или просто мы хотим быть частью чего-то хотя бы раз в нашей жизни?

– Но мы и в самом деле террористы? – спросил я. – Мы устраиваем взрывы, похищения, и вообще... совершаем террористические акты?

Филипп с энтузиазмом кивнул.

– Мы начинаем с малого, прокладывая себе дорогу вверх. Мы не так уж давно вместе, но мы уже разгромили «Макдональдс», «Кей-Март», «Краун букс» и «Блокбастер-видео» – несколько из наиболее известных и узнаваемых фирменных марок. Изначально, как я уже указывал, наше намерение состояло в том, чтобы нанести удар нашим угнетателям, принести финансовый ущерб носителям известных имен, тем, кто поставил известных над неизвестными, но почти сразу мы поняли, что терроризм – это не более чем визитная карточка партизанской войны. Единственное его назначение – привлечь внимание к вопросу. Отдельные акты терроризма не могут вызвать постоянных, долговременных изменений, но могут осведомить о проблеме массы и привлечь к ней внимание широкой публики. Отвечая на твой вопрос, скажу: в нашем случае слово «террорист» – некоторое преувеличение. Мы ничего не взрывали, не похищали самолет, ничего такого. – Он усмехнулся и добавил: – Пока что.

– Пока что?

– Как я говорил, мы вырабатываем свой путь, проводя кампанию постепенной эскалации.

– И чего мы надеемся этим достичь?

Филипп с довольной улыбкой откинулся на спинку стула:

– Мы станем известными.

Официантка принесла еду и напитки, и я набросился на свой ленч, а разговор снова сполз от риторики, которая была выдана специально для меня, на более насущные дела или тривиальные личные вопросы.

В этом разговоре Филипп не участвовал. Он оставался вне его, над ним, и казалось, что он куда более знающий и мыслящий, чем все остальные.

Я доел пирог. Две официантки опустили шторы на западных окнах ресторана. Я посмотрел на стенные часы над кассой. Был четвертый час.

Оставалась еще одна вещь, которой я не знал, о которой не спросил, и о чем никто не вызвался ответить. Я положил вилку и сделал глубокий вдох:

– А кто мы такие? Мы такими родились? Или стали с годами? Что же мы собой представляем?

Я оглядел стол, но никто не хотел встретиться со мной взглядом. Всем почему-то было неловко.

– Мы – другие, – ответил Филипп.

– Но какие?

Молчание. Даже Филипп, впервые с той минуты, как окликнул меня на улице, был не так уверен в себе.

– Мы – Незаметные, – сказал Бастер.

– Это я знаю... – начал я. Осекся и посмотрел на него. – Где ты взял это слово – «Незаметные»? Кто его тебе сказал?

Он пожал плечами:

– Не знаю.

Филипп понял, к чему я веду.

– Да! – воскликнул он. – Мы все придумали это слово, разве нет? Каждый из нас нашел его сам.

– Я не знаю точно, что оно значит, – сказал я. – И значит ли что-нибудь. Но слишком это необычно, чтобы быть просто совпадением.

– Оно значит то, что мы в него вкладываем, – ответил Филипп. – Оно значит, что мы предназначены быть террористами.

– Перст судьбы! – провозгласил Томми или Джон.

Мне такой разговор был не по душе. Я не чувствовал себя избранным для чего бы то ни было, я не думал, что Бог собрал нас для какой-то специальной цели, и мысль, что есть какая-то ведущая нас сила, причина и воля, диктующая все наши действия, меня очень смущала.

Филипп посмотрел на часы.

– Становится поздно, – сказал он. – Нам пора бы двигаться.

Он вытащил из кармана двадцатку и бросил ее на стол.

– А этого хватит? – усомнился я.

Филипп улыбнулся:

– Неважно. Если не хватит, они все равно не заметят.

Мы расстались на автостоянке, договорившись встретиться на следующее утро в муниципальном суде Санта-Аны. Филипп сказал, что у него есть план, как сунуть гаечный ключ в механизм американского правосудия, и он хочет сделать небольшой эксперимент для проверки.

Он собирался ехать со Стивом, но вдруг повернулся ко мне.

– Ты с нами поедешь?

– Конечно, – сказал я.

Конечно.

Я убил человека сегодня утром, потом провел весь день с компанией людей, которых от Адама не знал и которые называли себя террористами, и я уже считаю себя одним из них, уже принимаю участие в их действиях, как будто это самая естественная в мире вещь.

– Заеду за тобой в полвосьмого, – сказал Филипп. – Где-нибудь перекусим.

– О'кей.

И я поехал домой.

* * *

На следующее утро они заявились в четверть восьмого. Все вместе, и ждали под моей дверью. Я только вылез из душа и одевался, поэтому открыл дверь в джинсах без рубашки. И обрадовался, когда их увидел. Почти всю ночь я провертелся без сна, пытаясь понять, почему я не проявил большей подозрительности, большего любопытства, большего... еще чего-нибудь. Почему я принял террористов на «ура» и пошел с ними в ногу; но, когда я увидел их снова, все эти вопросы и рассуждения стали несущественны. Я был одним из них, и таково было мое ощущение. За всю свою жизнь я никогда не был частью чего-то большего, и приятно было знать, что есть еще такие же точно люди, как я.

И я был рад их видеть до глупости, и я широко ухмыльнулся и пригласил их войти. Все восемь набились в мою пеструю гостиную.

– Ух ты! – сказал Джеймс, любуясь. – Классный интерьер.

Я оглядел свою квартиру его глазами, и впервые за все время с тех пор, как я ее обставил, она показалась классной и мне самому.

Я оделся и причесался, и мы поехали есть в «Макдональдс». На трех машинах. Мы с Джеймсом поехали в «дарте» Филиппа.

Было так, будто мы всегда друг друга знали. Со мной не обращались как с посторонним или новичком, и я себя таковым не чувствовал. Я сразу ассимилировался в группе, и с моими новыми друзьями мне было уютно; это было мое место в жизни.

Даже не с друзьями.

С братьями.

Суд начинался только в девять, но мы приехали раньше, в полдевятого, и Филипп вытащил из багажника большую брезентовую сумку. Мы спросили, что там, но он только улыбнулся и промолчал, и мы пошли за ним в здание и дальше по лестнице в зал суда, где разбирались нарушения правил движения. Там мы сели сзади на места, зарезервированные для подсудимых и публики.

– Что делать будем? – спросил Джеймс.

– Увидишь, – ответил ему Филипп.

Зал стал наполняться нарушителями правил и их семьями. Вышел клерк и прочел список фамилий. В зал вошел бейлиф, за ним судья, и бейлиф представил его как Достопочтенного Судью Селвея. Объявили первое дело, и вышли полисмен и перепуганный до потери пульса негр, сообщивший о себе, что он – водитель такси, и стали обождать подробности выполнения запрещенного поворота.

В обсуждении возникла пауза. И тут Филипп крикнул:

– Судья Селвей – поц!

Судья и остальные работники суда стали оглядывать сиденья. Народу было довольно много но люди расселись по всему залу, а в нашей секции были только мы и какая-то испанская пара.

– А дочка твоя дрочит колбасой! – надрывался Филипп. Ткнув меня в ребра, он подмигнул: – Давай. Скажи чего-нибудь!

– Нас арестуют за неуважение к суду! – шепнул я.

– Они нас не видят. Они забывают, что мы здесь, как только отведут глаза. – Он снова подтолкнул меня под ребра. – Давай, скажи.

Я набрал побольше воздуху:

– Отсоси!

Судья ударил молотком и объявил:

– Хватит!

Он что-то сказал бейлифу, и тот пошел вдоль перил перед нами.

– Гвоздюк! – громко заявил Бастер.

– Хреносос вонючий! – выкрикнул Томми. Судья снова грохнул молотком. Бейлиф смотрел на нас, сквозь нас, мимо нас. Испанская пара стала оглядываться вокруг – откуда шум.

– Гвоздюк! – снова завопил Бастер.

– Говноед! – крикнул я погромче. В моем голосе звучала злость, и в голосах остальных тоже. Я до тех пор не осознавал, что злюсь, но теперь понял. Я злился неимоверно. Злился на судьбу, на весь мир, на все, что сделало меня таким, и годы гнева и унижения вырывались из меня в крике.

– Я твоей сестре в рот нассал, и она еще попросила!

– Жирножопый пидор! – надсаживался Джеймс.

Филипп открыл свою сумку и вынул несколько упаковок яиц.

Я заржал от предвкушаемого удовольствия.

– Давайте быстро, – сказал он, пуская коробки по ряду.

Мы начали бросаться. У бейлифа яйцом сбило шляпу, и тут же еще одно разбилось об его лысину. Судья пригнулся от града обрушившихся на него и на стену яиц. Я пустил одно, стараясь угодить в него, и оно влепило ему точно в грудь; на черной мантии разлетелось желтое пятно. Объявив перерыв, судья спешно скрылся в своей камере.

Почти тут же у нас кончились яйца, и Филипп подобрал сумку и встал.

– О'кей, ребята, пошли.

– Мы же только начали! – обиженно возразил Стив.

– Мы не невидимы, – объяснил Филипп. – Мы только Незаметны. Если посидим здесь еще немного, они нас поймают. Так что давайте отвалим.

Он вышел из зала суда, а мы за ним.

– Гвоздюк! – еще раз крикнул Бастер напоследок.

Я слышал, как орет что-то бейлиф, а потом дверь за нами закрылась.

В крови гулял адреналин, дух воспарял, мы тесной толпой шли через холл, возбужденно переговариваясь, повторяя понравившиеся реплики, придумывая, что еще надо бы сказать, чего мы не сказали вовремя.

– Получилось, – с удивлением произнес Филипп. И повернулся ко мне. – А теперь представь себе, что мы бы так прервали большой процесс. Один из тех, что освещают журналисты. Подумай, какое это о нас объявление. Тогда мы точно в новости попадем.

– А что теперь? – спросил Стив, когда мы вышли из стеклянных дверей здания суда.

Филипп усмехнулся, обнял одной рукой за плечи Стива, другой – Джеймса.

– Не волнуйтесь, мальчики. Что-нибудь мы придумаем. Обязательно.

<p>Глава 2</p>

Мои братья.

Мы поладили сразу же. Хотя в компании было несколько террористов, которые мне нравились больше, но нравились мне они все. Честно сказать, я был так рад найти людей своей породы, других Незаметных, что был бы счастлив, если бы даже оказалось, что Филиппа и его последователей я терпеть не могу.

