book Александр Зорич, Ты Победил, sf_fantasy,, ru

Александр Зорич

Ты Победил


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК

ГЛАВА 1. ДЕЛО ГЛАРТА

ГЛАВА 2. СИЯТЕЛЬНАЯ

ГЛАВА 3. ШЕСТЬДЕСЯТ КОРОТКИХ КОЛОКОЛОВ

ГЛАВА 4. АФФИСИДАХ

ГЛАВА 5. ЕЩЕ ШЕСТЬДЕСЯТ КОРОТКИХ КОЛОКОЛОВ

ГЛАВА 6. ДАЙЛ ОКС ХАННА

ГЛАВА 7. ГОСПОДИН КАФАЙРАЛАК

<p>ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК</p>
<p>ГЛАВА 1. ДЕЛО ГЛАРТА</p> МЕДОВЫЙ БЕРЕГ, 63 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙМесяц Белхаольx 1 x

Пожалуй, за прошедший год Эгин постарел (или возмужал, тут уж как посмотреть – весной ему исполнилось всего лишь двадцать восемь) на все десять.

Здесь не обошлось без участия Свода Равновесия.

Не обошлось и без мудрого гнорра Свода, «юноши небесной красоты», не знавшим себе равных ни в коварстве, ни в проницательности.

И без женщин. А точнее, одной-единственной женщины с печальными, всегда словно бы чуть заплаканными глазами и скромными повадками чужой жены.

Не обошлось и без помощи собственных мыслей Эгина, которых никогда нельзя иметь слишком много. Тем более, пребывая в таких замечательных местах, как Медовый Берег, и в таких великолепных городах, как Вая.

Еще десять дней назад, подымаясь на борт паршивого торгового суденышка, которое даже доброжелатели звали не иначе как «плавучим сортиром», Эгин был уверен в том, что направляется в почетную ссылку. Ибо нет в Варане лучшего для ссылки места, чем Вая, столица уезда Медовый Берег. Не даром ведь даже «плавучие сортиры» наведываются туда не чаще четырех раз в год. Или пяти. Но пятый – это уже из ряда вон выходящее событие. Только когда в Вае происходит нечто уму непостижимое. Например, когда убивают тайного советника.

Когда убивают тайного советника, приходит пятый по счету корабль. Такова, надо полагать, местная примета.

x 2 x

Вая. Место, где предстоит жить опальному арруму Эгину в его двадцать восемь лет. Жить до самой старости. Обзавестись внебрачными детьми и подагрой. Если нужно – мигренью. Дожить до шестого десятка и тихо почить в чине все того же аррума. Ибо из таких мест, как Вая, редко возвращаются в столицу. Такие места, как Вая, нужны для того, чтобы тихо и мирно догнивать, дожидаясь остатка своих дней, поставив меч на подставку у кровати и со временем даже забыв отирать с него пыль. День за днем. Вечер за вечером.

Гнить или догнивать – не суть важно, ибо Вая с ее нездоровым и странным климатом делала эти два слова совершенно равнозначными, стирая атрибуты времени и завершенности действия. Глядя на немногочисленные приземистые домики, сработанные из гниловатых досок и некрасивой серой глины, Эгин думал о том, что гнорр, медовоустый Лагха, красавец Лагха, мог быть и помягче со своим опальным аррумом. И подыскать ему более живописное, более поэтическое место для пожизненного гниения. Хоть бы уже Новый Ордос или Вергрин. Или могилу.

В тот день настроение у Эгина было отвратительным. Уж очень много хорошего осталось позади и уж очень скучным казался ему город, который и городом-то назвать было стыдно. Одного-единственного двухэтажного здания, исчадия тоже опального и тоже столичного архитектора, недостаточно для того, чтобы называть помойную яму городом.

«Пожалуй, внутри этого двухэтажного урода мне и предстоит постепенно забывать, как отирают с меча пыль», – мрачно отметил Эгин, выбираясь из лодки на зыбкие доски крошечной пристани.

Вая не имела порта. Местная речка Ужица нанесла в месте своего впадения в море прорву серого вулканического песка и глины. Дноуглубительных работ здесь, разумеется, никто и не думал вести. Небось не Пиннарин. Кораблям приходилось бросать якорь в полулиге от берега и вести сношения с Ваей исключительно при помощи лодок.

Эгин – аррум Опоры Вещей. Йен окс Тамма – тайный советник уезда Медовый Берег. Йен окс Тамма и Эгин – в определенном смысле совсем не одно и то же. В прошлом году был еще третий. Человек, имевший одну-единственную ночь страстной любви с теперешней супругой самого гнорра Свода Равновесия. Тогда его, коварного искусителя, звали Атеном окс Гонаутом. И был он, ха-ха, чиновником Иноземного Дома.

Офицеров Свода Равновесия нельзя называть их истинными именами кроме как в обществе коллег. А жаль. Потому что его последнее имя совсем не нравилось Эгину, хотя за время пути из Пиннарина в Ваю он уже вполне привык к нему. В самом деле, за последние девять лет он сменил больше имен, чем портовая шлюха клиентов в канун новогодних праздников.

Должен ли жалеть офицер Свода Равновесия о том, что за последние девять лет он сменил больше имен, чем портовая шлюха клиентов в канун первой недели месяца Асон? Нет, ибо офицеры Свода Равновесия не должны жалеть ни о чем.

Тот душевный орган, каким люди жалеют, обычно отмирает за ненадобностью у офицеров Свода еще на Высшем Цикле обучения. Но Эгин жалел. Потому что у него душевные органы еще не отмерли окончательно.

– Добро пожаловать в Ваю! – Вица, местный градоуправитель, хозяин зычного баса, подал руку Эгину, преисполняясь самыми верноподданническими чувствами.

Толстяк и нарочитый простак Вица конечно же знал, что перед ним за фазан, подпоясанный мечом ценой в полтабуна породистых скакунов. Тайный советник, даже такой молодой и белобрысый как Эгин – это всегда человек Свода. А Свода Вица боялся как дети боятся темноты. Как животные огня. Как рыбы – мертвых песков пустыни Легередан. У Вицы для этого были все основания. Как и у всех прочих граждан Великого Княжества Варан.

x 3 x

Эгин прибыл в Ваю не один. Его двадцатитрехлетний помощник по имени Есмар был, как и Эгин, офицером Свода.

Две черных косы. Короткий меч северного образца с выщербленным у самой гарды лезвием. И неискоренимая страсть лезть под юбку к каждой встречной особе женского пола. Лезть, не страшась ни Уложений Жезла и Браслета, ни детин с дубинами и колунами – братьев, мужей и свояков приглянувшейся прелестницы.

Разумеется, имя Есмар тоже являлось поддельным. Его истинное имя, с трудом уместившееся на его Внешней Секире, за полной неудобопроизносимостью Эгин так и не запомнил. Какой-то там «Неферна-тра-та-та-и-Пайпалассил», что ли. Древнее, очень древнее ре-тарское имя, которое Отцы Поместий раскопали среди своих излюбленных из-за полной запретности для простых смертных писаниях.

Поддельной же должностью Есмара была должность секретаря тайного советника уезда Медовый Берег.

Есмар подавал Эгину меч и плащ. Есмар играл с Эгином в лам и распивал легкое вино. Есмар болтал с Эгином о местных красотках и пестовал двух тварей, которые тоже были отряжены в Ваю Сводом Равновесия. Это было его самой важной обязанностью, ибо Есмар являлся офицером Опоры Безгласых Тварей. А эта Опора существует, помимо прочего, для того, чтобы люди и безгласые твари понимали друг друга как можно лучше.

Тварей было две. Черный бесхвостый кобель огромной величины и повышенной злостности по кличке Лога. И почтовый альбатрос, всю дорогу хмуро просидевший в огромной клетке, ожидая свободы или, на худой конец, свежей рыбы. Кличка альбатроса была Шаль-Кевр.

Эгин сносил Есмара без труда. Терпеть не мог кобеля, который напоминал ему о кровавых событиях его собственной биографии. И не замечал альбатроса, бездумный, но неизреченно печальный взгляд которого вселял в Эгина смертную тоску. Впрочем, в полезности альбатроса Эгин не сомневался, в отличие от полезности Есмара и Логи. «С этим хоть можно будет послать в столицу какие-нибудь новости, а с ними…»

x 4 x

Тайного советника по имени Гларт, предшественника Эгина на этом сомнительной значимости посту, убили два месяца назад.

Пастухи Круста Гутулана нашли тело отнюдь не на первый день после убийства у обочины пустынной дороги, ведущей в горный рудник. Его узнали сразу, хотя это было нелегко. Лицо Гларта было изуродовано червями, воронами и жуками-могильщиками. Левая рука – отрублена. Ребра на спине изломаны, сердце – вырезано. Одежда изорвана в клочья все тем же вороньем. К счастью, мясом Гларта побрезговали росомахи и медведи, иначе его останки исчезли бы в полной неизвестности навсегда.

Стрела, которая, судя по размерам, была выпущена из огромного тисового лука в человеческий рост, пробила Гларту спину, прошла через сердце и вышла из груди. Гларт наверняка умер мгновенно.

Все эти достаточно скудные подробности Эгин узнал еще в Пиннарине, когда одним отнюдь не прекрасным солнечным утром нашел у себя на столе записку от гнорра, а вместе с ней – обстоятельное письмо из Ваи за подписями градоуправителя и начальника гарнизона.

И еще тогда подумал, что когда вырезают сердце у трупа, это делают неспроста. И вырезанное сердце – особенно когда оно вырезано у офицера Свода – очень настораживает тех, кто сведущ в Измененной материи и словах Изменений. Офицерам Свода не следует объяснять, с какими целями вырезают сердца своим жертвам иные умельцы.

Эгин утешал себя мыслью о том, что, возможно, дела не так уж плохи и, не исключено, это сделал какой-нибудь бесноватый и дикий горец для того, чтобы его, сердце Гларта, съесть, например. О местных горцах Эгин наслушался и от градоуправителя, и от местного учителя предостаточно в первый же день пребывания в Вае.

Так или иначе, Эгин решил начать расследование с осмотра тела и довыяснения личности убийцы. Строгая процедура опознания Гларта уже рисовалась у него в голове, когда он в обществе начальника местного гарнизона Тэна окс Найры шествовал по направлению к неказистому сараю с двумя караульными у дверей.

Там, залитое воском для предотвращения дальнейшей порчи, лежало тело Гларта, рах-саванна Опоры Вещей.

x 5 x

– Извольте осмотреть тело, милостивый гиазир, – отрапортовал начальник гарнизона, распахивая дверь сарая и отступая назад на шаг.

Один из воинов, стоявших в карауле, услужливо протянул Эгину масляную лампу. Она была очень кстати, ибо в подвале было темным-темно, а лестница оказалась крутой, склизкой и холодной.

Эгин бросил испытующий взгляд на начальника гарнизона, а затем на караульных. Бледные, перепуганные лица без признаков особенно утонченной мыслительной деятельности. Грязные, жирные волосы. У одного солдата веревочка на портках завязана абы как и ее концы неряшливо свисают из-под застегнутой лишь на половину пуговиц куртки.

От комментариев по поводу внешнего вида Эгин воздержался. Но испуг его провожатого и караульных и удивил, и разозлил его одновременно. Кажется, каждый из них согласился бы простоять в карауле три ночных смены, лишь бы сейчас не спускаться вместе с ним в подвал, где лежал всего-навсего труп предыдущего тайного советника уезда.

– Вы что же, со мной не пойдете?

– Помилуйте, милостивый гиазир, там и без нас тесно, – попробовал отшутиться Тэн окс Найра.

– Ну уж нет, идем вместе, – отрезал Эгин. Еще не хватало, чтобы эти трусливые негодяи оставили его один на один с дохлым Глартом.

– Тэн, вы пойдете первым, я вторым, а вы, – Эгин указал на более опрятного с виду и очень крепкого солдата, – третьим.

Никто не осмелился спорить и они спустились вниз – туда, где смердел, дожидаясь торжества справедливости, бывший товарищ Эгина по Четвертому Поместью.

x 6 x

Нижняя дверь в Чертог Усопших города Вая распахнулась под напором истерического носка сандалии Тэна окс Найры.

Комната наполовину была завалена землей, как если бы сваи, державшие грунт, вдруг рухнули, выеденные изнутри червями-древоточцами. Комнаты не было. Не было и трупа.

Кое-как совладав с мокрой землей и досками, они наконец протиснулись внутрь. Солдаты и Тэн начали раскопки, используя для этой цели широкие кинжалы прямо в ножнах. Эгин осматривал подвал при тусклом свете масляной лампы. Все это выглядело так, будто бы гигантский крот, трудясь над своим туннелем, сбился с пути и случайно вылез в одном из подвалов Чертога Усопших. Хотя, впрочем, какой еще крот? Кротов такой величины не бывает и быть не может. Такие кроты с голоду передохли бы быстрей, чем в первый раз как следует набили бы себе брюхо всякими там червями.

– Вы что, не помните, где лежал труп? – ледяным тоном спросил Эгин, которому не нравилась рассеянность, с которой поглядывали на него подчиненные.

– Помним, он лежал здесь, на деревянном топчане.

– Ну?

– Ну и вот… собственно, его нет… – развел руками Тэн, сухопарый вояка со впавшими скулами.

– А топчан? – спросил Эгин с некоторой издевкой.

– И топчана тоже нет.

– Что ж, нет так нет, – заключил Эгин и решительно направился к выходу.

Разве можно ожидать чего-нибудь путного в местности, где трупам вырезают сердца и отсекают левые руки, во плоти которых у всякого офицера Свода Равновесия заключена Внутренняя Секира? Дар Свода. Пуповина Свода. Родимое пятно Свода.

x 7 x

Неудача с осмотром тела несколько удручила Эгина. Не то чтобы ему так уж не терпелось поглядеть на безобразные разлагающиеся останки своего в прошлом однокашника. Просто он с некоторых пор стал суеверен и не любил, когда дело начинается с неудачи.

Куда делось тело?

«Знать не знаем! – лепетал один из караульных. – С того дня как его сюда принесли, здесь все время кто-то был, вооруженный».