Но это было не так.

Я их любил.

И сильно.

У меня было такое чувство: что бы Филипп ни говорил, а до сих пор у них не было организации. Но с моим появлением что-то сложилось, что-то срослось. Я ничего особенного в группу не привнес, никаких идей или честолюбивых планов, но я оказался вроде катализатора, и из того, что было рыхлой компанией объединенных обстоятельствами людей, вдруг начала возникать спаянная общность.

Первую неделю Филипп почти все время проводил со мной, выясняя детали моей биографии, пытаясь меня просветить так, чтобы я видел вещи с его точки зрения. Казалось, для него важно, чтобы я поверил в его концепцию Терроризма Ради Простого Человека, и хотя я уже поверил и постоянно это ему говорил, ему надо было жевать это еще и еще, как будто он – миссионер, а я – заблудшая душа, которую он должен обратить.

Поначалу я боялся, что следы от убийства Стюарта могут как-то привести ко мне, что полиция сложит два и два и заметит, что с момента его убийства я на работе не появлялся. Когда в субботу Филипп заехал за мной утром и постучал в дверь, я наполовину ожидал, что это полицейские приехали меня допросить. Но Филипп мне объяснил, что никого из остальных террористов не поймали и даже не допрашивали, и что скорее всего мои коллеги полностью обо мне забыли и даже не упомянули при полиции.

Ни в «Орандж каунти реджистер», ни в «Лос-Анджелес таймс» об убийстве Стюарта не сообщили.

Неделю мы отдыхали и развлекались, пока Филипп разрабатывал дальнейшие террористические действия, и мне это показалось лучшей неделей моей жизни. В январе случился короткий период жары, и мы поехали на пляж. Раз нас никто не видит, объяснил Филипп, мы можем смотреть на что хотим и сколько душа пожелает. А там было изобилие женщин, доступных для нашего визуального наслаждения. Мы сравнивали их груди, оценивали фигуры и лица. Мы выбрали одну и следили за ней, пока она плавала, загорала, поправляла купальник, видели, как она тайком чесалась в паху, когда думала, что никто на нее не смотрит. Кто-нибудь из нас все время комментировал каждое ее движение. Бастер, набравшись храбрости, сбежал вниз и развязал завязки на бикини у всех одиноко сидящих на одеялах женщин.

Мы проникли в Диснейленд через ворота для выхода, пока охранники смотрели в другую сторону. Мы ходили по торговым рядам и выносили товар, подзадоривая друг друга на вынос самых больших и громоздких вещей, и бежали, сломя голову и заливаясь смехом, когда Бастера заметили за попыткой вынести огромную звуковую колонку. Мы ходили в кино по одному билету – один заходил и открывал выход, а мы все проскальзывали внутрь. Это было как вернуться в детство, стать таким ребенком, каким у меня никогда не хватало духу быть, и это было здорово.

И все это время мы разговаривали. Мы говорили о своих семьях, о своей жизни и работе, о том, что такое быть Незаметным, о том, что мы можем сделать в качестве Террористов Ради Простого Человека. Как выяснилось, женаты были только Бастер и Дон. У Бастера жена умерла, а у Дона сбежала. Только у Филиппа и Билла были когда-то подружки. Остальных женщины игнорировали так же, как и все общество в целом.

Я все еще не верил в эту чушь с Перстом Судьбы, но начинал думать, что да, может быть, в этом смысл, почему мы созданы такими, как есть. Может быть, какая-то высшая сила предназначила нас для специальной цели, но что это за цель – то ли устремиться к величию, то ли быть юмористической сноской современной культуры – было неясно.

Мы всегда встречались у меня. Я предлагал, что подъеду и заберу Филиппа от его дома, но он отказывался. И другие тоже. Не знаю, то ли они еще не до конца мне доверяли, и это была какая-то параноидальная мера безопасности, или просто так само собой вышло, но за первую неделю я ни разу не видел, где живут мои собратья-террористы. Кажется, им нравилась моя квартира, там им было удобно, и меня это радовало. Пару раз мы брали напрокат видеокассеты и смотрели их у меня в гостиной, а однажды все остались ночевать, повалившись на мой диван и на пол в спальне и в гостиной.

Приятно было быть частью чего-то. На вторую субботу Филипп предложил, чтобы мы начали следующую кампанию вандализма, чтобы привлечь внимание к своему положению. Это тоже было у меня дома, где мы ели ленч, принесенный из «Тако белл»; я покачивался на стуле, придерживаясь одной ногой.

– О'кей, – сказал я. – Давайте. Какой план? Филипп покачал головой:

– Не сейчас. Мы не на светский выход собрались, а на теракт. Мне нужно подготовиться.

– Куда мы собираемся ударить? С чего начать?

– Куда? По муниципалитету. Муниципалитету графства Орандж.

– А почему туда?

– Я там работал. У меня все еще есть ключ и пропуск. Так что легко будет проникнуть.

– Ты работал на муниципалитет Оранджа?

– Я был помощником одного из управляющих. Это меня удивило. Не то, чтобы я думал, кем мог работать Филипп до того, как стать Террористом Ради Простого Человека, но такого я бы не предположил. Я бы предположил что-нибудь более заметное или более опасное. Что-нибудь в кинобизнесе, может быть. Или в частном детективном агентстве. Хотя ничего удивительного. Для нас Филипп был лидером, но все равно он был Незаметным, безликой несущностью в глазах всего остального мира.

– А когда? – спросил Пит.

– Во вторник.

Я оглядел всю группу и кивнул.

– Вторник так вторник.

* * *

На встречу мы ехали по отдельности. Филипп не хотел, чтобы мы ехали вместе.

Когда я приехал, на стоянке уже были машины, и другие террористы уже крутились возле задней двери, где назначил нам встречу Филипп. Не было только самого Филиппа. Я поставил машину, вылез и подошел к остальным. Никто из нас ничего не говорил, и в воздухе висело напряженное ожидание.

Бастер привел с собой друга, тоже человека лет под семьдесят, одетого в форму служащих «Тексако» и с нашивкой «Джуниор»[1]на груди. Я не мог не улыбнуться этому несоответствию лица и имени. Старик улыбнулся в ответ, довольный, что его хоть так заметили, и я тут же пожалел, что над ним посмеялся.

– Мой друг Джуниор, – объяснил Бастер. – Он один из нас.

Очевидно, Джуниор не был еще представлен остальным, поскольку они все собрались и стали жать ему руку, говоря приветственные слова, и искусственное молчание, царившее минуту назад, разбилось. Я поступил так же. Странно было теперь изнутри выглядывать наружу. Только недавно я еще был на месте Джуниора, и смотреть с другой стороны было ново и непривычно.

Джуниор принял все. Очевидно, Бастер ему заранее рассказал о террористах – он не был ни смущен, ни удивлен, когда с нами встретился, и он улыбался, когда пожимал нам руки, а в глазах у него стояли слезы.

Вот тут и прибыл Филипп. В безупречном костюме дорогого фасона, с аккуратно подстриженными волосами, он был почти моделью современного лидера, и он прошел через автостоянку уверенным шагом человека, находящегося у власти.

При его приближении все смолкли. Когда Филипп уверенно перешагнул на тротуар, у меня по спине пробежал странный холодок возбуждения. Такой момент я еще никогда не переживал как участник – только как зритель. Чувство было, как в кино, когда музыка вдруг взбухает до невыносимой громкости, и герой начинает совершать героические поступки. Тут, наверное, впервые я ощутил, что мы – часть чего-то большого, немаловажного.

Террористы Ради Простого Человека. Теперь это перестало быть для меня просто понятием. Наконец я понял, что с таким трудом пытался мне объяснить Филипп.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, будто знал, о чем я думаю. Вынув из кармана электронный ключ и карту-пропуск, он сунул и то и другое в щель на стене рядом с дверью, и дверь щелкнула.

Он толкнул ее, и она распахнулась.

– Заходим, – сказал он.

Мы вошли в здание следом за ним. Он остановился, закрыл и запер за нами дверь, и мы по темному коридору прошли к лифту. Филипп нажал кнопку вызова, и металлические двери разъехались. Свет в кабине показался резким и слишком ярким после полумрака коридора.

– Второй этаж, – объявил Филипп, нажимая кнопку.

На втором этаже было еще темнее, чем на первом, но Филипп шагнул в сторону и повернул выключатель, и замерцавший неоновый свет озарил большую комнату, разделенную перегородками на отсеки.

– Сюда! – позвал он.

Он провел нас мимо барьера, сквозь лабиринт перегородок с рабочими станциями на столах к закрытой деревянной двери в дальней стене. Открыв дверь, он включил свет.

У меня возник мимолетный приступ дежа-вю. Это был конференц-зал, пустой, если не считать длинного стола с телевизором и видеомагнитофоном на металлической подставке у его конца. Он был почти близнецом того зала, где меня принимали в «Отомейтед интерфейс».

– В точности как конференц-зал любой фирмы, – сказал Дон.

– Как учебный класс в Отделении. – Томми.

– Как общий зал в муниципалитете графства. – Билл.

Филипп поднял руки:

– Я знаю. – Он помолчал, оглядел комнату и всех нас. – Мы – Незаметные. – Он оглядел стол. Взгляд его упал на Джуниора, и хотя он ничего не сказал, он улыбнулся, молча приглашая старика в наш союз. И продолжал говорить: – Мы одной крови. Наши жизни шли по параллельным путям.

И для этого есть причина. Не по случайному совпадению наши жизни повторяют друг друга, не по случайному совпадению мы встретились и решили держаться вместе. Это предопределено. Мы избраны для особой цели, и нам был дан этот талант.

Многие из вас сначала не поняли, что это дар. Вы считали, что это проклятие. Но вы видели уже, на что мы способны вместе. Вы видели, где мы можем побывать, что можем совершить. Вы видели, какие перед нами открываются возможности.

Он сделал паузу.

– Мы – не единственные в мире, кого в упор не видят. Есть и другие Незаметные, которых мы не знаем, быть может, не узнаем никогда, живущие полной отчаяния жизнью, и ради этих людей, как ради себя самих, должны мы бороться. Ибо у нас есть возможность, есть способности и есть обязательство объявить о правах меньшинства, о существовании которого даже не знает весь остальной мир. Сегодня мы здесь не только ради того, кто мы есть, но и ради того, чем мы избраны быть:

Террористы Ради Простого Человека.

И снова пробежал приятный холодок возбуждения по моей коже. Я чуть не выкрикнул что-то одобрительное, и я знал, что то же чувство овладело и остальными. Да, думал я. Да!

– А что это значит – Террористы Ради Простого Человека? Это значит, что наша обязанность – действовать от имени забытых и отторгнутых, незнаемых и неценимых. Мы дадим голос людям, лишенным голоса. Мы принесем признание людям, которых не признают. Нас игнорировали всю нашу жизнь, но больше нас игнорировать не удастся! Мы заставим мир проснуться и нас заметить, мы будем кричать всем, кто будет слушать: «Мы здесь! Мы здесь!»

– Да! – Стив вдвинул кулак в воздух. Я чуть не сделал того же. Филипп улыбнулся:

– Как нам этого достичь? Как притянуть внимание общества, которое совсем не хочет обращать внимание на нас? Насилием. Творческим, конструктивным насилием. Мы будем похищать людей и держать в заложниках, мы будем взрывать дома, мы будем делать все, что должны будем сделать, чтобы заставить Америку продрать глаза и нас заметить. Разминка кончилась, ребятки. Мы играем в высшей лиге. И пора за работу.

Филипп достал из-под дорогого пиджака молоток. Спокойно и хладнокровно он повернулся и разбил экран телевизора. С громким хлопком стекло брызнуло наружу дождем искр.

Тем же молотком он разбил видеомагнитофон. – Это попадет в «Орандж-сити ньюс». В короткой заметке буркнут, что неизвестное лицо или лица вломились в Сити-холл и разбили видеоаудиальную аппаратуру. Вот так. – Он сбросил телевизор на пол. – Все наши прежние попытки были любительскими и случайными. Мы не привлекли к себе внимания, которого заслуживаем, потому что неверно выбирали цели и недостаточно о себе заявили. – Он снова полез в карман пиджака. – На этот раз я заготовил карточки. Профессионально сделанные визитные карточки с названием нашей организации. Мы их оставим на месте преступления, чтобы знали, кто мы такие.

Он пустил карточки по кругу, и мы все на них посмотрели. Там было красными буквами написано:

ЭТОТ УДАР НАНЕСЕН ВО ИМЯ НЕЗАМЕТНЫХ

ТЕРРОРИСТЫ РАДИ ПРОСТОГО ЧЕЛОВЕКА

– Да! – крикнул Стив. – Да!

– Теперь: чем больше будет ущерб, тем больше будет статья о нас, тем больше внимания на нас обратят. – Он обошел вокруг стола мимо нас. – Пошли.

Мы вышли вслед за ним в зал с рабочими станциями. Он наклонился и включил терминал на столе.

– Они обо мне забыли, – сказал он. – Даже и не подумали изменить мой пароль. Ошибка с их стороны.

Он вызвал начальный экран, ввел свою идентификацию и пароль, и на экране появился список записей по недвижимости. В одной колонке шли имена владельцев, в другой – оценка имущества.

Филипп нажал две клавиши.

Записи были удалены.

– Все, – сказал он. – Теперь нас будут описывать как опытных хакеров, уничтоживших сотни важных правительственных записей. Может, это попадет в «Реджистер». Или в местный выпуск «Таймс» в Орандже.

Он встал и стащил терминал на пол. Раздался грохот. Филипп ударил в экран ногой, потом рукой смел все со стола на пол.

– Можем творить что хотим, – крикнул он, – и им ни за что нас не поймать! – Он вспрыгнул на стол и воздел молоток в воздух. – Разнесем к чертям эту дурацкую контору!

Как крысы Уилларда, мы бросились выполнять его приказ. Я сам перескочил через перегородку и разбил там терминал. Я вытаскивал ящики для папок, выдергивая все, до чего дотягивались руки. Как это было прекрасно – это разрушение, воодушевление, которое мной владело, и мы забирали все шире, срывая накопившуюся агрессию на безымянных неодушевленных предметах в Сити-холле города Орандж.

Весь пол был усыпан мусором.

Через полчаса, потные и запыхавшиеся, отдуваясь и переводя дыхание, мы встретились у лифта.

Филипп посмотрел на разгром и широко ухмыльнулся:

– Это они заметят. Об этом сообщат. Это будут расследовать. Начало мы положили хорошее.

Он нажал кнопку лифта, двери открылись, и мы вошли.

В последнюю секунду перед закрытием дверей Филипп бросил свой ключ и пропуск на ковер второго этажа.

– Теперь возврата нет.

<p>Глава 3</p>

Я был как подросток, который вдруг стал неимоверно богат, или как обычный человек, который стал диктатором. Я опьянялся возможностями, рвался использовать новообретенную мощь.

Я думаю, что такое чувство было у всех, но мы просто об этом не говорили. Слишком ново было это чувство, слишком сильно и чисто, и вряд ли кто-нибудь хотел разбавлять его силу обсуждением. Я лично был заведен и по-дурацки счастлив, почти бредил. Я ощущал себя непобедимым, я мог все. Как предсказывал Филипп, наш погром в Сити-холле Оранджа попал не только в городские газеты, но и в «Тайме», и в «Реджистер». Хотя наши отпечатки были повсюду – от задней двери и до разбитых компьютеров, хотя Филипп бросил там свой ключ и пропуск, хотя мы повсюду рассыпали свои визитные карточки, в каждой статье ясно говорилось, что у полиции нет ни подозреваемых, ни версий.

Нас снова игнорировали.

Я вообще-то должен был бы испытать угрызения совести. Я был воспитан в уважении к чужой собственности, и до сих пор даже не мыслил разрушать что-либо, мне не принадлежащее. Но Филипп был прав. Нарушение закона оправдано, если оно ведет к искоренению большего зла. Это знал Торо. Это знал Мартин Лютер Кинг. И Малькольм X. Гражданское неповиновение – американская традиция, а мы – всего лишь последние солдаты в долгой битве против лицемерия и несправедливости.

Я хотел разгромить еще что-нибудь.

Где угодно, все равно где.

Я просто хотел бить и ломать.

На следующий день мы встретились у меня. Все взахлеб обсуждали, что мы сделали, каждый пересказывал собственные подвиги. И не было никого, кто шумел бы больше Джуниора, нашего самого нового террориста. Он все время хихикал – смешком пацана, а не старика, и было ясно, что это было самое захватывающее событие за долгие годы его жизни.

Филипп стоял одиноко рядом с дверью в кухню, и я подошел к нему.

– Что будем делать дальше? – спросил я. Он пожал плечами:

– Кто знает? У тебя есть идеи?

Я покачал головой, удивленный не столько его ответом, сколько тоном. Остальные ликовали, наслаждались первым успехом и были готовы к следующему, но Филипп... скучал? Не могу сказать. Был разочарован? Иллюзии потерял? Все это вместе – и ничего из этого. Я посмотрел на него, и мне пришло в голову, что он может быть маниакально-депрессивным. Но и это не подходило. Такие больные либо в восторге, либо полностью подавлены. А он был слишком уравновешен.

Я подумал, нет ли у него угрызений совести.

Может быть, он чувствовал то, что полагалось чувствовать мне.

Я все еще хотел сделать налет еще куда-нибудь, нанести империи еще один удар, но подумал, что сейчас не время поднимать этот вопрос. На столе слева от меня лежала страничка «Реджистера» со зрелищными объявлениями, и я стал смотреть статью на первой странице. «Фэшион-Айленд» в Ньюпорт-Биче принимал свой ежегодный фестиваль джаз-концертов. Прошлой весной я был там с Джейн. Весь март и апрель каждый год там по четвергам на открытой сцене давались бесплатные концерты.

– Дай-ка я посмотрю, – сказал Филипп и взял у меня газету. Он начал читать у меня через плечо и, очевидно, что-то нашел для себя интересное. Просмотрев первую страницу, он широко улыбнулся, и в его глазах апатия сменилась оживлением.

– Ага, – сказал он.

Он вышел на середину комнаты и поднял газету.

– Завтра, – объявил он, – все идем на джазовый концерт!

* * *

Мы рассчитывали приехать пораньше, но, когда пробились через забитый фривей до «Фэшион-Айленда», было уже половина шестого. Концерт был назначен на шесть.

Там уже расставили скамьи и складные стулья, но они уже были заполнены, и люди скапливались по краям концертной площадки. Мы стояли перед витриной магазина мужской одежды, глядя на прохожих. Качественная толпа красивых людей, людей того типа, которых я никогда не любил. Женщины все тощие, как фотомодели, в коротких обтягивающих платьях и фирменных солнечных очках, мужчины молодые, атлетические, светловолосые, преуспевающие. В основном они говорили о делах.

Очевидно, Филипп чувствовал то же самое.

– Мерзопакостные ничтожества, – сказал он, глядя на толпу.

Конферансье представил оркестр – эклектическую группу длинноволосых парней и стриженых девок, вылезших на сцену. Началась музыка – что-то с латиноамериканским привкусом. Я посмотрел на Филиппа. Он явно что-то на этот вечер запланировал, но никто из нас пока не знал, что именно. Он выпрямился, двинулся вперед, и я ощутил прилив адреналина.

Он прошел мимо самодовольного вида бабы, одетой в теннисный костюм с эмблемой фирмы, – модную болтушку, которая не перестала трепаться с точно так же одетой соседкой, даже когда заиграла музыка. Филипп повернулся к ней.

– Вы не могли бы вести себя тише? – спросил он. – Я хотел бы услышать концерт.

И он тыльной стороной ладони дал ей пощечину.

Она слишком ошалела, чтобы среагировать. Когда она поняла, что случилось, Филипп уже отступил туда, где стояли мы все. Женщина смотрела на нас – сквозь нас, мимо нас, – выискивая взглядом, кто ее ударил. На лице ее был написан испуг, и правая щека горела огнем.

Они с подругой быстро удалились, направляясь к охранникам, стоящим возле скамей.

Филипп усмехнулся мне. За своей спиной я слышал хихиканье Билла и Джуниора.

– Так что нам делать? – спросил Джеймс.

– Делай, как я, – ответил Филипп. Он ввинтился в толпу поближе к складным стульям и остановился возле молодого турка в стильном галстуке, который обсуждал со своим приятелем какие-то акции.

Филипп схватил его за волосы и дернул. Как следует.

Турок завопил от боли и резко повернулся, стиснув кулаки.