«Оно там, наверное, под землей! Нужно еще поискать. Получше», – деловито заключил начальник гарнизона.

Эгин скептически покачал головой. Чутье аррума подсказывало ему, что искать там совершенно незачем и нечего. А чутью аррума можно доверять почти так же смело, как и Персту Севера.

«А по-моему оно того… само исчезло», – тихо сказал неряха-караульный. Начальник посмотрел на него с плохо скрываемым презрением. А Эгин лишь рассеяно кивнул.

Как бы странно ни звучали слова, сказанные стеснительным солдатом, но это был самый здравый вывод, который можно было сделать из случившегося.

«Что ж, тело убитого исчезло. Теперь бы найти хоть убийцу», – устало усмехнулся Эгин.

x 8 x

Пока Эгин зачинал расследование и знакомился с солдатней местного гарнизона (в составе десяти скучающих крестьянских парней из Нового Ордоса и одного молчаливого черноволосого уроженца Суэддеты по имени Гнук), Есмар устраивал Эгина на новом месте, не забывая и о себе.

Главное требование, которое Эгин поставил градоуправителю, сойдя на берег, заключалось в следующем: его комната и комната Есмара не должны иметь общей стены.

На то было одно веское соображение.

Достаточно близко познакомившись с норовом Есмара за время путешествия из Пиннарина, Эгин не сомневался в том, что тот бросится в омут любвеобилия сразу же по прибытии. А терпеть похотливую возню и страстные вздохи у себя над ухом вечером, ночью, днем или поутру Эгину не улыбалось.

Отплатить Есмару той же монетой аррум не надеялся. Женщинами и девицами Ваи он был, в общем-то, разочарован.

Их было мало. Все они выходили на улицу в длинных платьях до пят и с покрытыми головами. Ноги их были по большей части грязны и босы, взгляды – угрюмы и испуганны. Местные нравы не были суровы, но некоторых заповедей домотканого благонравия здесь держались строго. Например, все вайские прелестницы выходили на улицу не иначе как вдвоем или втроем. Чем бы не занимались они в своих садиках и чахлых миндальных рощах на окраине со своими сужеными и просто соседями, выйти на улицу водиночку означало большой позор. Но даже если бы и не запрет… Толстые икры, обветренные лица, сухие руки с коротко обрезанными ногтями, под которыми намертво въелась в кожу краска, какой тут морят пряжу – все это действовало на Эгина почище Уложений Жезла и Браслета.

«Значит, придется искать себе женщину среди благородных», – с тоской подумал Эгин, когда мимо него, словно две телушки, проплыли толстухи. «Добра-дня гьясиру новому саветничку».

Среди благородных… сердце Эгина наполнилось горечью. Как рьяно не утолял он свою похоть последний год, как ни старался забыть одну молодую особу, бывшую, ни много ни мало, племянницей погибшего Сиятельного Князя (мятежника и узурпатора), ныне же – племянницей Сиятельной Княжны (вроде бы законной), она никак не шла у него из головы. Сколько ни старался он смотреть на вещи трезво, одно лишь имя Овель исс Тамай делало его пьяным без вина, грустным и по-нехорошему глупым.

Что в ней было примечательного? Эгин не знал и сам. Отнюдь не первая красавица Пиннарина. И даже не вторая. Худая и жеманная плакса. Дерзкая восемнадцатилетняя девчонка с малиновыми губами и глубокими, словно хуммерова бездна, глазами. Она отдалась ему в первый же день их весьма необычного знакомства, отдалась беззастенчиво и беззаветно. И при одном воспоминании об этой ночи, единственной, кстати сказать, ночи любви за все время их знакомства, дыхание Эгина становилось чаще, мысли сбивались в какой-то странный клубок, а на уста лезли самые темные проклятия.

Теперь Овель – супруга Лагхи Коалары, гнорра Свода Равновесия. Человека, которому подвластны все тайные и явные силы Варана. Известны все мысли и страхи Варана. Которого боится и оттого еще больше обожает Сиятельная. Которого опасаются даже те, в чьих руках судьбы империй куда более обширных и зубастых, чем княжество Варан.

Вожделеть к жене гнорра – это гораздо хуже, чем желать гнорру смерти. И кара за это, должно быть, положена соответствующая. Не будучи умственно отсталым, Эгин понимал это без дополнительных разъяснений. И все-таки желал Овель исс Тамай. И любил ее самой грязной, самой страстной, небесной, неистощимой, необъяснимой и ненасытной человеческой любовью.

x 9 x

В тот день Эгин вернулся из Свода, ошарашенный новым назначением, а также посланием, подписанным лично гнорром. В нем содержались точные, но скупые предписания касательно того, что и как именно ему придется делать в захолустье, где, не исключено, назревает весьма опасный нарыв на теле Великого Княжества.

Эгин был зол, хмур и, вопреки обыкновения, груб – огрел по шее конюха, разбил о стену хрустальную чернильницу и извел зазря бутыль гортело, которую собирался осушить, дабы скоротать вечер. Отпив глоток, Эгин, неожиданно испытал третий за день приступ ярости и вылил ее на постель, собираясь было уже поджечь крепчайший напиток…

Как вдруг к нему в дверь постучали. «Шмель»-посыльный принес письмо. Точнее, короткую записку.

Эгин не знал почерка Овель, ибо у него никогда не было возможности иметь с ней переписку. Но, даже не прибегая к искусствам аррума, Эгин смог безошибочно определить Овель по слогу. И, главное, по запаху.

Он пропитал бумагу и наполнил спальню Эгина ароматом одного воспоминания, который приносил арруму Опоры Вещей то неожиданный прилив сил и жизнелюбия, то, напротив, мрачный философический запой. Овель, невесть откуда проведавшая о новом назначении Эгина, обещала ему встречу в публичных садах Пиннарина, дабы попрощаться, попрощаться, попрощаться…

Он пришел в сады за час до назначенного времени. Он был одет так же, как и при первой встрече с Овель – как чиновник второй ступени Иноземного Дома. Он был идеально гладко выбрит, глаза его горели сумрачным пламенем неудовлетворенной страсти, длинный меч аррума, настоящий «облачный» клинок, о котором мечтает каждый офицер по обоим берегам Ориса и по обе стороны Хелтанских гор, выглядывал из-под темно-синего плаща с изумрудной окантовкой.

Она появилась с небольшим опозданием. Семь грудастых теток (приживалок? товарок? родственниц?) шли по обе стороны от нее, создавая при помощи своих вееров такой сквозняк, какой не часто встретишь и в горах. Охраны тоже было достаточно – пятеро офицеров Опоры Единства скучали поодаль, высматривая злоумышляющих. Да плевать он на них хотел! Плевать!

Эгин, скроив светскую мину, мягким кошачьим шагом столичного кавалера ринулся вперед. О чем они болтали тогда с женой гнорра и как долго это продолжалось, каковы были влажные ресницы Овель, когда она желала офицеру счастливого пути, каковы были банальности, которые без умолку говорил Эгин – не важно. Все равно воспоминания о полудне в публичных садах Эгину пришлось сжечь так же, как он сжег полученную записку.

Сжечь, а затем развеять пепел по ветру, стоя лицом на восток и сжимая в правой руке массивное золотое кольцо. И бросая вслед пеплу одно за другим тяжелые заклинания Запрета на Восход. Эти предосторожности были отнюдь не праздными, ибо талантов гнорра хватило бы на то, чтобы при желании восстановить бумагу из пепла.

Нет, ничего не произошло. Ровным счетом ничего. И в записке тоже не было никаких особых признаний. Всего лишь две формулы светской вежливости. Но каждое слово, выведенное неустойчивым почерком Овель, каждый ее жест во время их бессмысленной болтовни в публичных садах, говорили арруму: «Я хочу тебя, человек с льняными волосами; хочу алчно, бесстыдно и неутолимо».

Тогда Эгин не посмел даже коснуться подола платья госпожи Овель краем своего плаща. Не посмел даже улыбнуться ей так, как мужчины улыбаются женщинам. Не набрался самоубийственной смелости попросить у нее что-то на память. Платочек, веер или еще какую-нибудь ерунду. Но, покидая госпожу Овель исс Тамай, продолжившую любование лебедями в публичных садах, Эгин чувствовал себя так, как, верно, чувствует себя человек, свершивший Крайнее Обращение.

Он чувствовал себя прелюбодеем. Преступником. Обреченным. И даже ссылка казалась ему теперь лучшим исходом. Ибо водить шашни с женой гнорра Свода Равновесия – это все равно что пытаться печь кренделя в священном огне Жерла Серебряной Чистоты.

x 10 x

Между тем, гнорр требовал от Эгина служебного рвения.

Во-первых, Эгин должен был установить, кто убил рах-саванна и расправиться с убийцей по всей строгости варанских законов, но с учетом местных предпочтений. Последнее значило, что Эгин может казнить виновного через отсечение головы, если тот окажется благородным, через удушение, если тот окажется выходцем из среднего сословия, или же через голодную яму, если тот окажется кем угодно еще. Но, с другой стороны, чтобы кара не казалась легкой, а назидательность – неполной, Эгин мог, например, устроить местному люду потеху в соответствии с устоявшимися вкусами. Например, привязать убийцу за руки и за ноги к норовистым коням и поддать им по бокам плетью.

А, во-вторых, Эгин должен был пристально следить, нет ли в уезде Медовый Берег таких, кто балуется запретными Вещами и Писаниями, кто верит в Отраженных или Звезднорожденных, кто соприкасается с Измененной тканью бытия или пестует Измененных тварей. Это как всегда. Но было одно, как бы совершенно незначительное добавление.

Один подозрительный в уезде Медовый Берег почти наверняка имелся и гнорр – надо же! – знал, как его зовут.

Если с обычными преступниками Эгину рекомендовалось расправляться на месте и со всей возможной «справедливостью», то человека по прозвищу Прокаженный гнорр велел беречь, не допекать, но лишь держать в поле зрения. А для того, чтобы держать его в поле зрения, нужно было по меньшей мере найти его. И, главное: найдя жилье Прокаженного, Эгину было предписано открыть медальон, выданный ему гнорром со строжайшим запретом пытаться вскрыть сию изящную вещицу прежде времени. «Впрочем, – пожал плечами Лагха, – медальон все равно не откроется; но сломать его можно; и если вы, Эгин, его сломаете или потеряете – я убью вас как государственного преступника.»

– Прокаженный? Да чур вас, милостивый гиазир! Про этого лучше забудьте. А то как язвы по лицу пойдут, так ни одна девка к вам и за лигу не подойдет! Или вот он может скотину уморить. Только взглянет на нее – и все, копытами кверху брык! – прошептал градоуправитель Вица.

Судя по крупным каплям пота, выступившим у него на лбу, он действительно верил в то, что говорил. Редкий случай для градоуправителя.

– А он действительно болен проказой? – поинтересовался Эгин, следя краем глаза за певчим дроздом с подрезанными крыльями, любимцем градоуправителя. Тот расхаживал по столу, нахохлившись, и казался очень недовольным.

– А Шилол его разберет. Кто его видел, так он, милостивый гиазир, все в тряпье таком и с колпаком на голове, только одни прорези для глаз. Чего он там скрывает – может, болячки, а может уши какие ослиные… Тут уж я не скажу. Не видел. Вот попомните мои слова, это он нашего голубка порешил… – Вица закатил глаза к потолку и страдальчески сложил руки на толстом животе.

«Нашего „голубка“! Пожалуй, Гларта так ни одна девка не сообразила бы назвать!» – фыркнул про себя Эгин. Нет, кем бы ни был этот Прокаженный, он займется им после…

Но не успел Эгин сказать Вице какую-нибудь утешительную глупость, как земля под ногами задрожала, словно бы во глубине недр пробежал тысячеголовый грютский табун. Певчий дрозд затрепыхал крыльями и спрыгнул со стола с беспомощным писком.

– Опять… – сказал Вица, вытаращив глаза на дрозда.

– Что «опять»?

Эгин насторожился. Вица живет в Вае по его словам пятнадцать лет, а к землетрясениям еще не привык. А дрозд? Этого что – первый раз трясет, что ли? Чего это у Вицы такая перепуганная рожа?

– Что «опять»? – с нажимом повторил Эгин.

– А Шилол его знает! – отвечал Вица, до крови закусив нижнюю губу.

Певчий дрозд бесновался на полу, мечась из угла в угол и подметая крыльями пол. Клекотал, клевал землю, бешено вертел своей глупой головой. «Все в этой сраной Вае какие-то нервные, даже птицы», – заключил Эгин в немалом раздражении.

x 11 x

С чего начать поиск убийцы Эгин решил быстро.

Тот, кто отрезал Гларту руку и вырвал сердце, оказал Эгину одну услугу. Он отрезал именно левую руку с Внутренней Секирой. Плоть может сгнить. Ее можно сжечь, разрезав на кусочки. Скормить червям или свиньям. Но вот Внутреннюю Секиру с Сорока Отметинами Огня не переплавить и не уничтожить. Ее можно только Изменить. Но сделать это так, чтобы ее не смог отыскать пес, выпестованный Опорой Безгласых Тварей, очень и очень сложно. Пес едва ли найдет отрезанную не то чтобы вчера руку. Но вот Секиру он найдет.

– Найде-ет, – заверил Эгина Есмар с авторитетным видом бывалого шарлатана. – Если только она вообще на Медовом Берегу. Вначале будем искать в городе, затем на Сером Холме, потом в Кедровой Усадьбе.

– Начнем сегодня же, – сказал Эгин, окидывая Есмара взглядом ретивого служаки.

– Да хоть сейчас, – покладистый Есмар с готовностью вскочил. Тут же, откликаясь на хозяйский свист, в двери показалась узкая и хищная морда Логи.

«Ушлая гадина», – Эгин невольно поморщился от отвращения. Однажды такие вот кобели вроде Логи едва не сожрали его заживо в трех минутах ходьбы от собственного дома. А в другой раз он видел, как такие же, только чуть более изощренные питомцы Опоры Безгласых Тварей, штурмовали крепость смегов. Они упорно лезли вверх по отвесным стенам, как если бы были ящерицами. Да… Если они умеют такое, то найти какую-то там Секиру для них должно быть, как для людей высморкаться.

x 12 x

Они прошли по городу вдоль и поперек, останавливаясь у каждого дома, но Лога был спокоен, словно каменное изваяние.