Стив ударил его в брюхо.

Турок упал на колени, ловя ртом воздух и хватаясь руками за живот. Его приятель посмотрел на нас испуганными глазами и начал пятиться.

На него накинулись Билл и Джон.

У меня было странное чувство. На подъеме после нашей эскапады в Сити-холле я хотел сделать что-нибудь еще в этом роде, но такое бессмысленное насилие было мне крайне неприятно. Ведь не должно было бы – я уже убил человека, разгромил общественное здание. И начать с того, что этих яппи я на дух не выносил, – и все равно было у меня такое чувство, что мы поступаем плохо. Если бы эти действия были бы хоть как-то спровоцированы, я бы мог их оправдать, но сейчас мне было только жалко женщину, которой Филипп дал по морде, человека, на которого он напал. Слишком часто я сам бывал жертвой, чтобы не симпатизировать другим.

Турок начал подниматься, и Филипп снова сбил его с ног. Потом повернулся ко мне.

– Давай за Биллом и Джоном. Отметельте его дружка.

Я остался на месте.

– Давай!

Билл и Джон схватили второго. Кто-то бросился на помощь. Дело превращалось в общую свалку.

– Туда давай! – приказал Филипп.

Я не хотел «туда давать». Я не хотел... Какой-то хмырь в костюме от «Армани» влетел в меня на полном ходу. Он рвался к схватке, предвкушая хорошую драку. Конечно, меня он не видел и налетел на меня случайно, но даже и не думал извиняться. Вместо этого он рявкнул:

– С дороги, мудак! – и сунул мне в лицо сжатый кулак.

Этого мне и не хватало.

Толпа вдруг обрела для меня лицо. Этот человек в костюме от «Армани» тут же стал для меня символом всего, что было в этих людях плохого, всего, что я в них ненавидел. Они больше не были невинными жертвами немотивированных нападений Филиппа. Это были люди, которые получали, что заслужили – по справедливости.

И я сильно ткнул этого «Армани» в спину. Он споткнулся, выругался, повернулся резко, но Дон тут же двинул его в живот. Мужик сложился пополам, но выдержал и уже был готов дать сдачи, как Бастер ударил его сзади под колено. Он свалился.

– Отходим! – внезапно объявил Филипп. – Давайте назад!

Я проследил, куда он показал кивком головы. Драка все еще продолжалась, хотя дрались уже незнакомые люди. Два подбежавших охранника пытались их растащить.

Никто не заметил нашего отсутствия.

До меня дошло.

Филипп перехватил мой взгляд, ухмыльнулся и кивнул, увидев, что я понял.

– Мы рассыплемся и будем устраивать потасовки по всей толпе. Билл и Джон, вы давайте на ту сторону «Ниман Маркуса». Джеймс, Пит, Стив, устройте что-нибудь возле «Силвервуда». Бастер и Джуниор, вы мутите воду возле дальних скамеек. Томми и Дон! Вы туда, ближе к кассе. А мы с Бобом поработаем здесь.

План работал без сучка и задоринки. Мы выбирали одного, наваливались и начинали метелить. Тут же в драку влезали другие, она ширилась, а мы отваливали.

Вскоре в толпе образовалось несколько очагов кучи-малы, а в центре были невидимые мы.

Оркестр уже прекратил играть, и конферансье со сцены объявил, что если немедленно не восстановится порядок, концерт будет отменен.

А драка продолжалась, и все больше охранников подбегало откуда-то из резерва, пытаясь взять толпу под контроль.

Филипп смотрел на всю эту сцену, удовлетворенно кивая, потом бросил на землю горсть наших карточек, некоторые положил на сиденья.

– Неплохо вышло, – сказал он. – Теперь пошли. Нас тут нет.

На следующий день мы оказались на первой странице «Реджистера». Заголовок гласил:

РАЗБОРКИ БАНД НА БЕСПЛАТНОМ КОНЦЕРТЕ

Джуниор засмеялся:

– Разборки банд, надо же! В «Таймсе» о нашей выходке упоминания не было.

– Спонсором концерта был «Реджистер», – сказал Джон. – Вот в чем дело.

– Урок первый, – отозвался Филипп. – Избегать недостаточно популярных мероприятий.

Мы все расхохотались.

– Надо завести альбом, – предложил Джеймс. – И вырезать туда из газет все статьи о нас.

– Отличная идея, – кивнул Филипп. – Вот ты и займешься. – Он повернулся ко мне: – А у тебя самый лучший видеомагнитофон, так что тебе поручается записывать все местные новости, если там будут говорить о нас.

– О'кей, – согласился я.

Но он не отвел глаз:

– Кстати, ты знаешь, какой сегодня день?

Я покачал головой.

– У тебя месячный юбилей.

Он был прав. Как я мог забыть? Ровно месяц назад я убил Стюарта.

Светлое утреннее настроение немедленно испарилось. У меня вспотели руки и напряглась шея, когда я вспомнил сцену в кабинке туалета. Я снова услышал запах крови, почувствовал, как нож трудно входит в мышцы и упирается в кость.

В это время ровно месяц назад я сидел у себя за столом в костюме клоуна. И ждал.

Костюм клоуна все еще валялся у меня в шкафу.

– Давай туда сходим, – предложил Филипп. – Посмотрим, как там теперь.

– Нет! – воскликнул я с ужасом.

– А почему? Ты же не скажешь, что тебе это неинтересно?

– Ага, – подхватил Дон. – Давайте сходим. Классно будет.

– А что он сделал месяц назад? – спросил Джуниор.

– Убил своего босса, – объяснил Бастер.

У старика глаза полезли на лоб:

– Убил своего босса?

– Мы все это сделали, – сказал Бакстер. – Каждый из нас убил своего босса. Я думал, ты знаешь.

– Нет, я не знал. – Он минуту помолчал. – Я тоже убил босса. Но я боялся вам сказать.

Филипп не отводил от меня взгляда.

– По-моему, нам надо сходить в твою бывшую компанию. Давай навестим «Отомейтед интерфейс, Инкорпорейтед».

Даже от названия у меня пробежала по телу странная дрожь.

– Зачем? – спросил я. Руки у меня дрожали, и я пытался этого не показать. – Что это нам даст?

– Катарсис, который тебе нужен. Ты вряд ли сможешь это преодолеть, не взглянув в лицо проблеме.

– Это из-за вчерашнего вечера? Когда я не хотел бить людей без причины?

Он пожал плечами:

– Может, и так. В террористической организации слабакам не место.

У меня были на это тысячи ответов, которые я мог высказать, должен был высказать, но почему-то я отступил. Я отвел глаза, опустил их вниз и покачал головой.

– Не хочу я туда ехать.

– Мы поедем, – просто сказал он. – Хочешь ты того или нет. Поведу я.

Джеймс, сидя на диване, поднял глаза от газеты.

– Мы все едем?

– Нет, только мы с Бобом.

Я хотел возразить, хотел отказаться, но против своей воли кивнул.

– О'кей.

По дороге Филипп разговорился. Впервые с того момента, как он подошел ко мне на улице после убийства Стюарта, мы были одни, и он явно хотел мне объяснить важность того, что он называл «наша работа».

– Я понимаю, – сказал я.

– Действительно? – Он качнул головой. – Я никак не могу тебя понять. Джон, Дон, Билл, все прочие – с ними мне все ясно, я всегда знаю, что они думают. Но ты для меня загадка. Может быть, поэтому мне так важно, чтобы ты понял, почему мы делаем то, что делаем.

– Я понимаю.

– Но не одобряешь.

– Да нет, одобряю. Я просто... ну, не знаю.

– Знаешь.

– Иногда... иногда это все кажется мне неправильным.

– У тебя все еще те же старые ценности, старая система верований. Но ты это преодолеешь.

– Может быть.

Он бросил на меня косой взгляд.

– Но ты этого не хочешь?

– Не знаю.

– Но ты с нами? Ты один из нас?

– Навсегда. Что у меня еще есть?

Он кивнул:

– Что еще есть у любого из нас?

Остаток пути мы проехали в молчании. Странно было снова приехать в «Отомейтед интерфейс», и у меня ладони стали влажными, когда мы заезжали на стоянку. Я вытер их о штаны.

– По-моему, все-таки не надо.

– Ты думаешь, что они тебя увидят, немедленно сложат два и два и арестуют тебя за убийство твоего начальника? Да эти люди даже тебя не вспомнят. Они вряд ли могли бы описать тебя даже для спасения своей жизни.

– Некоторые могли бы.

– Не очень на это рассчитывай.

Все места на стоянке были заняты, и Филипп заехал на неудобную стоянку для посетителей возле входа и выключил мотор.

– Пошли.

– Я не...

– Если ты не посмотришь проблеме в лицо, ты ее не преодолеешь. Нельзя дать памяти о том, что случилось, сломать всю твою оставшуюся жизнь. Ты поступил правильно.

– Я это знаю.

– Тогда почему ты чувствуешь себя виноватым?

– Да нет, не в этом дело... я просто боюсь.

– Бояться нечего. – Он открыл дверь и вышел. Я неохотно последовал его примеру. – Вот такие конторы и сделали нас такими, какие мы есть. И по ним мы в первую очередь должны бить.

– Я всегда был Незаметным, – напомнил я ему. – Это не работа сделала меня таким.

– Но она это усугубила, – возразил он.

У меня не было сил спорить. Я не знаю, верил ли я ему, но не мог дать ему отпор.

– Этого гада ты должен был убрать. Ничего Другого тебе не оставалось. И поэтому ты теперь тот, кто есть. Поэтому ты теперь со мной. Поэтому ты теперь и террорист. Это часть плана.

Я улыбнулся:

– Перст Судьбы?

– Если тебе так хочется. – Он тоже улыбнулся. – Ладно, пошли.

Мы вышли на тротуар, вошли в вестибюль. Охранник был на посту. Как всегда, он меня в упор не видел. Я уже прошел было мимо него к лифту, как вдруг остановился и повернулся к Филиппу.

– Терпеть не могу этого типа.

– Тогда сделай что-нибудь.

Я протянул руку и надвинул охраннику фуражку на лоб, сказав:

– Мудак!

Тут он меня увидел.

Он подпрыгнул на стуле, потянулся через стол схватить меня за руку.

– Ты что себе думаешь, ты...

Я шагнул назад к Филиппу, и охранник застыл в недоумении.

Он меня уже не видел!