Затем они направились к Серому Холму. Тот был ближе к городу и потому решили начать с него. Была и еще одна причина. Серый Холм со слов градоуправителя представлялся Эгину средоточием мерзости и порока. И действительно, на это намекало все – начиная от зловещей архитектуры и оканчивая лицами крестьян. Злыми, сосредоточенными, неприветливыми. Отчего бы им и не убить рах-саванна просто так, из врожденной кровожадности, которой, казалось, дышит Серый Холм?

Эгину не очень хотелось идти внутрь замка, но этого делать и не пришлось – Есмар был совершенно уверен в том, что Секиры там нет и быть не может. Эта уверенность, по словам Есмара, читалась у Логи в глазах. «Ну и хорошо», – подумал про себя Эгин, с неудовольствием отмечая, что, может, не сегодня, но завтра или послезавтра, обязательно придется нанести визит вежливости хозяину Серого Холма гиазиру Багиду Вакку, которого за глаза величали не иначе как Черноногом.

Зато на следующий день их ожидала быстрая победа. Еще на подходе к пастушьему поселению, отделенному от Кедровой Усадьбы небольшой миндальной рощей, Лога сделал стойку, зафыркал и стал нетерпеливо скрести лапами сухую чуть желтоватую землю.

– Мы на верном пути, – заключил довольный Есмар.

Пастушья деревня была настолько мала, что обойти ее всю не составляло большого труда. Но и от этого труда избавил их Лога. У крайнего, самого вшивого и низенького домика, Лога забеспокоился и ринулся к двери. Есмар, преисполнившись чувством собственной значительности – он все-таки не кто-нибудь, а секретарь тайного советника и, значит, второе лицо в уезде – застучал в дверь.

Им долго не открывали, хотя внутри явно происходило некое движение. Не привыкший топтаться у хижин смердов по полчаса, Есмар крепко наподдал двери плечом. Дверь, не выдержав его молодецкой удали, сорвалась с петель и грохнулась на пол.

– Добро пожаловать, милостивые гиазиры, – пролепетал плешивый и очень худой мужичок в пастушьей рубахе. Лицо его было перекошено страхом, будто бы не тайный советник со своим помощником и псом пожаловали к нему, а по меньшей мере сама смерть с арканом и мешком.

x 13 x

Ушлый Лога кружил по комнате, принюхиваясь к очагу, в котором тлели подернутые пеплом уголья. Хижина топилась по-черному, а потому ее стены и потолок, закопченные до крайнего предела, выглядели словно стены пещеры. Единственное окно под потолком было затянуто бычьим пузырем.

На дырявой циновке была в беспорядке разбросана незамысловатая кухонная утварь. В грубом горшке дымилось какое-то кушание. Маленькая плошка, наполненная тем же, что и горшок, стояла перед янтарной фигуркой Девкатры. Этой чудовищной твари до сих пор поклонялись и приносили жертвы не только на Медовом Берегу, но и, по слухам, в сельской глухомани соседнего Аюта. Было понятно, что хозяин только что трапезничал и не преминул поделиться снедью со своим прожорливым божеством.

Лога покрутился подле горшка и, тщательно принюхавшись, остановился перед ним как вкопанный. «Голодный, скотина!» – злорадно отметил Эгин. А Есмар одобрительно кивнул псу, не то позволяя ему сожрать все подчистую, не то просто так, для поддержания разговора.

– Что ты знаешь об убийстве тайного советника, человек? – начал Эгин, положив руку на яблоко меча.

– Ничего, милостивый гиазир! Ровным счетом ничего! – затараторил смерд, закрывая голову руками, как будто в случае, если Эгин решит рубануть по ней мечом, такая защита хоть чем-то поможет ему.

– А отчего ты прячешься здесь, словно болотная крыса, и не открываешь нам, а?

– Я не успел, могу поклясться, не успел!

– Что ты не успел?

– Открыть не успел, – блеял пастух, вжимаясь в закопченную стену.

И в этот момент Эгину стало смертельно скучно. Ему вдруг подумалось, а зачем, собственно, они вломились к этому забитому пастуху и требуют от него чего-то этакого. Такого, чего он, в силу своего невежества и дикости, запросто может и не знать. Может, пес и вправду ошибся. Он что – Зрак Истины, что ли, чтобы не ошибаться?

Пока Эгин вяло допрашивал пастуха, Есмар возился с Логой и, похоже, не интересовался ходом дознания. Пастух казался настолько жалким и безответным, что к разговору с ним Эгин начал испытывать непреодолимое отвращение. И к его бедному жилищу – тоже.

– Милостивый гиазир Йен, Лога нашел! – сказал вдруг Есмар. – Она здесь!

Эгин вздрогнул. Так просто?

– Здесь, в горшке! – Есмар поглаживал псину по голове, склонившись над дымящимся горшком.

– Да это ж еда моя, это ж просто еда… – подал голос мужик.

– Я вижу, что еда, – процедил Есмар и, подняв горшок на высоту груди, грянул его оземь.

Каша из измельченных овощей рассыпалась по полу неаппетитной кучей. Запахло сельдереем и помоями. Эгин с недоумением отступил, чтобы не забрызгать свой шикарный плащ. Лога сел на задние лапы и приподнял передние. Что твоя белка. А его псиная харя сияла почти человечьим счастьем. Плешивый пастух безысходно заскулил в своем углу.

А скулить ему было от чего. В центре кучи того, что еще недавно было горшком с завтраком или обедом, красовалась Внутренняя Секира рах-саванна Опоры Вещей Гларта.

x 14 x

Разводить волокиту Эгин был не намерен.

– Где, когда и при каких обстоятельствах ты совершил убийство?

Кинжал Эгина подрагивал вместе с пульсацией артерии на шее пастуха.

– Это не я, милостивый гиазир, не я!

– Где, когда и при каких обстоятельствах…

Жадный до крови кинжал слегка прокусил кожу у берега пульсирующей реки. Железная хватка Эгина не давала смерду не то что кивать головой, а вообще двигаться.

– Убейте, гиазир, убейте. Я хоть на Девкатре поклянусь, хоть пепел буду жрать, хоть детей вам отдам – все что хотите, но не я!

– Где, когда и при каких обстоятельствах…

Струйка крови, пока что маленькая, потекла по шее пастуха, стекая за ворот. Плешивый и маленький человек – потный, грязный, несчастный – не сопротивлялся.

– Не я это был, я только руку отрезал, думал, правду говорят, у вас внутри кости золотые…

– У кого это «у вас»?

Кинжал отстранился, а зрачки Эгина, словно два стальных буравчика, ввинтились в блеклые глаза пастуха. Нет, этот несчастный придурок не похож на матерого колдуна. Он не похож и на убийцу. Он слишком жалок и слишком труслив, чтобы поднять руку на офицера Свода Равновесия. Нет, этот идиот поклоняется Девкатре, скармливая своему божеству вареные овощи и отруби с сельдереем. Куда уж ему вырезать сердца и оживлять мертвых! Эгин спрятал свое разочарование вместе с кинжалом.

– Рассказывай, как все было, – сказал он ледяным тоном.

x 15 x

– Вот, значит, шел я к руднику. То было на рассвете. Смотрю, а там он, ну, мертвый. И весь такой, в кровище. Страшный, рот перекошенный, одежда на нем вся порватая, он еще и, простите, гиазиры, обмочился, как то у них, у мертвых, случается. Ну я его сразу узнал. Я ему частенько по поручению хозяина носил всякую снедь – сыр, молоко, а то, бывало, и свежатину. То есть не ему, а его кухарке. Я узнал, конечно. Ну там стрела у него в спине торчала. У нас вообще стрелы метят обычно, чтоб добычу на охоте делить проще было. А тут я посмотрел – стрела вроде бы ничья. Ну ладно, думаю, убили, значит время его пришло. И, думаю, пойду-ка я отсюда подобру-поздорову…

Пастух остановился, чтобы перевести дух. Эгин и Есмар переглянулись.

– Ну, и чего ж ты не пошел подобру-поздорову? Или не позвал кого, чтобы труп прибрать? – вставил Есмар.

– А оно мне надо было? А то вдруг бы еще на меня подумали, что это я, мол, его… Ну я пошел себе восвояси. А потом вдруг попутали меня нечистые, вспомнил, как мне кум говорил, что у этих, ну, у вас, таких как тайный советник, рука, если ее сварить в извести, а потом в полнолуние закопать на кладбище, а потом вырыть, становится золотой. Ну вот я и подумал. Зачем ему рука, она ж ему не пригодится, а мне бы не помешала. Ну вот я и взял.

– А сердце? Про сердце тебе кум ничего такого не говорил? – пряча улыбку, поинтересовался Эгин.

– Нет, сердце уже до меня кто-то того… Это не я… – пастух опустил глаза и стал теребить подол своей льняной куртки. – Я таким не занимаюсь, такими всеми делами. Ну, вы понимаете, о чем я.

– Мы понимаем, о чем ты, – подтвердил Эгин. – А кто такими делами у вас занимается?

– У нас, в Кедровой – точно никто. А у Багида Вакка, на Сером Холме – там почитай кто угодно, они такие там, гады… Ну это я точно не знаю кто.

– Ну так что – сварил ты руку или как? – с циничной улыбочкой спросил Есмар.

– Сварил, милостивый гиазир, каюсь. Не знал, ей же ей, что творю, Шилол меня наставил. Во всем винюсь.

– Закопал?

– Закопал, милостивый гиазир.

– И что, было в ней золото?

– Было бы золото, я б тут гнильем не кормился бы, – удрученно бросил пастух, указывая своим грязным, без ногтя, пальцем в останки завтрака напополам с глиняными черепками.

Высокомерный кобель Лога побрезговал пастушьей трапезой, хотя, как мог заметить Эгин за время, проведенное на «плавучем сортире», был большим охотником ловить и жрать корабельных крыс.

x 16 x

Эгин уже не сомневался в том, что плешивый смерд Круста Гутулана не убийца и убийцей быть не может. Будучи обычным эрм-саванном, он, возможно, уцепился бы за эту жертву и склонил бы мужика к признанию в убийстве. А потом расправился с ним по всей строгости закона, спихнул дело с плеч долой и пребывал бы в полной уверенности, что наказал опасного, хотя и глупого преступника. Но, побыв год назад три веселых недели в чине рах-саванна, а после получив головокружительное повышение в аррумы и пройдя Второе Посвящение, он стал смотреть на многие вещи иначе. Говоря проще – сильно поумнел.

Эгин верил даже пастушьим бредням насчет золотой руки, которую можно получить из офицерского мяса путем вываривания в извести. Офицеры Свода, являвшиеся на Медовый Берег в мундирах тайных советников, были для крестьян и пастухов Ваи посланцами из другого мира. Пугающего, величественного и сурового. Мира непонятных законов, страшных тайн и сверхчеловеческих возможностей.

Пастух лишь отрезал мертвому Гларту руку. Это преступление. И похитил Внешнюю Секиру рах-саванна. Это уже государственное преступление. И за него он сядет в голодную яму на неопределенный срок. Но это не тот преступник, который интересует Эгина. Увы.

x 17 x

Пастух был отправлен в яму под надзором Есмара, а Эгин пошел прямиком в Кедровую Усадьбу. Знакомиться с Крустом Гутуланом ему все равно придется и чем раньше он это сделает, тем лучше.

Он застал Круста в момент его хозяйского торжества. Стоя посреди двора, тот раздавал зуботычины нерадивым, похвальбу ретивым и наставлял остальных.

Дело в том, что Кедровая Усадьба находилась в состоянии войны уже не первый год. Воевали с Серым Холмом. Но если раньше угольки вражды и раздора лишь тлели, время от времени вспыхивая кровавым междуусобием, то теперь, как мог заметить Эгин, дело было поставлено на широкую ногу. Кедровая Усадьба напоминала скорее крепость, готовящуюся к дерзкой вылазке против неприятеля, чем обитель мирных пастухов, каковой ей было на роду написано быть в таком захолустье, как Медовый Берег.

Кто бы мог подумать, что в такой дыре могут кипеть такие бурные страсти? Пожалуй, такому мог бы позавидовать любой столичный драматург. Третьего дня, например, по уверениям Круста, люди Багида украли из пастушьей деревеньки трех незамужних девок, одна из которых была любовницей самого Круста и… во всеуслышание объявили, что те послужат платой за уведенный людьми Круста скот в пересчете одна девка на три барана. А оный скот вовсе не был уведен людьми Круста, а попросту заблудился и пропал в горах по нерадивости пастухов Багида, которые такие же пастухи, как Эгин игрец на харренской флейте. Да и все люди Багида отпетые сволочи, – уверял Эгина Круст, – потому что одним междуусобием да еще нечестной торговлей питаются.

– Что за торговля? – спросил Эгин просто так.

– Да медом они торгуют, этим проклятым медом! – махнул рукой Круст, краснорожий, с пышной бородой мужчина, сложение которого свидетельствовало, во-первых, о недюжинной физической силе, а, во-вторых, о страсти к верховой езде. Ноги его стояли колесом, а от его рубахи разило конским потом.

Оказалось, что Багид Вакк и его люди не пашут, не жнут и не пасут скота, питаясь лишь тем, что получают от торговли с Новым Ордосом. Именно за медом заходили в Ваю корабли. За ним – а более же не за чем. Ибо здешняя земля была столь же бесплодна, сколь и неприглядна.

– Но я не приметил там ни одной пасеки, хотя еще сегодня был у Серого Холма, – скептически заметил Эгин.

– Да какие там пасеки! Чтобы люди Вакка хоть пальцем пошевелили ради такого дела! – зло воскликнул Круст. – Они выменивают мед у горцев. Меняют мед на оружие. Меда по весу должно быть столько же, сколько стали в клинке. Ни больше, ни меньше. А этим горцам кроме оружия ничего не надобно.

– Значит, оружие они все-таки куют? – вступился за Багида Эгин.