– Приятно вернуться назад, – сказал Филипп. – Как тебе кажется?

Я кивнул. Это было приятно. И я был рад, что Филипп меня заставил.

Мы прошли к лифту, и я рискнул оглянуться на охранника. У него на лице недоумение уже смешалось с испугом.

– Можем сделать все, что захотим, – сказал Филипп и многозначительно посмотрел на меня. – Буквально все.

Двери открылись, мы вошли, и я нажал кнопку четвертого этажа. Окрыленный успехом с охранником, ободренный поддержкой Филиппа, я подумывал убить Бэнкса. Еще до того, как я ушел, он меня долгое время уже не видел, но еще когда он мог видеть меня, он меня не любил. Он был союзником Стюарта. Он даже, помню, посмеялся над моей прической.

Я ему сделаю прическу.

Я с него скальп сниму.

Но я вспомнил Стюарта и как он умирал, как лягался и пытался меня ударить, пока я бил его ножом, как хлестала на меня кровь из его тела, и я понял, что больше не способен убивать.

Восторг прошел так же быстро, как появился. Зачем я здесь? Чего я хочу этим добиться? Филипп в машине говорил, что мы должны насыпать песочку в этот механизм, но я не видел, как бы я мог причинить серьезный ущерб. Слишком мало я для этого знал.

Мы вышли на четвертом этаже. Я направился к секции программистов. В бывшем офисе Стюарта свет не горел. Очевидно, его не заменили. Зато все остальное было точно как прежде. Я провел Филиппа мимо стола Стейси, потом Пэм и Эмери. Никто из программистов на нас даже не взглянул.

Атмосфера была гнетущей, густой и тяжелой, воздух был слишком горяч, и я сказал Филиппу, что хочу уйти, но он сначала попросил меня показать, где я убил Стюарта.

Я отвел его в туалет.

Странно было попасть туда снова. Конечно, тела уже не было, и кровь тоже смыли, но все равно это место казалось мне оскверненным, грязным. Я дрожащими руками открыл дверь первой кабинки. Филипп заставил меня пересказать все подробно, и при этом кивал, касаясь металлической стенки, на которую я отбросил Стюарта, наклонялся посмотреть на унитаз, куда я свалился. Когда я кончил свой рассказ, он сказал:

– Неплохо. Ты сделал все, что тебе полагалось.

Я с этим не был согласен, но кивнул.

Он деликатно вытолкнул меня из кабинки.

– Извини, на минуточку...

– А что?

– Мне надо поссать.

И он закрыл дверь.

Я услышал звук расстегиваемой молнии и журчание струи.

И это сработало.

Прийти сюда, все увидеть, все проиграть снова – ничто из этого не могло стереть тяжелого чувства. Но слышать, как Филипп отливает в той же кабинке, где я убил Стюарта – от этого все прошло. Каким-то причудливым образом это дало мне понять, что прошлое закончено и меня ждет будущее, и это хорошее будущее.

Будущее – это были мы.

Когда Филипп спустил воду и вышел, я встретил его улыбкой.

– Все о'кей? – спросил он.

– Все отлично, – ответил я.

– Давай посмотрим твой офис.

Я повел его по коридору. Мой офис, как и офис Стюарта, был пуст. Мне еще не нашли замену. Черт побери, они небось даже не заметили еще, что меня нет. Бумаги на моем столе лежали нетронутыми точно так, как месяц назад я их оставил.

Филипп оглядел клетушку офиса.

– Господи, ну и мрак!

– Ага, – согласился я.

– Ты ведь ненавидел эту работу?

Я кивнул.

Он посмотрел на меня и бросил мне коробку спичек.

– Так сделай что-нибудь.

Я понял, что он имеет в виду, и кровь в моих жилах побежала быстрее. «Да, – подумал я. – Так и надо».

Он вышел из офиса в коридор.

Это было то, что я должен был сделать сам.

Я минуту постоял, потом зажег спичку, коснулся пламенем края служебной записки, потом какого-то руководства. Пламя медленно переползало с бумаги на бумагу, расходясь по столу. Я вспомнил о карточках, своих визитных карточках, быстро открыл ящик, куда я их сунул, и вытащил всю коробку. Весь стол уже горел, и я вывернул карточки в огонь. Они занялись, скрутились, почернели – и все. Их больше не было.

Моя старая жизнь закончилась.

По-настоящему.

Я уже не мог вернуться.

Я вышел в коридор, кивнул Филиппу, и мы вдвоем медленно и спокойно пошли по коридору, оставили карточки террористов, а вокруг нас гудели сигналы пожарной тревоги и срабатывали огнетушители.

<p>Глава 4</p>

И снова я думал, кто я. Кто мы. У нас что гены и хромосомы не такие, как у других? Есть ли вообще у всего этого научное объяснение? Может, мы – потомки пришельцев или отдельная раса? Глупой казалась мысль, что мы не люди – хотя бы потому, что мы были такими типичными, стереотипными и средними во всем, но одно было ясно: что-то есть, отделяющее нас от всех окружающих. Может ли быть, что каждый из нас по случайному совпадению так отвечал общественным нормам, был так точно сформирован своей биографией и средой, что мы все попали на этот путь и теперь не замечаемы в культуре, обученной искать необычное и не обращать внимания на очевидное? Или мы действительно новая порода, и мы излучаем какой-то психический сигнал, принимаемый окружающими и делающий нас незаметными?

Ответов у меня не было – одни вопросы. Не уверен, что остальных это интересовало так же сильно, как меня. По-видимому, нет. Разве что Филиппа. Он был глубже нас всех, талантливее, честолюбивее, серьезнее, философичнее. Все остальные в чем-то были как дети, и мне казалось, что пока у них есть Филипп, заменяющий родителей, думающий и планирующий за них, они довольны. Филипп же утверждал, что раз мы – Незаметные, раз мы выпадаем в щели, мы не должны придерживаться условностей, стандартов или идей общества о том, как следует себя вести. Мы свободны быть самими собой, мы свободны быть личностями. Но другие террористы личностями не были. Просто вместо того, чтобы идентифицировать себя своей работой, они стали идентифицировать себя как террористы. Одну групповую идентичность они сменили на другую.

Только я не решался сказать этого Филиппу.

Пусть думает, что мы – те, кем он хочет нас видеть.

После визита в «Отомейтед интерфейс» мы с Филиппом стали ближе друг другу. У террористов не было официальной иерархии: Филипп был лидером, а мы все – последователями, но если бы она была, – я был бы вице-президентом или первым заместителем. Я был тем, к кому он обращался, если хотел услышать какое-то мнение, кроме своего, я был тем, чей совет ему был чаще всего нужен. Все прочие террористы, кроме Джуниора, были с Филиппом дольше меня, но как-то оказалось вполне приемлемым, что я был более равным среди равных. По этому поводу не было недовольства, и все шло так же гладко, как всегда.

В следующие недели мы навестили все бывшие места работы террористов.

И с удовольствием их разгромили.

Но, хотя мы и оставляли повсюду наши карты, никто нам эти действия не приписывал.

Хотя в нашем альбоме появились новые вырезки, в телевизионные новости мы пока что не попали. Но Филипп уверял, что это в конце концов случится, и я не сомневался, что он прав.

Я начал выходить на прогулки. После трудового дня, когда остальные террористы уходили или просто подбрасывали меня до дому, я все еще не чувствовал усталости. И чаще всего мне не хотелось сидеть дома одному. Неблагополучный район, где был мои дом, не был самым лучшим местом для прогулок в мире, и я должен был бы чувствовать себя неуютно, бродя в одиночку без защиты. Но я знал, что никто меня не замечает, не видит, и мне было вполне спокойно бродить по улицам Бри.

Прогулки меня успокаивали.

Однажды вечером я прошел пешком весь путь до дома родителей Джейн на другом конце города. Не знаю, чего я ждал – может быть, увидеть ее автомобиль на подъездной дорожке, увидеть, как она мелькнет в открытом окне. Но подъездная дорожка была пустой, окна темными.

Я стоял на другой стороне улицы, вспоминая, как я впервые заехал за Джейн, как мы потом провели время в припаркованном автомобиле за два дома от ее родителей, чтобы нас не было видно из окна. Одно время, пока мы не стали жить вместе, этот дом был почти что моим вторым домом. Я проводил здесь не меньше времени, чем у себя.

Теперь это был незнакомый дом.

Я стоял, ждал и смотрел, пытаясь собраться с духом, чтобы подойти к двери и постучать.

Вернулась ли она к своим родителям? Или живет где-то в другом месте? Даже если она в другом городе, в другом штате, ее родители должны знать, где она.

Но вроде бы ее родителей дома не было.

А если даже они дома, и я их спрошу, они мне ответят? Узнают меня? Увидят ли меня вообще?

Я стоял довольно долго. Стало прохладнее, руки начали ощущать холод. Надо было захватить пиджак.

Наконец я решил уходить. Родители Джейн еще не вернулись, и я не знал, вернутся ли вообще. Может быть, они уехали в отпуск. Или в гости к Джейн.

Я повернулся и пошел обратно той же дорогой. Улицы были пусты, на тротуарах – никого, но в домах занавески были подсвечены огнями телевизоров. Как это говорил Маркс? Религия – опиум народа? Неправда. Телевизор – вот опиум народа. Ни одна религия никогда не могла собрать такой большой и преданной аудитории, как этот ящик. Ни одному папе и не снилась такая кафедра, как у Джонни Карсона.

Я вспомнил, что ни разу не смотрел телевизор с тех пор, как стал террористом.

Значит ли это, что больше никто вообще телевизор не смотрит? Или это я перестал быть средним?

Столько есть такого, чего я не знаю и вряд ли узнаю когда-нибудь. Мелькнула мысль, что было бы лучше посвятить наше время поиску ответов на эти вопросы, чем пытаться привлечь к себе внимание. Но тут же я подумал, что привлечь внимание к нашему делу, дать людям знать о нашем существовании – это заинтересовать внимание и более сильных умов. Людей, которые смогут изменить нас, спасти нас от нашей судьбы.

Спасти нас.

Вот так я до сих пор думаю? Несмотря на уверения Филиппа, что мы – особые, избранные, что мы счастливее других, несмотря на алмазную твердость этой своей веры, я все это немедленно готов отдать за то, чтобы быть, как все, чтобы вписаться в этот мир?

Да.