Должностному лицу необходимо быть по возможности выше местных дрязг. Пусть Багид и Круст враждуют между собой, но власти Князя и Истины они должны подчиняться оба. Беспрекословно. Ибо оба они черви во прахе под стопой Князя и пред сиянием Истины.

– Куют. Только его и куют, поганое, – буркнул недовольный Круст. Он, разумеется, скрыл от Эгина тот факт, что сам он подпоясан мечом из кузниц Багида Вакка по прозвищу Черноног.

x 18 x

Женщины, собаки и квас – вот три вещи, которые понравились Эгину в Кедровой Усадьбе.

Лорма, дочь хозяина, была свежа и улыбчива. Она беспрестанно строила тайному советнику глазки и, по всему видно, была не прочь подарить ему что-нибудь посущественнее улыбки. Эгин спокойно отнесся ко всем знакам внимания в свой адрес, даже не снизойдя до какого-нибудь простого и пошлого маневра. Например, «Я сражен красотой вашей дочери, гиазир Круст», сказанным во всеуслышание. Если она хочет – она получит. Но не раньше, чем захочет он. Увы, в тот день Эгин думал об Овель. И только о ней. Лорму пришлось оставить до лучших времен. Сколь бы милой ни была ее улыбка.

Дворовые девушки тоже были ничего – по крайней мере, после жен и дочерей рыбаков, виденных Эгином в Вае, эти казались просто жемчужинами. Не раз и не два Эгин пожалел о том, что не взял с собой Есмара – бедняге было бы очень кстати женское общество. Еще днем раньше Есмар обследовал Ваю и пришел к выводу, что лишь одна женщина там заслуживает его столичного внимания. Звали ее Люспеной. Да и та оказалась содержанкой Сорго.

Квас в Кедровой Усадьбе был, пожалуй, чересчур сладким, но в остальном совершенно безупречным. На вопрос Эгина, не добавляют ли они туда меду, Круст замахал руками, будто отгоняя мошек и, выкатив на Эгина глаза величиной с большие медные авры, сказал, что съедобного меду на Медовом Берегу вообще нет.

– Как нет? А тот, которым люди Багида торгуют с Новым Ордосом? – Эгин не понимал, шутит Круст или что.

– Да он только называется медом, уж больно с виду похож. Говорят, он вообще не сладкий.

– А почему «говорят»?

– Потому что от прадедов к дедам, а от них к нам пришел запрет. Не есть, не пробовать и не прикасаться к этому меду. Мы для сладости варим кленовую патоку, нам тот мед не нужен. А тех, кто нарушает запрет, здесь секут до смерти. Мед у горцев несъедобный. Потому что от него становишься слепым, безумным и очень, очень глупым.

– Кто же это покупает такую гадость? – Эгину действительно было интересно. Странное дело. Уезд живет тем, чего нельзя есть, но что все охотно покупают. Эгин знал единственный род несъедобных «съедобных» товаров: яд.

– Про что не знаю, про то не скажу. Какие-то люди в Новом Ордосе покупают, а там – может крыс травят.

«Хорошенькое дело – травить крыс снадобьем, за которым нужно ехать за тридевять земель и платить цену булатной стали», – усмехнулся Эгин и тут же забыл об этом разговоре. В самом деле не до меда, когда вырезают сердца офицерам Свода Равновесия!

А псы в Кедровой Усадьбе? В них-то что было хорошего? В первую очередь то, что ни одного из них Эгин за час, проведенный там, даже не унюхал.

x 19 x

«Смертью обоих противников оканчиваются лишь поединки двух бездарей», – любил говаривать наставник Эгина по мертвительным искусствам.

Те двое дрались так, что Эгину оставалось лишь вспоминать слова учителя и смирять лошадь. Даже ей было стыдно смотреть на то, как двое мужчин не первой молодости позорят дух и букву фехтования.

– Да ты, недоносок, хоть понимаешь, на кого тянешь? – тяжело дыша, рычал первый. Кажется, один из людей Багида.

С этими словами он бросился на начальника почты, а заодно учителя Сорго, в наглом выпаде, перед самым ударом широко расставив ноги. И тут же подался туловищем вперед, будто в руках у него был не меч, а морковка, которой он собирался сейчас же накормить выслужившегося осла.

Сорго в страхе попятился, но на защиту ему все-таки хватило ума. Сорго держал меч как кочергу и Эгин невольно улыбнулся, мысленно прикинув, какими эпитетами наградили бы его выпускники Четвертого Поместья, вздумай он принять такую стойку, какую избрал для защиты вайский учитель. «Мешок с опилками», «сухая груша» или, скорее, «пастух, естествующий козу». Нет, если бы он, Эгин, так выгибался назад во время защиты хотя бы на одном из десяти поединков, он наверняка был бы уже мертв. Десять или даже двадцать раз мертв.

– Оставьте нас в покое, иначе мне придется жаловаться на вас… – выпалил Сорго, решившись на робкое и, разумеется, неудачное наступление, ибо его противник вовремя отошел с защитой.

– Ага, жаловаться тайному советнику! Вон он, кстати, уже тебя поджидает, – процедил сквозь зубы его узколобый и коренастый противник, кивнув в сторону Эгина.

Сорго, видно, и впрямь был недоноском, потому что, на миг забыв о враге, обернулся в сторону Эгина, тихо стоявшего поодаль, чтобы убедиться в том, что ему не солгали. Багидов подручный же, разумеется, не замедлил воспользоваться этим и… из разодранного левого предплечья Сорго хлынула кровь. Он взвыл от боли, но меч противника все-таки отбил. Благо, это было несложно. Сталь загудела – позорно и по-детски.

«Им, вероятно, никто не объяснял, что мечи – это не дубины и скрещивать их над головами так же глупо, как толочь алебардой виноград», – вздохнул Эгин. О да, только поединки между мастерами бывают быстрыми. Дураки же и простофили дерутся долго и нудно. Потеют. Дышат как пьяные рудокопы. Топочут как ломовые лошади. И болтают. И ладно бы рассказывали приятные истории из жизни. А то, оглашая окрестности отборной руганью, сбивают себе дыхание и оскорбляют слух зрителей. Впрочем, ушам Эгина было не привыкать. Зато суть конфликта стала ясна ему на пятой минуте этого воистину уродливого поединка.

Дрались, как это нередко случается, из-за женщины по имени Люспена. Совсем недавно, а именно после смерти рах-саванна Гларта, Сорго взял ее себе в содержанки или, если угодно, в постоянные любовницы. До этого она, разумеется, была содержанкой Гларта. А еще раньше, как бы это выразиться, всеобщей содержанкой. Или, иначе, единственной девой свободных нравов в округе. Единственной, но весьма популярной. Тут уж ничего не попишешь, когда выбирать не из чего. К ней ходили все, кому не лень, с подношениями и подарками. И она, по крайней мере по уверениям приказчика Багида (а соперником Сорго, как вскоре выяснилось, был именно приказчик), никому не отказывала.

После того как Гларт взял ее под свою опеку, она, напротив, стала отказывать всем. Или, по крайней мере, так говорила. Одинокие мужчины Медового Берега безропотно снесли этот удар ниже пояса, потому что делить женщин с тайными советниками – это, пожалуй, слишком. Легче, как впоследствии и вышло, расстреливать их в спину из лука на заброшенной дороге. Но когда «опекуном» Люспены стал Сорго – человек, чей авторитет в округе, разумеется, не мог соперничать с авторитетом тайного советника – мужское недовольство нашло себе выход. В частности, в требованиях приказчика отдать ему Люспену и немедленно.

– Я люблю ее и не позволю, чтобы такие низкие твари, как вы, измяли напрочь нежнейшие лепестки этого благоуханного первоцвета, – кружа вокруг противника, Сорго излишне кипятился и молол чушь с утроенным усердием. Меч в его перенатруженной с непривычки руке ходил ходуном. А по лбу и щекам катились крупные капли пота.

– Раз нет – значит я возьму силой, – настаивал приказчик Багида, стиснув зубы. Фехтовал он, пожалуй, даже хуже Сорго, хотя это было почти невероятно. И брал только физической силой, которой значительно превосходил учителя.

Так продолжалось бы еще долго. Если бы Сорго не допустил одной непростительной оплошности – открыл свой левый бок и, вдобавок, оступился. Приказчик ринулся вперед, словно шакал, и был уже готов рубануть нового стража Люспены, занеся меч для решительного удара.

«Если этот кретин убьет Сорго, молодые вайские варвары останутся без учителя и доживут до седых волос, так и не узнав, кто нынче на варанском престоле и что есть Свод Равновесия», – подумал Эгин. Его правая рука тем временем словно бы совершенно невзначай нащупала метательный нож в правом сапоге, извлекла его из-за голенища, и метнула в цель.

Эгин, разумеется, попал. Багидов приказчик вскрикнул от неожиданной боли в пробитой кисти, выронил меч и лишь благодаря этому Сорго остался цел и невредим.

– Кончаем базар, не то один из вас будет повешен. Причем кто – мне безразлично, – процедил Эгин, даже не пытаясь перекричать черную ругань раненного приказчика. Он знал, что его прекрасно слышат оба драчуна.

x 20 x

Люспену, причину «кровавого междуусобия», в тот день он так и не увидел. Где она пряталась, когда мужчины выясняли права на ее тело – в саду ли, в доме ли или вообще сбежала – не важно. Но когда Эгин пожаловал к ней следующим утром, она встретила его на пороге своего сравнительно миловидного домика на восточной окраине Ваи во всеоружии.

Не покривив душой, Эгин тут же отметил красоту единственной куртизанки уездного городишки Вая. Одета она была небогато, но с большим вкусом. Ее волосы были украшены сеткой, на которой можно было разглядеть пять-семь маленьких, но все же жемчужин. Вдобавок, розовых.

Платье ее было сшито на столичный манер и имело глубокие вырезы на обоих рукавах, через которые виднелась не то чтобы атласная, но, возможно, шелковая нижняя рубаха. Востроносые туфли Люспены были затейливо расшиты бисером, а у пояса в ажурных ножнах красовался маленький дамский стилет. Эгин был удивлен этой деталью ее туалета даже больше, чем безобидным медальоном с сакральной надписью на одном из древнехарренских наречий. Дело в том, что мода носить у пояса тонкие и длинные стилеты появилась в Варане совсем недавно. Даже Овель, насколько мог вспомнить Эгин, кажется, еще не обзавелась таким. А Люспена – пожалуйста.

На вид Люспене было чуть больше двадцати, хотя Эгин подозревал, что благодаря секретным женским ухваткам ей удается выглядеть значительно моложе своего истинного возраста. Эгин не раз обманывался относительно возраста женщин, а потому решил оставить этот вопрос открытым. Лицо ее можно было бы назвать лицом красавицы, если бы не нос, выпадающий из варанского канона красоты.

Нос Люспены был длинен, глаза – миндалевидны и широки, волосы – курчавы и черны. Она вовсе не была похожа на местных женщин, ничем не напоминала селянскую красотку Лорму и уж вовсе не походила на жительниц северного Варана. Единственная женщина, о которой вспомнил, разглядывая Люспену, Эгин, была, как ни странно, Лиг. Пришлая правительница разбойного народа смегов, обосновавшихся на Циноре. Та, что звалась своими соотечественницами Ткачом Шелковых Парусов и запросто общалась с призрачными говорящими Хоц-Дзанга так же простецки, как с варанскими послами. Впрочем, сходство это было совершенно неуловимым и дальше смутных ощущений не заходило.

– Добро пожаловать, гиазир тайный советник, – сказала Люспена, низко поклонившись ему, и добавила:

– К сожалению, гиазир Сорго сейчас в отлучке и лишен счастья пообщаться с вами.

«Этой палец в рот не клади, – усмехнулся Эгин. – С порога сообщила мне, как бы невзначай, что ее содержателя нет дома и если я хочу, то я могу.»

Эгин не торопился заходить в дом, с интересом рассматривая крохотные владения Люспены. Садик, довольно пыльный и чахлый. Разбит наверняка не с целью пропитания. Две мощеных серым камнем дорожки – одна ведет к дому, а другая?

– А эта ведет к колодцу, – сообщила Люспена, как бы мимоходом облизнувшись. – Правда, из него ушла вода, так что смотреть особо не на что.

– Интересно бы взглянуть, – неожиданно предложил Эгин.

Люспена развела руками. Дескать, желание гостя – закон, но Эгину показалось, что она отнюдь не в восторге от намерения тайного советника разгуливать по ее саду. Впрочем, как опытная в светском обращении особа, Люспена не выдала своего чувства ни единым словом.

x 21 x

Колодец был вполне зауряден и ничем не примечателен. Старая кладка, в каждой щели – по обленившейся сколопендре. Очень глубокий. Сухой. Рядом с колодцем примостился столик и две грубых лавки. На одной из лавок лежали две маленьких подушки для сидения, а на другой – каниойфамма. Большая оринская каниойфамма, играть на которой немногим проще, чем играть в лам. Это Эгин знал совершенно точно.

– А что, милостивый гиазир Сорго не чужд музыке? – поинтересовался Эгин, про себя отмечая, что от этого возвышенного придурка, которому он, кстати сказать, вчера спас жизнь, можно было бы ожидать и чего поинтересней. Например, доски для Хаместира с полным набором фигур.

– Нет, это я играю, – смутилась Люспена и щеки ее стыдливо зарделись. Отчего-то Эгин был уверен в том, что это смущение не деланно, хоть и говорят, что смутить куртизанку так же непросто, как поднять медведя на столовой вилке, как на рогатине.

Пока они шли обратно к дому, Эгин размышлял о том, что Есмар, конечно же, оказался не дураком, когда говорил, что в Вае есть одна стоящая женщина, но такая, которая даст фору многим столичным. Теперь Эгин понимал, что при всей парадоксальности этого утверждения оно не было ложным. Понимал он и еще кое-что.

А именно: не исключено, что рах-саванн Гларт был убит кем-то из ревности. Из нормальной, человеческой, вполне мужской и вполне естественной ревности. И даже чин тайного советника, какой оберегал бы Гларта в любой другой ситуации, и даже его таланты фехтовальщика, и все остальное, не смогли остановить злоумышленника, которым двигало чувство древнее, как само мироздание.

Да, милостивые гиазиры, глядя на тонкий стан Люспены и ее губы, будто бы готовые к поцелую в любой момент дня и ночи, в эту версию можно было поверить с легкостью.

x 22 x

– Говорят, вы состояли в связи с покойным? – начал Эгин, усаживаясь по правую руку от Люспены на расстоянии, чуть меньшем официального, но все-таки вполне целомудренном.

– Да, это так.

– Так кто же его убил?

Прямота вопроса, разумеется, застала Люспену врасплох. Она, возможно, думала, что Эгин станет сейчас расшаркиваться и подолгу кружить вокруг до около, а она покуда сообразит, что ей врать. Дудки.

– По совести, я ума не приложу, гиазир Йен, – сказала та в растерянности и опустила глаза.

Как бы сам собой обозрению Эгина открылся богатый лиф ее платья, у края которого обольстительно красовалась белая грудь госпожи Люспены, противоестественно приподнятая лифом вверх, опять же на столичный манер.

– Может быть, у вас есть подозрения?

– Есть. Это кто-то из людей Багида. Или из людей Круста.

– Но ведь сказать так – это все равно как сказать, что наверняка Гларта убил человек, а не заломал медведь. Почти то же самое.

– Согласна, гиазир Йен. Согласна.

При этих словах длинный указательный палец Люспены буквально смахнул с плеча одну из бретелек, придерживавших лиф, и та упала на предплечье. Намек, не понять которого, будучи мужчиной, невозможно.

Но в то утро Эгин был поразительно недогадлив. Он дурно спал ночью. Он дурно провел предыдущий день. И, главное, вот уже три недели он слишком много думал об одной столичной барышне с каштановыми волосами. Той, что стала супругой гнорра. Мысли об Овель делали Эгина бесчувственным, словно бревно, и холодным, словно черные пещеры на морском дне близ Перевернутой Лилии. А потому он, не поведя бровью, спросил:

– Ты ведь не местная, правда?

– Правда, я сирота. Меня выбросили с корабля и я осталась здесь жить.

«Очень трогательно!» – отметил про себя Эгин. Он не верил ни одному ее слову.

Эгин наклонился к Люспене и припечатал невинный поцелуй к ее маленькой груди. Люспена едва ощутимо вздрогнула и запустила свою мягкую ручку в волосы Эгина.

Впрочем, дальше этого в то утро дело не зашло.

<p>ГЛАВА 2. СИЯТЕЛЬНАЯ</p> ПИННАРИН, 62 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙДвадцать девятый день месяца Ирг («предновогодняя неделя»)x 1 x

Писем было много. В конце года каждый тайный советник каждого уезда присылал в Свод Равновесия отчет. Уездов в Варане было тридцать четыре и в некоторых действительно совершались серьезные преступления.

Приходилось читать все и читать обстоятельно. Чтобы решить, куда направить аррума, куда – отряд «лососей», куда – сотню тяжелой кавалерии. Или наоборот – отозвать, снять с должности, понизить в чине, а то и приговорить к Жерлу Серебряной Чистоты.

Отчет тайного советника Медового Берега, как всегда, пришел одним из последних. Но задержался на столе гнорра дольше остальных. Многим дольше.

Гнорр достал письмо и принялся перечитывать в четвертый раз.

«Особой важности. Лагхе Коаларе, гнорру Свода Равновесия.

Годовой отчет о состоянии дел в уезде Медовый Берег

Раздел 1. Преступления

За истекший год в уезде было совершено одно преступление средней степени против Князя и Истины и одно высшее преступление против естества вещей.

Первое совершил рудокоп из поместья местного землевладельца Багида Вакка…»

У Лагхи была невероятная память. Он помнил, какого цвета были тучи над Багряным Портом в предновогодний день сорок девятого года и мог со скрупулезной точностью геометра воспроизвести очертания всех пятен крови пар-арценца Опоры Безгласых Тварей, расположившихся на его длинных одеждах в день штурма Хоц-Дзанга.

«Да, есть там такой Багид Вакк. А поместье его именуется Серый Холм. И куют там мечи на продажу. И налоги с этой торговли род Вакков издревле платит медом», – не без самодовольства пробормотал Лагха, в сознании которого пышными соцветиями вспыхнули десятки имен и названий, связанных с Медовым Берегом и отпечатавшихся в его памяти после предыдущих донесений Гларта.

Преступление рудокопа, который обнаружил в пещерах Малого Суингона истлевшие ножны и подозрительно чистый клинок, но отнюдь не поспешил донести об этом вайским властям, было наказано бдительным рах-саванном по всей строгости варанского закона. Рудокоп был заключен в узилище, а по приходу корабля из Нового Ордоса – принудительно продан в рабство на торговые галеры. Купчая, составленная на «живое тело» рудокопа, прилагалась. Деньги отосланы в государственную казну. Меч, обнаруженный рудокопом, также выслан и прибыл в Свод вместе с донесением. Меч как меч. Безопасно Измененный вековым заклятием от ржавчины. Ерунда. Дело закрыто. Отлично.

«Второе преступление совершено Измененной вещью, предположительно эпохи Звезднорожденных.»

На этом месте Лагха в четвертый раз покачал головой. Непростительно для рах-саванна Свода, совершенно непростительно! Карувв за такие слова в отчетах приговаривал даже аррумов. Пять веков им твердят: не было никаких Звезднорожденных, не было и быть не могло. И войны Третьего Вздоха Хуммера тоже не было! А он – «…эпохи Звезднорожденных»! Раз не было Звезднорожденных, значит нет и «эпохи Звезднорожденных»! А времена Инна окс Лагина называются теперь Героическими. Ясно!?

Лагха криво усмехнулся, припомнив бесконечно изменчивые глаза Элиена, Звезднорожденного, с которым его судьба свела только один раз, и грустную улыбку Шета окс Лагина, Звезднорожденного, виденного им трижды, и подумал, что героического в тех временах было, мягко говоря, мало. Лишь цепь взаимных роковых недоразумений, которые погубили всех сильнейших Круга Земель и оставили после себя множество Изменений.

Лагха не был буквоедом и ему было все равно как называть времена шестивековой давности. Поэтому он ограничился занесением Гларта в список офицеров, подлежащих письменному взысканию за двусмысленный образ мировидения, и продолжил чтение.

«Упомянутая вещь представляет собой струну от каниойфаммы, обладающую, судя по всему, колдовским воздействием на земные недра. Указанная струна способна издавать один и тот же настырно повторяющийся звук. Трижды мною было подмечено ответное колебание земли. Одна из трех креветок-призраков в моем Зраке Истины умерла при зарождающемся Изумрудным Трепете, когда я пытался созерцать упомянутую струну. По этому поводу прилагаю к сему отчету запрос на получение нового Зрака Истины, испорченный Зрак и упомянутую Измененную вещь.

От своего имени осмелюсь советовать приговорить эту Измененную вещь к Жерлу Серебряной Чистоты. Ибо следует полагать, что эта хуммерова струна есть лишь наполовину испорченная часть некоего цельного колдовского инструмента, имеющего вид, близкий к каниойфамме, и назначенный к тому, чтобы вызывать сильные сотрясения земных недр, приводящие к разрушительным последствиям. Имею также предположение, что указанный колдовской инструмент находится здесь, в уезде Медовый Берег. Намерен предпринять самые деятельные поиски при участии солдат вайского гарнизона.»

Струна тоже лежала на столе перед гнорром. Лагха задумчиво намотал ее на палец. «Сотрясения земных недр… Жерло Серебряной Чистоты…», ха-ха!

Во-первых, Гларт ошибался. Струне было лет сто от силы. Это гнорр чувствовал безошибочно. Струна хранила слабый След пальцев Гларта и нескольких женщин. Женские Следы были немногим старше глартовских. Значит, какая-то особа дрючила струну сравнительно недавно. Знать об этом Гларт не мог, потому что был рах-саванном, то есть не прошел еще Второго Посвящения, после которого офицер Свода становится аррумом и начинает различать Следы. Поэтому о том, что искать следует женщину, необходимо отписать ему как можно скорее.

Во-вторых, Гларта было за что мысленно пожурить. Да если бы, братец, эта почти безобидная игрушка, предназначенная для какой-то сравнительно несложной пастырской лиры, действительно могла вот так запросто вызывать землетрясения, разве следовало бы отправлять ее в Жерло! О нет, я, гнорр Свода Равновесия, первым заказал бы сотню лир с вот такими точно струнами. И разослал бы офицеров Опоры Вещей по всем столицам мира. Инкогнито, разумеется. И они сидели бы тихо, как мыши. До того часа, пока мне не вздумалось бы осадить южан, погубив их столицу в родовых схватках земли. Или северян – провалив Харрену в хуммерову бездну. Гвардейские сотни струнодеров, Шилол их подери! И все – в девственно-белых хламидах.

Да понимаешь ли ты, братец Гларт, что такое настоящие Танцы? Несравненному Шету окс Лагину в определенном смысле понадобилась вся жизнь, чтобы сделать одну-единственную двойную флейту и один Ветер, гонимый флейтой во имя сокрушения лепестков одной-единственной Розы! А тут – любым «настырно повторяющимся звуком» колебать любые недра! Это как одним настырно хлюпающим веслом гнать по морю пятиярусный файелант с тремя сотнями матросов и четырьмя сотнями воинов!

Лагха растянул струну и побренчал по ней большим пальцем. Да, от нее определенно исходит какой-то зов. Для обычного человеческого слуха он совсем негромок. Но тварь, умеющая прислушиваться к колебаниям иных тканей бытия, услышит его, быть может, за десятки лиг. Так тягловые каракатицы времен Торвента Мудрого слышали флейты своих пастырей, так Октанг Урайн призывал своих Серебряных Птиц и почти так же общаются люди из Опоры Безгласых Тварей с животными-девять и почтовыми альбатросами. Впрочем, нет. Урайн на то и был Звезднорожденным, чтобы обходиться без флейты и каниойфаммы. Но это неважно.

В общем, в назначении струны не было ничего особенного. Вот только неясно, для какой именно твари Изменена эта струна. Изменена настолько, что Зрак Истины не выдержал. Сама по себе тварь должна быть очень и очень Измененной. Должна быть Чудовищем Хуммера. А какие из Чудовищ Хуммера могли сохраниться вплоть до Эры Двух Календарей?

Отличный трактат о Чудовищах Хуммера написал когда-то Урайн. А Шет окс Лагин разукрасил его отменными рисунками. Были же когда-то у Варана просвещенные князья, хуммерово семя! И под каждым из рисунков стояла подпись: «Уничтожено тогда-то тем-то там-то». Или – если чудовищ одного вида было много – «Истреблены с такого-то по такое-то время, теми-то там-то». Под каждым рисунком! Под кутах, под Аскутахэ, под Серебряными Птицами, под Зверем Зуанрат, под Девкатрой, под Смерть-Рыбой, под магдорнским Тритоном. Иными словами, если верить трактату (а истинные письмена Звезднорожденных заслуживают полного доверия) – Чудовища Хуммера погибли еще в эту самую Героическую эпоху. Именно Чудовища Хуммера! Потому что подчас не менее чудовищные чудовища Опоры Безгласых Тварей или исчадия Гиэннеры никакого прямого отношения к Хуммеру не имеют. Ну а зачем тогда кто-то потерял свежую, совсем свежую струну, взывающую к Чудовищам Хуммера, если чудовищ никаких не осталось?

Лагха задумчиво куснул нижнюю губу – это была, пожалуй, единственная мальчишеская привычка, которая осталась у него от детства, проведенного в Багряном Порту. Ну ладно-ладно. Так, сидя в своем кабинете на вершине Свода, он ничего не решит. К тому же, самое интересное было написано в отчете Гларта ниже. Там, где с точки зрения Гларта не было и не могло быть совсем ничего интересного. В третьем разделе «Слухи и досужие вымыслы», после раздела второго «Наблюдения над состоянием дел Жезла и Браслета».

x 2 x

«Четыре основных рода слухов бередят умы местного населения.

Во-первых, когда до Медового Берега дошли вести о новой Княжне и об обстоятельствах, сопутствовавших ее восхождению на варанский престол…»

Да. Лагха поморщился. Обстоятельства были. И еще какие!

«Во-вторых, как и раньше, поговаривают о войне то с Аютом, то с Югом. Мои соображения таковы, что болтают об этом здесь испокон веков и преимущественно от скуки. К тому же постоянная готовность народа к войне есть дело скорее доброе, нежели злое, поэтому подобные разговоры я оставляю без внимания.

В-третьих, люди Круста Гутулана уверяют, что Багид Вакк продал свои ноги Шилолу в обмен на пятьдесят лишних лет жизни. Болтовню подобного рода пресекаю зуботычинами, а особо злостную – плетьми. Также разъясняю всем, что Шилола нет, а если бы и был, то две кривые ноги Багида за лишних пятьдесят лет жизни – слишком низкая плата».

«О да!» – усмехнулся Лагха в этом месте письма. Гларт не был лишен своеобразного чувства юмора.

«И, в-четвертых, множится число россказней о „прокаженном“. Они достаточно скудны на фоне бесконечных пересудов о произошедшем в столице, и все-таки мой долг офицера упомянуть и о них. „Прокаженный“ морочит людей Багида, которые ходят торговать с горцами. „Прокаженный“ несколько раз появлялся в окрестностях Серого Холма и даже якобы получил две стрелы от людей Багида. Но когда поднялись на холм, вершина которого была сплошь покрыта кустарником, тело найти так и не смогли. Впрочем, как рассказывал мне один ремесленник из Ваи, кое-что все-таки нашли. Его козу, застреленную пьяными людьми Багида.

Также говорят, что «прокаженный» однажды вывел из болот заблудившегося ребенка. С самим ребенком мне поговорить не довелось, ибо на следующей неделе он умер от укуса змеи, но его родители рассказывали следующее. «Прокаженный» ходит по болоту, словно посуху. «Прокаженный» не имеет при себе мертвящего металла, но носит с собой длинную «тростинку». Уверяют, что мертвящий металл ему не нужен, ибо вместо рук у него – змеи, которыми он может бить с неимоверной быстротой и сразу насмерть. Многие считают, что именно по вине «прокаженного» за последние три года неожиданно возросло число простолюдинов, сгинувших без следа в горах и на болотах. Есть также мнение, что «прокаженный» умеет оживлять людей. Это соображение мне очень не понравилось и высказавший его получил тридцать палок.