Только после полуночи я добрался до своего дома. По пути я много думал, проигрывал в голове разные сценарии, строил планы. Раньше, чем успел передумать, пойти на попятный, я набрал номер родителей Джейн. Раздались гудки. Один. Другой. Третий.

Я повесил трубку после тридцатого звонка. Я разделся и лег. Впервые за долгое время я занялся онанизмом.

Потом я заснул, и мне снилась Джейн.

* * *

На следующий вечер после разгрома автомагазина, где работал Джуниор – мы разливали масло и тормозную жидкость на цементный пол, высаживали окна, крушили аппаратуру, лупили кувалдами по машинам, – Филипп решил, что можно взять выходной, слегка развеяться. Мы это заслужили. Джон предложил пойти в кино, и идея была одобрена единогласно.

На следующий день мы встретились у кинотеатра.

Там на шести экранах шли четыре фильма, и хотя обычно мы приходили к согласию почти обо всем, тут мы долго не могли решить, какой фильм выбрать. Томми, Джуниор, Бастер, Джеймс и Дон хотели посмотреть новую комедию. Остальные желали пойти на ужастик.

Я полагаю, что эти два фильма делили первое место в рейтинге недели.

Филипп купил билет, и пока контролер в дверях отрывал контроль, мы все безмолвно просочились мимо него. Ужастик уже начался, до комедии было еще десять минут, и мы разделились на две группы, и каждая прошла в свой зал.

Кино было ничего себе, но не шедевр, хотя Биллу оно понравилось неимоверно. Интересно, каков будет его рейтинг в «Энтертеймент тунайт».

Было у меня такое чувство, что каждый четвертый признает его «выше среднего или выдающимся».

Выйдя после кино, мы четверо стали ждать остальных. Билл сказал, что хочет есть, и мы посмотрели на расписание над кассой – узнать, когда кончится комедия. Выяснив, что у нас есть еще двадцать минут, мы, не торопясь, побрели в «Баскин-Роббинс». Мимо нас прошли две блондиночки, чирикая на жаргоне.

– Вот этой бы я сунул в рот свой рожок с мороженым, – сказал Стив.

– Которой? – спросил Джон.

– Любой из них. Обеим.

Мы засмеялись.

Филипп остановился.

– Изнасилование – власть! – сказал он.

Остальные тоже притормозили и переглянулись, не понимая, шутит он или всерьез.

– Изнасилование – оружие!

Он говорил серьезно. Я посмотрел на него с отвращением.

– Не гляди ты на меня святошей! Все дело в этом – сила и власть. Это то, чего нет у нас. Незаметных. Это то, что мы должны научиться брать.

– Ага, – подхватил Стив. – К тому же когда ты последний раз кого-нибудь имел?

– Великолепная идея! – саркастически сказал я. – Вот как мы заставим женщин нас замечать. Просто изнасилуем.

Филипп посмотрел на меня спокойным взглядом:

– Нам уже приходилось.

Это меня остановило. Я в шоке посмотрел на Филиппа, на Стива, на остальных. Я убивал, я нападал, я громил. Но это все было для меня вполне оправданным, вполне законным. А это... это неправильно. И то, что мои друзья, братья, товарищи-террористы на самом деле насиловали женщин, заставило меня посмотреть на них в ином свете. Впервые я понял, что не знаю этих людей. Впервые я оказался с ними не в фазе.

Наверное, Филипп почувствовал мое смятение. Может быть, оно отразилось у меня на лице. Он мягко улыбнулся и потрепал меня по плечу.

– Мы – террористы, – сказал он. – Ты это знаешь. А террористы это делают.

– Но мы же – Террористы Ради Простого Человека. Чем это поможет простому человеку? Чем это продвинет наше дело?

– Пусть эти сучки знают, кто мы, – ответил Стив.

– Это дает нам власть, – ответил Филипп.

– Не нужна нам такая власть!

– Нужна. – Филипп стиснул мое плечо. – Я думаю, пришло время твоей инициации.

Я вырвался.

– Нет!

– Да. – Филипп оглянулся. – Давай вот эту.

Он показал на молодую азиатку, вышедшую из галантерейного магазина с небольшой сумкой. Женщина была великолепна: высокая, как модель, со скульптурными чертами лица, темными миндалевидными глазами и красным напомаженным ртом, длинные черные волосы висели почти до талии. Тонкие блестящие брюки в обтяжку четко обрисовывали контур трусов.

Филипп увидел выражение моего лица.

– Давай, вали ее.

– Но...

– Если не будешь, мы это сделаем.

Остальные с энтузиазмом закивали.

– Средь бела дня!

– Тебя никто не увидит.

Я знал, что он прав. Меня так же не будут замечать за изнасилованием, как за любым другим занятием.

Женщина миновала нас и направлялась к переулку в середине квартала.

– Эту женщину сейчас изнасилуют, – сказал Филипп. – Ты или мы. Решать тебе.

На это я поддался, в своем самодовольстве веря, что быть изнасилованной мной – это лучше, чем Филиппом, Стивом или Джоном. Я же хороший, просто поступаю по-плохому. И будет не так ужасно, если это сделаю я, а не другие.

Джон хихикнул:

– Лезь на нее. И кинь ей палку за меня тоже.

Я сделал глубокий вдох и пошел к женщине. Она не видела меня, пока я не оказался совсем рядом, пока не схватил ее за плечо и поволок в переулок, закрыв рот другой рукой. Она уронила сумку, оттуда высыпались черные кружевные трусы и красная шелковая комбинация.

Ужасное было чувство. Наверное, в неисследованных глубинах моего подсознания агрессивного самца варилась мысль, что ей это может понравиться, что пусть это будет мучительно в смысле чувства, физически это может доставить ей удовольствие. Но она была в слезах, в ужасе и явно в гневе, и, прижимаясь к ней, я уже знал, что ей будет противно и это, и я сам.

Я остановился.

Этого я не мог.

Я ее выпустил, и она упала на асфальт, всхлипывая и судорожно ловя ртом воздух. Я чувствовал себя последним дерьмом, уголовником, которым я и был. Желудок свело судорогой, меня тошнило. Да что со мной такое? Как я вообще мог в это ввязаться? Как я мог оказаться настолько слаб морально, настолько жалок, чтобы не пытаться отстоять свои моральные убеждения?

Я был не тем человеком, кем себя считал.

Перед моим мысленным взором возник образ Джейн, которую какой-то незнакомец затаскивал в переулок и насиловал.

У этой женщины есть муж? Приятель? Дети? Родители есть?

– Ты упустил свой шанс, – сказал Филипп. Он бежал в переулок, расстегивая штаны.

Я бросился к нему, но голова моя кружилась, меня тошнило, и я привалился к стене.

– Не смей!

Он посмотрел мне в глаза:

– Ты знал правила игры.

Он схватился спереди за ее брюки, рванул и оторвал лоскут.

Остальные террористы смеялись. Женщина жалобно хныкала, отчаянно пытаясь не дать стянуть с себя брюки, защищая остатки своего поруганного достоинства, но Филипп встал на колени и грубо раздвинул ей ноги. Я услышал звук рвущейся материи. Она кричала, плакала, по ее покрасневшему лицу лились слезы, и была она маленькой перепуганной девочкой, и никем другим. И в глазах ее был ужас – голый, презренный ужас.

– Отпусти ее! – крикнул я.

– Нет.

– Я следующий! – крикнул Стив.

– Нет, я!

Я вышел из переулка, шатаясь. За спиной я слышал их смех и ее крики.

Я не мог с ними драться. Я ничего не мог сделать.

Я вышел и сел на узкий выступ под окном «Баскин-Роббинса». Стекло витрины холодило спину. Я заметил, что руки у меня трясутся. Я все еще слышал ее крики, хотя они были заглушены шумом города, людей, машин. Открылась дверь, и из нее вышел Билл с большим рожком шоколадного мороженого в руках.

– Сделал? – спросил он.

Я покачал головой. Он нахмурился:

– Нет?

– Не смог, – ответил я, борясь с тошнотой.

– А где все?

– Там.

– А! – Он лизнул мороженое и направился к переулку.

Я закрыл глаза, пытаясь слышать только шум машин. Филипп – зло? Все мы – зло? Я не знал. Всю мою жизнь меня учили, что зло банально. Такая теория возникла из-за нацистов и их институционализированного ужаса, и за всю мою жизнь я до тошноты слышал, что зло не бывает талантливым, зрелищным или величественным – только маленьким, обыденным, ординарным.

Мы были маленькие, обыденные, ординарные.

Были ли мы злом?

Филипп считал, что мы – добро, верил, что мы можем делать все, что захотим, и это будет правильно. Нет морального авторитета, перед которым мы в ответе, нет этической системы, которой мы обязаны придерживаться. Мы над всем. Мы сами решаем, что добро, а что зло.

И я решил, что это не добро.

Почему мы не все с этим согласились? Почему у нас разные убеждения? Почти во всем остальном мы думали и чувствовали заодно. Но в этот момент я был так же чужд моим собратьям Незаметным, как и нормальным людям.

Филипп говорил, что я вор еще цепляюсь за мораль и условности общества, которое оставил позади.

Может, он и был прав.

Через несколько минут они вышли из переулка. Я хотел зайти, посмотреть, что с женщиной, как она, но остался сидеть, прислонившись спиной к витрине «Баскин-Роббинса».

– А кино, наверное, уже кончилось, – сказал Филипп, поправляя ремень. – Давайте вернемся к кинотеатру.

Я кивнул, поднялся, и мы пошли обратно. Я по дороге заглянул в переулок, но ничего не увидел. Наверное, она убежала в другую сторону.

– Ты один из нас, – сказал Филипп. – Ты тоже в этом участвовал.

– Разве я что-нибудь сказал?

– Нет, но подумал. – Он посмотрел на меня. – Мне нужно, чтобы ты был с нами. Я не ответил.

– Ты убиваешь, но не насилуешь?

– Там было другое. Личная вражда.

– Все личное! Мы сражаемся не с отдельными людьми, а с системой. И должны нападать, когда и где можем.

– Я это понимаю не так, – сказал я.

Он остановился.

– Значит, ты против нас.

Я замотал головой:

– Я не против вас!

– Тогда ты с нами. Я не ответил.

– Ты с нами, – повторил он.

Я кивнул. Медленно. Да, наверное. У меня не было выбора.

– Да, – ответил я.

Он улыбнулся и обнял меня за плечи.