Назван он «прокаженным», потому что когда-то двое пастухов, бивших острогами рыбу в верховьях Ужицы, видели его голову без капюшона (капюшон – единственная, пожалуй, подробность, на которой все остальные очевидцы сходятся). Голова торчала из воды и перемещалась очень быстро, хотя с виду «прокаженный» не греб руками. Все происходило в сумерках и они не разглядели подробностей, но голова существа показалась им лишенной растительности, а лицо, как уверяли пастухи, имело провалившийся нос. Как у прокаженного.»

Вот. Вот оно! Лагха читал всю эту галиматью четвертый раз за день и только сейчас, пообвыкнувшись со своим предположением, смутно возникшим еще при первом чтении, был вынужден заключить, что из всех версий придется принять самую невероятную.

И если это тот, о ком думает Лагха…

Чтобы успокоиться и еще раз собраться с мыслями, Лагха взялся за раздел пятый, «Состояние недр и угодий».

«Недород…», «урожай сам-два…», «весенний разлив Ужицы…», «…новые земляные работы на Сером Холме»… – рокот этих простых слов баюкал и успокаивал. И если бы не приход Альсима, пар-арценца Опоры Вещей, который явился с докладом о положении дел в Хилларне, гнорр мог бы и задремать.

x 3 x

Пиннаринский дворец Сиятельных Князей Варана, расположенный напротив здания Свода Равновесия и тем придающий вторую скобку невысказуемому слову-площади Шета окс Лагина, велик и мрачен. Здесь принимают послов, здесь заседает Совет Шестидесяти, здесь дают пышные званые обеды. Здесь, взяв под локоток впечатлительного оринского дипломата, можно вывести его на один из огромных балконов, на каждом из которых днем и ночью прогуливаются по два великолепных гвардейских офицера, и, ткнув пальцем в массивную громаду Свода, сказать что-нибудь этакое: «А что, дражайший, может быть заглянем на чарку винца к соседям?» И невинно скоситься на стремительно бледнеющие щеки прохиндея из Орина, с которым вы, глава Торгового Дома, уже второй месяц не можете сойтись в таможенных ставках на провоз гортело хелтанским народам.

Пиннаринский дворец на площади Шета окс Лагина создан для власти и живет одною лишь властью. Другое дело – Террасы. За этим коротким и простым словом для каждого варанского придворного кроются озерца и тропки, разноцветные ручьи с искусственной прохладой и укромные беседки, живописные валуны и живительный флирт, вино, женский смех, игры в харренские прятки и катание на изящных лодках-лебедях в Нашем Алустрале.

– Если вы устали, то вам… вовсе необязательно следовать за нами далее. Я нахожу себя… в обществе гнорра в полнейшей безопасности.

Сиятельная старательно демонстрировала Лагхе свое волнение, запинки в речи, что должно было выказать ее «одержимость хмелем» и, следовательно, доступность. Ее слова были обращены к десяти телохранителям из числа гвардейских офицеров, которые второй час слонялись вслед за своей госпожой по Террасам. Несчастные своей хрустальной трезвостью, хмурые среди всеобщего веселья, отягощенные оружием и латами, потеющие под своими длинными плащами. Весна на этот новый год выдалась очень ранней.

Старший над телохранителями вопросительно и не без надежды посмотрел на гнорра. Лагха хорошо знал этого «гвардейца». Молодой аррум Опоры Единства, чем-то похожий на Эгина. Этому тоже повезло выжить в мятеже Норо окс Шина. И не просто выжить, а оказать ему, Лагхе, достаточно ценную услугу.

Лагха, который знал, что рано или поздно свершится все, чему суждено свершиться, лениво кивнул и сказал, обращаясь к Сайле:

– Вне всякого сомнения, Сиятельная, пусть подождут нас здесь. И мне даже кажется, что кравчие возле вон той беседки, – Лагха указал на ярко освещенную изнутри ажурную постройку, из которой доносился раскатистый гогот каких-то молодых повес, – могут наполнить кубки вашим неусыпным стражам.

Вообще говоря, Лагха не любил делать какие бы то ни было поблажки подчиненным. Но сегодня, после отчета Гларта и разговора с Альсимом, у гнорра было отменное настроение, ибо он чувствовал, что на границах княжества зреет большая бойня. А большая бойня – большой путь. Возможно, тот самый, ради которого он, Отраженный, вновь пришел в мир.

И, главное – эти десятеро бездельников, волею варанских законов обреченные охранять вздорную бабенку с цепью Властелина Морей, вызывали у Лагхи искреннее сочувствие. В конце концов, круглые сутки дышать пылью из-под сафьяновых туфель Сиятельной – не самое большое удовольствие для воина.

Итак, молодящаяся (а в действительности не очень-то молодая) и вдовствующая (весьма, впрочем, условно) Сиятельная Княжна хотела совратить молодого и женатого Лагху Коалару. Лагха это прекрасно понимал. Сайла была Лагхе совершенно безразлична. Но он ничего не имел против.

x 4 x

Дальше все было очень просто.

Сиятельная затащила Лагху на самую верхнюю, полудикую террасу, где находились сараи с садовым инструментом, постройки для подкрашивания и ароматизации ручьев, зимние домики для павлинов и прочее, без чего роскошный сад за несколько лет превращается в дикий и пугающий лес.

На середине лестницы Сайла исс Тамай взяла Лагху под руку и начала лепетать что-то относительно того, как приятно порой чувствовать себя не высокомерной правительницей, а просто взбалмошной девчонкой, которая пугается коней, подсматривает за грубыми утехами слуг на сеновале и не понимает разницы между словами «мальчик» и «юноша».

Лагха довольно сдержанно хмыкал. Дескать, понимаю вас, а как же.

Когда они поднялись, в голосе Сайлы Лагхе послышалось растущее напряжение. Она явно высматривала, куда было бы сподручнее затащить свою властительную жертву. Вот прямо так, на траве, Сайла, похоже, не привыкла. Ну и он тоже. По крайней мере, в последнем та-лан отражении. В предыдущем Кальт Лозоходец в юношестве любил не только на траве, но и в ледяном горном потоке, на поле битвы среди еще теплых тел, в походной повозке и трижды – на шкуре, второпях брошенной в жестокий снег Северной Лезы.

– Ну что? – спросил Лагха с грубостью, которой от себя не ожидал. – Ты по сей день боишься коней?

Сайла вздрогнула.

– Пойдем, – приказал Лагха и потащил млеющую Сайлу в постройку, из-под фундамента которой разбегались пять светящихся ручьев.

x 5 x

Еще год назад Лагха был девственником. Потому что только таким путем, по уверениям Ибалара, он мог сохранить свою силу. Потом в руки Лагхи попала Овель исс Тамай (между прочим – племянница ныне здравствующей княжны). Ее След был хорош. Гнорр пришел к выводу, что не стоит во всем беззаветно доверяться вот уж восемь лет как покойному эвероноту. Тем более что со временем Лагха осознал: ему нужна жена. Нужна именно потому, что слугам Князя и Истины – всем без исключения, от эрм-саванна до гнорра – жен иметь запрещено. Но времена меняются, милостивые гиазиры. Любой власти для Отраженного слишком мало. И лишний раз показать всему Варану, что ты превыше всех, что ты можешь позволить себе наперекор разным там Заветам жениться на молоденькой распутнице из древнейшего варанского рода – именно то, что нужно гнорру, дабы все поняли, что его власть растет изо дня в день и, значит – ей нет предела в грядущей вечности.

Лагха сделал свой выбор и, поскольку Овель благодаря Эгину посчастливилось выжить, взял ее в жены. Но Овель была холодна с ним, выполняла свои обязанности супруги с подчеркнутым равнодушием и строжайшим образом следовала Уложениям Жезла и Браслета. Лагхе, вроде бы, это было безразлично. Отраженные не знают любви. Он повторял это себе, стиснув зубы, по десять раз в день. Отраженные не знают любви. И все-таки – они любят. Любят если не женщин, то их обожание, восхищенные взгляды, признательные вздохи на рассвете. Всего этого Овель Лагхе дать не могла. А Сайла – смогла.

Когда эта уже не очень молодая женщина неожиданно улыбнулась ему, Лагхе, ослепительной улыбкой блаженства, Лагха подумал: «Да, Шилол меня раздери, Ибалар все-таки мог выжить.»

А когда Сайла приступила к Сочетанию Устами, Лагха, рассеянно запустив пятерню в ее удивительно густые волосы, вспомнил заключительные слова из доклада Альсима: «Таким образом, можно не сомневаться в том, что в наступающем шестьдесят третьем году южане рассчитывают применить военную силу в море Савват.»

И только на третий раз Лагха, разъяренный хаосом в собственных мыслях и догадках, вошел в Сайлу с неподдельной страстью. И когда Сайла издала восхищенный стон, под сердцем Лагхи что-то кольнуло. Нет, все-таки эта женщина пришлась ему определенно по нраву. Не то что ее племянница – ослепительная и холодная, словно бескрайний снежный ковер Северной Лезы, родины Кальта Лозоходца.

<p>ГЛАВА 3. ШЕСТЬДЕСЯТ КОРОТКИХ КОЛОКОЛОВ</p> МЕДОВЫЙ БЕРЕГ, 63 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙВечер второго дня месяца Алидамx 1 x

Разгоряченное запретным аютским вином дыхание Лормы было частым, неровным, взволнованным. И его губы прикоснулись к ее губам, чтобы испить эту хмельную свежесть без остатка.

– Вы, вы, тайный советник… – пролепетала она, отступая на шаг.

– Зови меня Йен.

Дальше отступать было некуда. Дальше, насколько мог видеть Йен окс Тамма, тайный советник уезда Медовый Берег, при бледном, скупом свете заходящей луны, сочившемся сквозь узкое окно под потолком, был стол.

Советник, в свою очередь, сделал шаг вперед. Теперь он вновь стоял перед ней на расстоянии меньшем, чем того допускают приличия. Ягодицы Лормы прикоснулись к массивной дубовой столешнице. Об этом поведали советнику пальцы его левой руки, скользнувшей по спине Лормы вниз – вниз, в надежде пройтись по соблазнительной мягкой ложбинке, до времени скрытой дешевой тканью ее длинного, тяжелого платья.

Лорма вздрогнула как лань, перед самым влажным носом которой в дерево воткнулась быстроперая стрела. Вздрогнула и, пожалуй, имей она путь к бегству, могла бы и убежать. «Нет, не могла бы; просто не захотела бы», – мелькнуло в сознании советника, чресла которого уже полнились свинцовой тяжестью вожделения. Преодолев слабое, показательное сопротивление Лормы, Йен обнял ее правой рукой, привлек к себе и его левая рука обрела желанное, проскользнув в новообрященный просвет между столешницей и «наименьшей из двух спинок» Лормы, как, пожалуй, не преминул бы выразиться местный учитель.

– Советник, я буду кричать, – заявила Лорма неожиданно строго. Но недостаточно громко. В общем-то, скорее шепнула, нежели сказала. Это означало «да». Впрочем, даже если бы это означало «нет», советник быстро объяснил бы Лорме, что сказала она именно «да».

– Не будешь, – сказал он тихо, старательно вкладывая в свой голос излюбленную и неповторимую нежную хрипотцу. Йен наложил на уста Лормы печать тяжелого, тягучего поцелуя. Поцелуя любви и власти.

Если бы у него было время… Если бы у них было время…

К сожалению, все еще впереди. А пока что обойдется без запретного. Сегодня Уложения Жезла и Браслета пребудут в неприкосновенности. Нет времени. Сейчас нет времени, иначе их отсутствие станет чересчур уж подозрительным. Милостивому гиазиру тайному советнику, понимаете ли, вздумалось поглядеть в звездозорную трубу, а дочери землевладельца Круста Гутулана возжаждалось препроводить тайного советника на самый верх Перстовой Башни.

Лорма лишь восхищенно ойкнула, когда он рывком развернул ее к себе спиной и, наградив поцелуем в шею, распластал гибкий стан местной крали на столе. Поддавшись сильным рукам Йена, в общем-то совершенно непохожим на обычные холеные грабли государственных чиновников, мягко шурша, по бедрам Лормы поползло вверх платье. Тайный советник одним артистичным движением ловко распустил шнуровку на своих парчовых пурпурных панталонах (узлы были исподволь ослаблены опытным Йеном еще за столом) и, предоставив своим рукам вольно ласкать крупные груди Лормы, ввел своего Гиазира в покои невинности так, как то принято у истинных аррумов Свода Равновесия – очень, очень требовательно. Он здесь хозяин. Он – и никто другой.

x 2 x

– Нет. Сейчас нам пора возвращаться, – сухо сказал Йен, собственноручно отирая ноги Лормы посредством льняного платка для чистки «облачных» клинков.

Придется выбросить, а их не так уж много – всего семь. Подумать только – до того как познакомиться с тайным советником, бедняжка действительно была девственницей. Это до двадцати-то лет, о Шилол!

Ласки Йена имели мало общего с загадочными и туманными местами в не запрещенных Сводом светских романах и Лорма, кажется, совершенно утратила чувство действительности.

– Ну почему нет? Это ведь так быстро! – сказала она недоуменным тоном капризной девочки.

Йен не сдержался и хохотнул.

– Тридцать коротких колоколов – это, конечно, для тебя быстро. Мы будем встречаться еще не раз и не два и ты еще научишься по-настоящему ценить это время, но сейчас надо идти. А то мы уже все звезды пересчитали.

– Не все, – блеснули обнаженные улыбкой зубы Лормы.