– Один за всех и все за одного! Как три мушкетера.

Я заставил себя улыбнуться, хотя улыбка вышла кривая и немощная. Чувство было такое, что я измазался в липкой грязи, и противна была его рука у меня на плечах, но я ничего не сказал.

Я был с ними. Был одним из них.

Что еще у меня было?

Кем еще мог я быть?

И мы пошли в сторону кинотеатра.

<p>Глава 5</p>

Мы жили в собственном мире – подпольном мире, занимающем то же пространство, что и обычный, только отстающем от него на пару тактов. Это напомнило мне эпизод из «Внешних границ», когда время остановилось и все в мире застыли, кроме мужчины и женщины, которые остались этим не затронуты и жили вне времени, между секундами.

Только те люди, с которыми мы сталкивались, не были застывшими во времени.

Они просто нас не замечали.

Странное это чувство – когда тебя не видят люди, с которыми ты соприкасаешься. Я уже привык к тому, что я – Незаметный, но это было другое. Будто я был по-настоящему невидимкой, призраком. До того я ощущал себя частью мира. Меня не замечали, но я существовал. Теперь же... я будто не существовал, или существовал на другом уровне. Будто обычная жизнь – это кино, а я – зритель: могу смотреть, но не участвовать.

И лишь тогда я чувствовал себя живым, когда был с другими террористами. Мы были оправданием существования друг друга. Мы были островком реальности в нереальном мире, и по мере того как во мне росло чувство отчуждения от мира людей, я все больше и больше времени проводил с террористами и все меньше и меньше – один. Приятно было, когда остальные были рядом как доказательство, что я не одинок. Шли дни, недели, мы все чаще ночевали друг у друга, не расставаясь на ночь, а держась вместе круглые сутки.

И не то, чтобы мы, все одиннадцать, сбились в кучку в холодном и враждебном мире. Нам было весело вместе. Были плюсики, небольшие преимущества жизни. Мы заходили в рестораны, заказывали что душа пожелает, сидели сколько хотели, и ни разу нам не пришлось платить. Мы заходили в магазины и брали любые вещи, которые нам были нужны. Мы бесплатно ходили в кино и на концерты.

Но во всем этом было что-то неспокойное; чего-то не хватало – по крайней мере мне. И несмотря на все наши попытки убедить себя в обратном, несмотря на все наши усилия уверить себя, что мы довольны, что мы счастливее кого угодно, я не думаю, что хоть кто-нибудь из нас искренне в это верил.

Конечно, мы никогда не скучали, никогда не томились бездельем. Мы были средними представителями нации, и Америка была создана для нас. Мы любили ходить по магазинам. Мы любили есть в ресторанах. В парках развлечений мы развлекались, приманки для туристов нас манили, популярная музыка была у нас популярна, впечатляющие фильмы впечатляли. Все это было рассчитано на наш уровень.

А когда нам надоедала законопослушная жизнь, мы могли всегда грабить, красть и громить. Мы всегда могли быть террористами. После изнасилования мы на пару недель затаились. О нем не сообщали в газетах или по телевизору – вряд ли о нём вообще знали; но не опасность поимки заставила Филиппа взять тайм-аут.

Он хотел вновь завоевать мое доверие. Глупо, но это было так. Ему было важно мое мнение. Почти все остальные от этого события пришли в восторг. Они листали «Плейбой» и «Пентхауз», «Хастлер» и «Кавалер», выбирая тип женщин, которые будут следующими, но Филипп ясно дал им понять, что больше сексуальных нападений не будет. По крайней мере пока. Тем временем он пытался меня убедить, что изнасилование – вполне законное оружие в нашем арсенале. Он, кажется, сознавал, что мое мнение о нем сильно упало, что у меня нет того уважения к нему, какое было раньше, и он очень старался восстановить себя в моих глазах.

Это не был, конечно, взрыв самолюбия. Такое личное отношение заставляло меня ощущать собственную важность. И должен заметить, что его доводы были убедительны. Я понимал его логику, и даже соглашался с ней – на теоретическом уровне. Но я твердо верил, что нельзя наказывать невиновных одиночек за зло, приносимое той группой, к которой они принадлежат, и, мне кажется, я сумел дать ему понять мою точку зрения. Я заставил его согласиться, что к изнасилованию азиатки политика имела лишь очень малое отношение, и он заявил, что теперь мы будем использовать изнасилования лишь тогда, когда оно будет полностью и конкретно отвечать какой-то нашей цели.

А если надо будет сбросить пар, будем ходить к проституткам или еще что-нибудь вроде этого.

Мы согласились, что это правильно.

* * *

В июле мы совершили наш первый крупный теракт и попали на телевидение.

Мы ночевали у Билла в его комфортабельном доме на три спальни в Фаунтейн-Вэлли, и утром проснулись от шума бензопилы. Шум был оглушительно громким и пугающе близким. Я выскочил из спального мешка и открыл дверь спальни.

В коридоре стоял Филипп, держа пахнущую горелым маслом бензопилу, и размахивал ею, как Человек С Кожаным Лицом. Увидев меня, он широко улыбнулся.

Из спальни вслед за мной выскочил Джеймс с перепуганными глазами. Остальные повыскакивали из гостиной и других спален.

Филипп опустил пилу и выключил ее. Улыбка его стала еще шире.

– Одеваться, ребятишки! Мы едем в город.

У его ног лежали молотки и отвертки, монтировка, топор и бейсбольная бита. У меня в ушах еще стоял визг пилы.

– Чего? – спросил я.

– Одевайтесь – и на выход, – повторил он. – У меня есть план.

Мы поехали в Лос-Анджелес тремя машинами, Филипп на своем «додже» вел колонну. Дело было в воскресенье, на дороге было свободно. Ночью было ветрено, и сейчас одновременно были видны и горы Сан-Габриэль, и Голливудские холмы. Горизонт Лос-Анджелеса выглядел, как в кино или в телевизоре на фоне бледно-голубого неба, и только легкая дымка скрывала детали домов.

Следуя за машиной Филиппа, мы съехали с фривея на Вермонт-Авеню, проехали через исписанные ребячьими бандами кварталы, мимо дышащих на ладан бакалейных лавок и обветшалых гостиниц сомнительной репутации. Потом мы свернули на Сансет и через Голливуд проехали в Беверли-Хиллз. Бензопила с инструментами лежали у меня в багажнике, и на каждой выбоине они грохали, на каждом повороте перекатывались. Бастер сидел рядом со мной на пассажирском сиденье, держа на коленях фотоаппарат «никои». Филипп велел ему принести фотокамеру.

– Как ты думаешь, что он задумал? – спросил Бастер.

Я пожал плечами:

– Кто может знать?

– А здорово, правда? Тебе нравится? – Старик хохотнул. – Сказал бы мне кто, что я в моем возрасте буду разъезжать с... с бандой, устраивая драки и поднимая шум, я бы ответил, что... что человеку надо прочистить у себя на чердаке.

Я засмеялся.

– Я такой сейчас молодой! Ты понимаешь? Правду сказать, я ощущал то же самое. Я был молод – по крайней мере, если сравнивать с Бастером, но быть террористом – это дело другое. Это возбуждало, радовало, наполняло восторгом. Хорошо мне было в это утро, просто танцевать хотелось, и я знал, что у других так же.

– Ага, – сказал я и кивнул. – Понимаю. Мы проехали коричневый плакат ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БЕВЕРЛИ-ХИЛЛЗ, миновали несколько магазинов импортных автомобилей. Филипп замигал сигналом правого поворота и высунул руку из окна, показывая через крышу на указатель на углу: РОДЕО-ДРАЙВ.

На эту улицу он повернул и припарковался. Я встал за ним и вышел. Конечно, о Родео-Драйв я слыхал, но никогда не был, и это было не совсем то, что я думал. Магазины выглядели обыкновенно, буднично, похожие на магазины в деловой части любого большого города, без того блеска и роскоши, которые ожидаешь от самого эксклюзивного торгового района в мире. Все это вместе било чуть более убого, чем внушала репутация этого места, и, несмотря на имена на вывесках -

Гуччи, Картье, Армани, – я все равно был слегка разочарован.

Филипп подошел к моей машине в сопровождении Дона, Билла и Стива.

– Открывай багажник, – сказал он. – Будем доставать барахло.

– А какой у нас план? – спросил я, открывая багажник.

– Ограбим магазин «Фредерикс».

– "Фредерикс"? – нахмурился я. – Зачем? С какой целью? И куда денем краденое белье?

– Зачем? Для смеха. С какой целью? Показать им, что мы можем. Белье? Оставим себе, что захотим, а остальное выбросим. Подарим. Оставим на улице, отдадим на благотворительность.

– Как Робин Гуд! – встрял Стив.

– Ага, как Робин Гуд. Отберем у известных и отдадим Незаметным. – Филипп вытащил из багажника бензопилу. – «Фредерикс» известен по всей стране, а поскольку он торгует сексуальным бельем, достаточно известен, чтобы попасть в новости. Это будет замечено.

Тут как раз подошли остальные террористы.

– Чего? – спросил Джон. – Грабим «Фредерикса»?

– Ага, – сказал я, беря бейсбольную биту.

– Давайте почистим всю эту гребаную улицу! – предложил Джуниор, и в глазах у него появился блеск, которого я раньше не видел и который мне не слишком понравился.

Филипп отрицательно мотнул головой.

– Копы появятся к тому времени. Мы берем один магазин, делаем, что успеваем, а потом уносим ноги.

Я посмотрел вдоль Родео-Драйв. Уже было больше десяти утра, но все магазины были еще закрыты. Было непонятно, то ли они открываются после полудня, то ли вообще в воскресенье не работают. По тротуару дали две пары и одинокий прохожий. Иногда проезжали машины.

– Поехали, – сказал Филипп. – А то уже поздно. Давайте к делу.

Он шагнул в сторону, и остальные стали брать инструменты из багажника.

Никто из нас не знал, где находится «Фредерикс», и мы пошли по улице, пока не дошли до него. Я не мог избавиться от мысли, до чего у нас нелепый вид – одиннадцать человек в воскресенье утром идут по Родео-Драйв с битами, топорами и бензопилам? – но на нас, как всегда, никто не обратил внимания.

Проехала патрульная полицейская машина, мигнула левым поворотом и свернула в переулок.

Мы остановились посередине квартала перед окном, где очень натуралистические манекены демонстрировали красные набедренные повязочки, кружевные лифчики и черные трусы с отверстием. Все посмотрели на Филиппа. Он кивнул Дону, который держал топор.

– Тебе принадлежит эта честь, – сказал он.

– А что мне...

– Разбей стекло.

Дон встал перед дверью, занес топор и обрушил его на уровне груди. Стекло брызнуло внутрь тысячей осколков. В магазине вспыхнул свет и завыла сирена. Ряды камер наблюдения подозрительно вильнули в нашу сторону. Филипп просунул руку в дыру, открыл замок, толкнул дверь и вошел. С рамы осыпалось еще несколько осколков стекла.

Филипп ничего не сказал, только включил бензопилу.

Я не знал, собирается ли кто-нибудь другой что-нибудь сделать с этими камерами наблюдения, и потому я подошел к полке, где они стояли, и начал крушить их бейсбольной битой. Незаметный или нет, а после пяти минут видеозаписи нас бы идентифицировали. Закончив с камерами, я огляделся, нашел сирену – белую пластиковую коробочку над примерочными, – подошел, подпрыгнул и разбил ее к чертовой матери.

Когда я обернулся, Филипп распиливал прилавок, уже покончив с кассой. Билл и Дон ломали витрины, Джеймс, Джон и Стив крушили полки, остальные набивали сумки бельем. Я подошел к манекену, отстегнул на нем лифчик и сорвал трусы.

Вдруг Филипп выключил пилу. Тишина упала оглушительно. Мы все посмотрели на него. Он склонил голову, прислушиваясь.

Снаружи с нескольких сторон приближались сирены.

– Быстро они реагируют в приличных районах, – заметил Бастер.

– На улицу! – велел Филипп. – Все на улицу!

Мы быстро выбежали, разбрасывая по дороге свои карточки по полу и по тому, что осталось от прилавка.

– Оставьте инструменты! – командовал Филипп. – Бросайте их, где стоите! Мы не можем позволить себе привлекать внимание – здесь через пару минут копов будет, как грязи.

– А с этим барахлом что делать? – спросил Томми, показывая на свою сумку с бельем.

– Бросай, – сказал Филипп. – Выбрось на улицу. Все, что можешь, – на улицу. Картинка в новостях будет красивее.

Мы набрали по горсти комбинаций и сорочек. Выходя из магазина, мы бросали их в воздух, на тротуар, на мостовую.

Из-за дальнего угла вывернули два полицейских джипа.

– Стоять спокойно, – сказал Филипп. – Непринужденно. Вот они.

На Родео-Драйв мы были единственными пешеходами, но копы нас не заметили. Они пролетели мимо, с визгом затормозили у магазинов напротив «Фредерикса» и вылетели из своих машин, вытаскивая на ходу револьверы. С другой стороны, тоже на полной скорости, вырулили еще два джипа.

Мы ничего не говорили – вообще не разговаривали, и медленно, но уверенно направлялись к своим машинам. Я вынул ключи, открыл свою дверь, сел. Открыл пассажирскую дверь для Бас-тера. Сквозь ветровое стекло я видел трех полисменов с револьверами в руках. Они входили в магазин, а остальные стояли полукругом перед входом.

Вслед за Филиппом мы повернули за угол и поехали по Сансет туда, откуда приехали.

Дома, в округе Орандж, мы пошли, как всегда, отмечать к «Денниз». Филипп встал на пути нашей обычной официантки, попросил ее принять у нас заказ. Как всегда, она удивилась, когда нас увидела, и как всегда, приняла и принесла заказ и тут же о нас забыла.

Мы заняли заднюю кабинку, смеясь и громко разговаривая. Мы были горды и рады тем, что мы сделали. На прежних местах работы мы навредили куда больше, куда тщательнее, но ни один из этих инцидентов не имел той рыночной цены, что эта эскапада, и мы продолжали гадать, что творится сейчас в Беверли-Хиллз, что делает полиция, что они прямо сейчас говорят прессе.

Джуниор со смехом описывал особо экзотический предмет белья, на который он наткнулся при грабеже, когда мне вдруг пришла в голову идея.

– А давайте напишем им письмо, – сказал я.

– Мы же оставили карточки, – напомнил Дон.

– Карточки пока еще ни разу не сработали. Нужно попробовать что-нибудь еще.

Взгляды всех обратились к Филиппу. Он медленно кивнул.

– Неплохая мысль, – признал он. – Нам нужно, чтобы знали, что это мы. Даже если они найдут карточки, будет дополнительная страховка.

– Вот ты и напишешь, – сказал мне Филипп. – Направь его начальнику полиции Беверли-Хиллз. Напиши ему, кто мы, что мы делаем. Ясно дай понять, что мы будем действовать снова. Я хочу, чтобы эти гады про нас знали.

Я кивнул.

– Я хочу его прочесть перед тем, как ты его отправишь.

– О'кей.

Он улыбнулся про себя и кивнул.

– Скоро они все узнают о Террористах Ради Простого Человека.

* * *

Разгром «Фредерикса» попал в местные выпуски «Эн-би-си» и «Эй-би-си». Оба репортажа были короткими, с множеством подмигивающих инсинуаций и недостатком фактических деталей, но были помещены на почетном месте и повторены в обоих одиннадцатичасовых выпусках. Я записал оба.

Канал «Си-би-эс» до таких дешевых сенсаций не опустился.

В тот же вечер я написал письмо, Филипп его прочел, мы все подписались, и я его отправил.

Мы ждали.

День. Два. Четыре. Неделю.

Ничего – ни в продолжениях новостей, ни в газетах.

В конце концов я, по указаниям Филиппа, анонимно позвонил в полицейский департамент Беверли-Хиллз из уличного автомата. Я признал нашу ответственность за разгром «Фредерикса» от имени Террористов Ради Простого Человека.

Сержант на том конце заржал:

– Молодец, парень! Но мы этих хмырей поймали еще три дня назад. Удачи тебе в следующий раз.

И повесил трубку.

Я медленно положил трубку в гнездо. Повернулся к остальным.

– Он сказал, что они поймали тех, кто это сделал. Уже три дня назад.

– Этого не может быть! – воскликнул Джуниор.

Стив скривился:

– Позвони им еще раз. Скажи, что они поймали не тех.

Филипп покачал головой:

– Это все. Дело закрыто.

– Наверное, они не получили моего письма, – сказал я.

– Получили, – тихо сказал Филипп. – Они его просто игнорировали. Этого я и боялся.

Он пошел в «Семь-одиннадцать», а мы остались стоять, смущенные и безмолвные, ожидая его, и нас обтекла вокруг группа вылетевших после занятий школьников. Они бежали туда же поиграть в видеоигры, и на нас не обратили ни малейшего внимания.

<p>Глава 6</p>

В тот вечер Филипп ушел один и не возвращался почти до рассвета, но вернулся уже в своем обычном виде. Мы ночевали в эту ночь у меня, а утром ушли, еще не решив, где будем завтракать. Я так редко бывал последнее время дома, что ничего не покупал, и еды у меня не было. Как всегда, ситуацию разрешил Филипп.

– У нас три варианта. Можем наскоро перекусить в забегаловке, можем пойти в кофейню. – Он сделал паузу. – А можем добыть себе новые автомобили.

Бастер прищурился:

– Новые автомобили?

Филипп усмехнулся:

– Наши колеса прилично поистрепались. Пора, по-моему, завести себе новые. Я бы ничего не имел против «мерседеса».

– Ты о чем? – спросил Дон. – Чтобы мы украли себе новые машины?

– У меня есть план, – сказал Филипп. – Расскажу за завтраком. – Он оглядел всю группу. – Кто за «Голодного Джека», кто за «Дом блинчиков»?

У него действительно был план. И хороший. Мы поели в «Международном доме блинчиков», сдвинув два стола в глубине ресторана, и он нам объяснил, что собирается сделать. План был вполне реален, замечательный своей простотой, и заманчив еще и тем, что только мы во всем мире могли его выполнить.

После завтрака мы пошли смотреть автомобили. Магазины дилеров были еще закрыты – до десяти, но это нам не помешало полюбоваться на машины через окна. Мы выехали на Площадь автомобилей – два квартала в городе Серритос, отведенные для торговцев автомобилями. Мы прошли мимо выставочного зала «мазды», продавцов джипов, «порше», «понтнаков», «мереедесов», «ниссанов», «фольксвагенов», «шевроле», «линкольнов» и «кадиллаков». Когда мы миновали стоянку «кадиллака», было уже десять часов, и магазины стали открываться.

– Сюда мы приехали на трех машинах, а здесь сегодня обретем три новых, – сказал Филипп. – Все уже решили, чего хотят? Я по-прежнему за «мерседес». Вот тот светло-синий, что мы видели, мне понравился.

Мы выбрали этот «мерседес», красный джип-"рэнглер" и черный «280Z».

Потом разбились на пары. Филипп и я будем брать «мерседес», Билл и Дон возьмут джип, а Джон со Стивом займутся «280Z». Остальные отведут домой старые наши машины.

– А почему без нас? – обиженно спросил Джуниор.

– В следующий раз, – пообещал Филипп.

Мы разделились, и я вместе с Филиппом пошел к дилеру «мерседесов». На всех входящих тут же набрасывались продавцы, но у нас такой проблемы не было. На самом деле Филиппу пришлось отлавливать продавца прямо в офисе. Это был скользкий, низкопробный тип в непомерно дорогом костюме и с внушительным набором толстых золотых колец. Он представился как Крис, энергично и радостно потряс руки нам обоим, спросил, какая машина нас интересует. Филипп показал на тот синий, что мы выбрали.

– Вон та машина.

Крис оглядел его сверху донизу, оценил его джинсы, линялую футболку, ветровку и снисходительно улыбнулся.

– Это наша самая старшая модель. Могу ли я спросить, на какой ценовой диапазон вы ориентируетесь?

Филипп отвернулся:

– Я пришел покупать автомобиль, а не выслушивать замечания по поводу собственной внешности. – Он махнул мне рукой, предлагая следовать за ним. – Пойдем к дилеру «порше».

– Но... но простите... – залепетал продавец, и его фальшивая улыбка погасла.

– Я все равно бросил бы монету. Вы это сделали за меня и попали в «порше». Спасибо. Вы помогли мне сделать выбор.

– Постойте! – отчаянно позвал продавец.

– Да? – холодно оглядел его Филипп.

– Дайте нам второй шанс. Я знаю то