– Послушай, – Йен взял ее за плечи и, словно щенок, потерся своим носом о ее. – Ты очень красивая девушка и я буду любить тебя долго и часто. Так долго и так часто, как того позволят мои обязанности тайного советника. Но если твой отец, а в особенности же мамаша что-то заподозрят, они в первую очередь прикажут конюхам тебя высечь. А во вторую очередь…

– Меня никогда не секли, – пожала плечами Лорма и, неожиданно ловко пропустив пальцы между йеновой шнуровкой на панталонах, прикоснулась к нему так, что тот против своей воли вздрогнул от неожиданности.

Ого, подруга с подходцами! Йен чуть не прыснул со смеху: словно бы не она, а он – пугливая девственница, которой домогается тайный советник, а вообще говоря аррум, хотя это для нее и не очень большая разница. В этот момент Йен подумал, что бояться ему, собственно, совершенно нечего – ну заподозрит папаша, ну пятое-десятое… В худшем случае, придется папашу зарубить. В лучшем – пристанут, чтобы он женился на их дочери-сокровище и будут стращать доносом в Свод, ха-ха. Донос на аррума!

Лорма тем временем опустилась на колени. Что будет дальше, Йен догадывался, равно как и не сомневался в том, что это задержит их еще по меньшей мере на тридцать коротких колоколов, ибо девушка едва ли искушена в Первом Сочетании Устами. Но спрятать извлеченного требовательными пальцами Лормы Гиазира прочь, подальше от горячих губ девушки, Йен не мог. Ибо это, не соответствовало бы доблестям и достоинству аррума Опоры Вещей. Энно.

x 3 x

Когда они наконец вернулись в гостевой зал, чтобы присоединиться ко всеобщему веселью, их взорам открылась дурацкая, веселая и в чем-то неуловимо жутковатая картина.

Мамаша Лормы, здоровая баба в летах, лежала, упитая до бесчувствия, на медвежьих шкурах, живописно наваленных в углу зала. Насколько Йен смог понять за три недели пребывания в уезде Медовый Берег, на всех застольях здесь было принято рано или поздно напиваться вдрызг, затем валиться прямо на медвежьи шкуры и – в зависимости от обстоятельств – спать, блевать или предаваться блуду. Йен пока что был свидетелем только первых двух вариантов. Третий, по слухам, был очень популярен среди смердов Кедровой Усадьбы, а более всего – у людей Багида, на Сером Холме.

Итак, мамаша Лормы уже отдыхала. Папаша, вполне симпатичный Йену мужик с невероятным для Варана именем Круст Гутулан, подперев багровую рожу кулаками, пялился туда же, куда и все – в центр стола.

«Все» – это управитель имения со своей супругой (странной женщиной, лицо которой было украшено шрамом от виска до подбородка, а пояс – кривым «трехладонным» ножом), четверо лучших пастухов Круста (с разбойными, но тем более надежными рожами) и сокольничий с двумя соколами на обоих плечах, что забавляло тайного советника едва ли не больше, чем прелести Лормы. И все они мутными, покрасневшими глазами пялились в центр стола, где выламывался и завывал Сорго, местный начальник почты, а по совместительству – вожак и наставник вайского отрочества.

Помимо всего прочего Сорго был поэтом, уверявшим, что в действительности он – не Сорго, а воплотившийся в неподходящем теле древний харренский стихопевец Астез Торк. По этому поводу Сорго мог процитировать наизусть любое место из огромнейших «Исторических поэм» и требовал от отроков, дабы те его величали «несравненным Астезом». Также Сорго занимался сочинительством длиннейшей и нуднейшей драмы «Инн окс Лагин, отец наш основатель», о чем не преминул сообщить Йену при первом же знакомстве, состоявшемся три недели назад.

Тогда тайный советник вполне справедливо заметил, что не приведи Шилол тому в действительности оказаться перевоплотившимся Астезом Торком. По законам, установленным еще при Инне окс Лагине, «отце нашем основателе», его ждет Жерло Серебряной Чистоты и ничего больше. К огромному изумлению Йена лицо Сорго просияло и тот радостно спросил: «Правда? Настоящее Жерло Серебряной Чистоты?»

В общем, Сорго с точки зрения Йена был совершенно законченным идиотом и только благодаря этому предыдущие тайные советники не отправляли на него доносы в Свод Равновесия за извращение Истины и оскорбление Князя в пресловутой драме «Инн окс Лагин…»

Итак, пьяный вдрабадан Сорго качался, стоя на столе, посреди опрокинутых кубков и перетоптанных его сапожищами перепелов. Губы Сорго для вящей убедительности были перемазаны чем-то красным. «Стало быть, кровь изображает на устах, недоделанный», – беззлобно подумал Йен, застывая на пороге зала. В левой руке Сорго сжимал телячью печень, тушеную в кислом молочном соусе, и, гневно потрясая ею над головой, орал:

– И вот, преисполнится скверною суша! И вот, под землей расцветая, питаясь чужою игрою, зародится нечто и выест всю землю под миром! И вот, истекут из хуммеровых уст указанья…

Сорго тяжело перевел дух. В его глазах стояла стена. Странная стена. Если судить по этой стене в глазах, Сорго пребывал в совершенном бесчувствии. Но, однако, бесчувствие не мешало ему так складно и быстро импровизировать тяжелыми астезовыми стопами вокруг знаменитого «Речения Эррихпы».

– …для сердца, изъятого прочь через реберный короб! И выйдут не люди, но лишь истребители плоти, и новое сердце отыщут себе на поживу!

С этими словами Сорго сжал пальцы левой руки и телячья печень, разваливаясь, посыпалась неряшливыми кусками на стол. «Ага, стало быть это у нас сердце», – Йену было противно смотреть на странный разгул Сорго и он пытался развлечь себя хоть слабой, но иронией. Слушатели Сорго, впрочем, в силу ли изрядной сытости и пьяного благодушия, то ли в действительности захваченные неистовыми глаголами Сорго, сидели смирно и даже разбитные пастухи отнюдь не скалились.

– Пойдем отсюда. Мне страшно и я хочу совсем другого, – Лорма дернула Йена за рукав.

М-да, девочка права. Веселое здесь общество. Могли любить друг друга с Лормой хоть до утра – эти и не заметили бы. Куда уж! Тут поэзия, милостивые гиазиры.

В душе Йена боролись противоположные чувства. Дать Сорго в рожу, заключить его под стражу и предъявить обвинение… в чем? Йен был напрочь лишен вкусов офицеров из Опоры Благонравия, которые могут взять человека в оборот за что угодно – хоть за чересчур темный камень в перстне, хоть за аютский анекдот. Можно просто подсечь придурка ножнами, подхватить, пока тот будет падать, и бросить прислуге (этих двоих, тихонько замерших у стены, Йен с первого взгляда даже не заметил) с веселым криком «Бычка – в ясли!» Только особого веселья не выйдет.

С другой стороны, все это было Йену совершенно безразлично. Проще всего было вернуться с Лормой наверх и – хоть Второе Сочетание Устами (она его заслужила своим Первым), хоть просто – сочетание, хоть и поговорить. В конце концов, за три недели в уезде он еще не поговорил здесь нормально ни с одним человеком. Только служба, только допросы, только глупая болтовня с Тэном о столичном оружии, а с Есмаром – о здешних бабах. В общем, можно спокойно уволочь Лорму обратно. Первая ночь женственности этой девочке запомнится надолго.

Под ногами Йена едва ощутимо вздрогнул пол. Вздрогнул столь слабо, что этого пока не почувствовала бы даже собака. Он, аррум Опоры Вещей, все-таки почувствовал. Ну и что? Тут, на проклятом Медовом Берегу, трясет каждый день. Два горных кряжа – Большой и Малый Суингоны – и в придачу к ним несколько потухших вулканов вкупе с одним все еще ворчащим. Как это они его здесь называют? Советник так и не удосужился спросить за три недели. В общем, трясет часто, почти каждый день, самую малость. Судя по рассказам – недра могут разгуляться так, что получится то провал, куда без остатка рухнет целый пиннаринский исполин Свода Равновесия, то водопады высотой в пятьдесят локтей. Говорят, там, где Большой Суингон смыкается с Малым…

– Да, идем, – пожал плечами Йен, оборачиваясь к Лорме.

И в этот момент за спиной Йена раздался дикий, нечеловеческий вой Сорго и грохот бьющейся посуды.

– О-о-они уже зде-е-есь!

«Ну это уже слишком. Определенно, замордую придурка», – подумал Йен, резко поворачиваясь обратно к залу и одновременно с этим извлекая из ножен свой клинок. Он еще не понимал зачем он это делает. Он еще не понимал ничего. Но что-то уже определенно начало свершаться.

– Это точно, милостивые гиазиры! «Они» – я и Лорма – уже здесь! – рявкнул Йен, стремительными шагами меряя зал.

Лежа навзничь на столе, в конвульсиях содрогался нечленораздельно мычащий Сорго. Все остальные словно пробудились от тяжелого сна. Круст встал в полный рост и тер лицо ладонями, словно собирался стереть с него сонливость вместе с кожей. Соколы с клекотом хлопали крыльями. Пастухи, послушные окрику управителя поместья, схватили за руки и за ноги бьющегося в истерике Сорго.

И только жена управителя поместья вела себя по-другому. Загадочно улыбаясь краешком рта приближающемуся Йену, она медленно тянула из-за пояса свой «трехладонный» нож.

Медленно. «Определенно, она обычно достает его почти молниеносно», – подумал Йен, который лишь теперь сообразил, что все происходящее начало совершаться вокруг него с невообразимой тягучей медлительностью. И лишь он, Йен, вроде бы пока не вязнет в воздухе как муха в сиропе.

«Ну все, конец тебе, начальник почты. Потому что сейчас эта девка тебя зарежет. А я?» – промелькнуло в голове Йена, который краем глаза заметил, что его безупречно чистый клинок начал дымчато мутнеть.

Обнаженный «облачный» меч никогда не мутнеет зря. С тех пор как Эгин, аррум Опоры Вещей, для простых смертных – просто Йен окс Тамма, тайный советник уезда Медовый Берег – получил его из рук гнорра, прошло несколько более полугода. За это время Эгин обнажал «облачный» меч трижды. И трижды по его небесной красоты клинку ползли белесые облака. И трижды клинок омывался от облаков кровью. А от крови клинок омывался водой и заговоренным льняным платком – в точности таким, какой полчаса назад отер ноги Лормы от крови иного смысла.

x 4 x

Эгин не понимал, почему вдруг эта женщина с мужским шрамом решила убить Сорго. Он не понимал, отчего сам столь яростен, отчего за стенами зала с протяжным и мощным ревом, неторопливо затопляя отблесками стекла, полыхнула оранжевая зарница и отчего пол под его ногами пошел вверх, словно бы совершая глубокий и тягостный вздох.

Сейчас вокруг него происходило нечто, что будет им осмыслено и понято значительно позже. А пока что Эгин просто делал то, к чему вели его обнаженный меч и Раздавленное Время, хотя о последнем он пока и не догадывался.

Эгин успел. Когда «трехладонный» нож жены управляющего, дописывая гибельную дугу, приблизился к сердцу Сорго как раз на расстояние трех ладоней, Эгин был от женщины в точности на расстоянии вытянутого клинка. И его меч обагрился кровью. И Раздавленное Время выплюнуло аррума обратно.

x 5 x

– Ш-ш-шилолова кровь, – шипела от боли супруга управляющего, тряся кистью, удар по которой Эгин изо всех сил пытался направить плашмя. Но очень сложно пробить боковой удар плашмя чисто, милостивые гиазиры. Поэтому Эгин не только выбил у нее «трехладонный» нож, но также расшиб костяшки и рассек несколько худых вен на тыльной стороне ладони, кровью каковых, к счастью, его клинок вроде бы насытился. По крайней мере, временно.

Сорго, который-таки сильно вывел Эгина из себя, тоже досталось изрядно. Свой второй удар Эгин направил беснующемуся учителю по кадыку и тот вместо воя перешел на хриплый кашель, что было все-таки легче. Его Эгин тоже бил плашмя и на этот раз очень чисто. Убивать Сорго не стоило. Зачем?

Все произошло так быстро, что кроме Эгина и, быть может, жены управителя, никто ничего не успел сообразить. Это было хорошо.

Остальное было плохо, ибо окна уже струились градом звенящих осколков стекла и вот теперь пол под ногами вздрогнул по-настоящему сильно. И вот теперь это заметили все. А самый неловкий из четырех пастухов-разбойников Круста даже упал.

Со двора донесся чей-то истошный вопль. Совершенно нечленораздельный. И вслед за ним другой, более вразумительный. «Убивают! – голосила женщина. – На помощь!» И – спустя несколько мгновений – короткий взвизг: «Цармада, ты?!»

<p>ГЛАВА 4. АФФИСИДАХ</p> БАГРЯНЫЙ ПОРТ, 56 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙДвенадцатый день месяца Белхаольx 1 x

Бурая змея Ан-Эгера между по-весеннему свежими, изумрудными полями ячменя. Теплое, сапфирово-синее море Савват – и бурая клякса размерами в добрых четыре лиги, пятнающая его священные волны вокруг Багряного Порта. Здесь живородные, жирные илом воды Ан-Эгера встречаются с морем. Здесь с морем встречается великая степь Асхар-Бергенна.

Сто лет назад Эгин Мирный, величайший воитель Тернауна, разбил среди невысоких холмов на правом берегу Ан-Эгера грютские орды и протянул руку к желанному морю. И в дельте Ан-Эгера вырос Багряный Порт.

Порт был так назван потому, что в ту жестокую неделю после избиения грютов, когда безмолвствовали сытые волки и вороны в степи, воды Ан-Эгера были багровы от вражьей крови. Всю неделю. А когда-то, во времена цветущего могущества Асхар-Бергенны, струи Ан-Эгера, говорят, всегда были красными, как кровь.

Ихша никогда не верил этому, ибо не был поэтом. Река не может течь кровью год. Не может даже и неделю, как о том написал Альгорг, придворный историк Эгина Мирного. Призраки погибших грютов не могут переговариваться, стоя на вершинах Пяти Медных Курганов, как о том брехал тот лекаришко, безумный пастырь пиявок, заклинатель улиток. А Великое Княжество Варан не может вечно видеть мирные сны под несокрушимым Сводом Равновесия. Ихша был реалистом, ибо к тому склоняли его титул, должность, деньги и страх. Страх потерять деньги, должность и титул.

Уже два года Ихша занимался Вараном, Сводом Равновесия и новым гнорром лично. Два года Ихша выслушивал все новые небылицы. Два года перебирал скудные трофеи, собранные его людьми по всей Сармонтазаре. Все сплошь мусор. Все.

Сегодня с утра Ихша подавился фиником и был теперь зол, словно степная гадюка под конским копытом. Круглый стол по правую руку от Ихши был уставлен яствами в количестве достаточном, чтобы накормить четырех воинов. И еще там были ненавистные Ихше финики. И еще – разбавленное вино. Ихша прихлебывал его из большой низкой чаши, но оно не приносило ему ни наслаждения, ни даже покоя. Так – скисшая кровь местной лозы. И даже прохлада, словно бы стекающая ручьями с опахал в руках четырех звероподобных телохранителей, не могла остудить недобрый горячечный пыл, который охватил Ихшу с первых же слов своего советника. Но пока что Ихша молчал, предоставив тому медлительно повествовать о результатах своего годового пребывания в Пиннарине.

– …таким образом, все эти замыслы не увенчались успехом, поскольку были пресечены Сводом Равновесия еще на стадии первичного воплощения.

И тогда Ихша не выдержал. Он недобро прищурился и негромко осведомился:

– Как думаешь, Адорна-генан, сколько раз я входил к женщине?

Советник от неожиданности стал белым, как полотно, потом красным, словно сердцевина арбуза, и наконец, заикаясь, пробормотал:

– Полагаю… полагаю, ты, Желтый Дракон… – и, отыскав наконец выход, закончил:

– …Делал это столько раз, сколько желал ты, сколько желала твоя женщина и еще за каждую ночь трижды – во имя Стен Магдорна!

Ихша усмехнулся.

– Пусть так. А сколько у меня получилось детей, по-твоему?

Адорн вновь смешался.

– Это мне не ведомо, Желтый Дракон. Полагаю, много…

– Восемнадцать, Адорна-генан, восемнадцать. И каждый – плод моих ночных стараний, увенчавшихся успехом. Но восемнадцать – это не тысяча восемьсот и не восемьдесят тысяч. Так вот, Адорна-генан, я был с женщинами много чаще, чем сотворил детей, и разве интересно все это моему девятнадцатому ребенку, которого нет? Ему, нерожденному, нет дела ни до моих любовных подвигов, ни до моих преуспеяний в деле умножения потомства. И разве интересно мне, Адорна-генан, что ты делал год в Варане, если ты не сделал ничего?

– Люди Свода Равновесия коварны и сильны. Мы ничего не могли предпринять во вражьей столице сверх того что сделали, клянусь Стенами Магдорна! – Адорн истово припал на одно колено и поцеловал каменный пол веранды, на которой происходила беседа.

– Я верю тебе. Подымись, – обманчиво-ласково сказал Ихша, махнув рукой. – Ты, наверное, голоден с дороги. Съешь финик.

– Благодарю тебя, Желтый Дракон.

Адорн подошел к столу, взял финик, вяло пожевал его и деликатно сплюнул косточку на серебряный поднос.

– Постой, постой, Адорна-генан! – брови Ихши удивленно взметнулись. – Ты же не постиг самой сути плода! Ты поглотил лишь оболочку. А твердую суть?

Адорн несмело взглянул в лицо своему повелителю и понял, что отказываться нельзя. Он взял косточку и, вздохнув, с трудом проглотил ее. Почти сразу его начал душить кашель, но страх одержал верх над болью и покрасневший Адорн, пересилив себя, просипел:

– Благодарю тебя, Желтый Дракон.

– Мне не нужна благодарность. Мне нужна истина, – и только теперь, первый раз за весь разговор с Адорном, в голосе Ихши зазвучало его жестокое прошлое.

Борцовские арены Тернауна, где никогда не дерутся за деньги – только за жизнь. Императорская гвардия, «красногребенчатые», мрачная сутолока кровавых дворцовых интриг. Он, Ихша, был в гвардии рядовым меченосцем. Потом – десятником. После – командовал сдвоенной сотней и имел должность Блюстителя Дворцового Въезда. Именно исполинская туша Ихши выросла в сонный предрассветный час перед отчаянными кавалеристами придворной сартоны, чьи офицеры решили «прочистить дворцовые клоаки от лишнего дерьма», разумея под последним правящую династию Оретов. Ихша во главе своих «красногребенчатых» встретил их на Дворцовом Въезде, под сенью раскидистых платанов, и никто не вышел из-под деревьев живым. Никто – ни сартонанты, ни «красногребенчатые».

Днем, когда обстоятельные труповозы вчетвером грузили тело Ихши на телегу, багрово-черное месиво, сплошь скрывавшее лицо сотника, дало трещину и победитель, едва ворочая одеревеневшим языком, властно потребовал: «На колени, в прах перед Пламени Равным!» «Пламени Равный» – так в империи именовался командир «красногребенчатых». По своей власти – одно из десяти влиятельнейших лиц государства. Доспехи Ихши вместе с отличительными знаками сотника были иссечены до неузнаваемости, а труповозами были угрюмые обнищавшие рыбаки. Недобро пересмеиваясь, они стали Ихшу добивать. Дескать, ты лучше все-таки отдыхай, солдатик, свое ты уже отвоевал, да и в рассудке повредился не на шутку. Ихша, исполин семи локтей росту, задавил всех четверых голыми руками.

Ихша не повредился тогда в рассудке. Он действительно стал Пламени Равным и лично выгрыз из своего предшественника признание в главенстве над заговором сартонантов. Ихша пробыл начальником «красногребенчатых» два года, а после получил от императора дружеский совет – принять Хилларн, Северо-Восточную провинцию государства, и вместе с ней – жезл Желтого Дракона.

– Ешь еще, – благосклонно кивнул Ихша Адорну. Тот потянулся дрожащей рукой за следующим фиником.

x 2 x

Если бы Вечность могла стать именно такой, Ихша назвал бы ее прекрасной.

Адорна больше не держали ноги. Он два часа ел финики и глотал проклятые косточки под размеренные разглагольствования Ихши.

Адорн в полном изнеможении упал на колени, придерживаясь рукой за край стола. Телохранитель во второй раз унес опорожненное блюдо и вернулся со свежим, наполненным до краев проклятыми финиками.

– Видишь ли, Адорна-генан, человек, который не знает цены собственной жизни, не знает ничего. Ни истины, ни славы, ни любви. Иначе тоже верно. Человек, не знающий цены любви, не знает цены истине. Сегодня утром финик застрял в моем горле и я едва не подавился им насмерть. Финик хотел убить меня, твоего господина, Адорна-генан. А финики – хитрые бестии. Если уж они возьмутся за кого-то – никогда от своего не отступятся. Смерть обошла меня стороной, Адорна-генан, но мне нужно платить ей откупные. Чужой жизнью. Ты ведь любишь своего господина, Желтого Дракона?

– Да, – выдохнул Адорн и упал окончательно, переломленный напополам приступом лающего кашля. У советника пошла горлом кровь и алое пятно расползлось вокруг его головы на ослепительно-белых плитах дворцовой террасы.

– Ты поступаешь плохо, не надо пачкать здесь, – протянул Ихша. Он собирался уже приказать своим телохранителям уволочь советника в каменный мешок, когда за его спиной раздались шаги. Бросив косой взгляд на корчи Адорна, перед Ихшей появился Секретарь Жезла.

– К тебе пришел Аффисидах, Желтый Дракон.

– Чего ему? – настроение у Ихши постепенно улучшалось и он был не против перекинуться парой-тройкой слов с безумным пастырем пиявок. В противном случае он приказал бы вытолкать его взашей и гнать пинками до самого Ан-Эгера.

– Говорит, что принес тебе нечто доброе.

– Ладно. Введи бесноватого.

x 3 x

– Продлись, как Хрустальный Век Магдорна, – приветствовал Аффисидах наместника Хилларна. Голос лекаря был мутен, словно старческая слеза, и лишь в глубине глаз лекаря Ихша приметил искорки торжества.

– Продлись и ты, – кивнул Ихша.

Лекарь был немолод. Долгие ночные бдения, постоянная близость к заговоренным камням и ядам, болотные испарения земли ноторов – все это не шло на пользу коже и крови, плоти и двум цветам желчи Аффисидаха. А главное – возня с древними рукописями. Среди пергаментов попадались очень злые – отравленные, испивающие жизнь по капле, вспархивающие огненными бабочками прямо в лицо своему незадачливому читателю. И все как один – исподволь туманящие рассудок, подобно дым-глине Синего Алустрала.

По мнению Ихши, лекарю было суждено «продлиться» не дольше, чем на ближайшие три-четыре года. Свое приветствие он счел отменной шуткой. И хохотнул.

Лекарь вежливо улыбнулся и сел прямо на плиты террасы, скрестив ноги в «южном кресте». Аффисидах мерз даже во дни знойного лета на берегах Ан-Эгера. Он всегда прятал свое тело под шерстяной накидкой. И сейчас, когда Аффисидах сел, он стал похож на маленький шерстяной курган. Даже не курган – а так, кротовину. Кротовину под стопами Ихши, Желтого Дракона, Человека-Горы.

Согласно этикету, вошедшему полагалось помолчать некоторое время, чтобы проникнуться величием императорского ставленника в земле инородцев, где тот служит благу всеобщего сопроцветания.

– Где ты был на этот раз? – насмешливо спросил Ихша, нарушая молчание. – Снова искал семена Огненной Травы или копался в болотах вокруг Хоц-Але?

– Нет, Желтый Дракон. Слишком велика немочь моего тела, чтобы блуждать по Империи, подобно слепому в солнечный день. Для этого у меня есть сын.

– Вот как? – равнодушно ввернул Ихша, смутно припоминая безмолвного бледного подростка, который некогда приходил вместе с Аффисидахом и выполнял при том работу мальчика на побегушках. Таскал за ним корзину со снадобьями, кипятил воду, возился с большой ступой для измельчения порошков. Потом мальчишка исчез. Исчез – ну и ладно. Ихше не было до него никакого дела.

– Да, именно так. Я никогда не хотел, чтобы он повторил мою судьбу. Но мне нужен был помощник и я выучил сына всему, что знал и умел сам. Ему как раз исполнилось семнадцать лет, когда ты, Желтый Дракон, заложил на Глухих Верфях первую «черепаху».

Ихша насторожился. «Черепахи» были его излюбленным детищем и теперь их мог видеть каждый в военном порту. Но в свое время первые «черепахи» строились под покровом строжайшей тайны, в огромном крытом арсенале – недаром ведь верфи именовались Глухими.

– Тогда я подумал: Желтый Дракон – самый мудрый и деятельный из всех наместников, которых помнит Хилларн. Желтый Дракон – рачительный хозяин, выжимающий из провинции все соки во имя здравствующей династии. Сейчас император доволен Желтым Драконом. Но Асхар-Бергенна не беспредельна, не бездонны рудники Гэраяна и нельзя с восьми мер ячменя отдать в казну девять. Поэтому мудрость Желтого Дракона простирается дальше, в земли иноземцев. Но война с Севером – чересчур дорогое и рискованное предприятие, чтобы взор Желтого Дракона простирался за Орис. И если бы Желтый Дракон хотел войны с северянами, он строил бы не корабли, а разборные осадные башни и «дома лучников». Значит, Желтый Дракон хочет воевать на море Савват. С Аютом воевать нельзя, ибо «молнии» Гиэннеры в состоянии отразить любого врага. И с Вараном воевать тоже нельзя, ибо Свод Равновесия сейчас силен как никогда. С кем же хочет воевать Желтый Дракон?

Ихша напрягся. За правильный ответ на этот вопрос любой из его подданных мог быть отправлен на шестиступенчатую казнь. А мог стать Правым Крылом Желтого Дракона.

– Действительно, – щелкнул пальцами Ихша. – С кем?

– Желтый Дракон собрался совершить невозможное. Желтый Дракон хочет раздавить Варан. Раздавить раз и навсегда. А для этого Желтому Дракону нужно уничтожить верхушку Свода Равновесия. И в первую очередь – молодого гнорра, – отчеканил Аффисидах. – И если только Желтый Дракон будет благосклонен к своему покорному слуге, ему удастся совершить невозможное.

– Выпей вина. И налей мне тоже, – хрипло сказал Ихша. Слова лекаря просвистели для его ушей огненным бичом.

Желтый Дракон любил такие речи, особенно если за ними стоял трезвый расчет, а не пустое бахвальство безумца.

– Поэтому мой сын, – продолжал Аффисидах, вежливо пригубив вина и отставив чашу подальше в сторону, – исполняя мою волю, два года назад отправился в Варан. Семя славы должно произрасти на почве грядущей войны, но прежде эту почву следует приуготовить. Так сказал я на прощание своему сыну, напутствовав его искать слабость Варана. Прошло два года и мой сын возвратился не с пустыми руками. Среди прочих владений варанского князя есть одно, казалось бы, ничем не примечательное. В нем мой сын разыскал то, что даст нам силу, а Варану – сокрушение. Имя этой земле – Медовый Берег.

<p>ГЛАВА 5. ЕЩЕ ШЕСТЬДЕСЯТ КОРОТКИХ КОЛОКОЛОВ</p> Ночь со Второго на Третий день месяца Алидамx 1 x

Кедровая Усадьба называлась так потому, что на ее постройку некогда ушла огромная роща вековых кедров. Выстроенная на расчищенном от валунов щебенистом холме близ предгорий Большого Суингона, она представляла из себя по существу и жилой дом, и крепостцу, и родовое гнездо рода Гутуланов.

Эгин знал, что любая благородная семья Синего Алустрала строит такие же. Но только каменные, огромные, вознесенные над морем на неприступных утесах. Так делают в Синем Алустрале, ибо там все боятся всех, а император, сидящий за тысячу лиг от тебя в столице на совсем другом острове, не в состоянии толком нагнать страху на твоего алчного соседа. Но в Варане есть Свод Равновесия, который защищает всех и каждого от всякого и каждого. Поэтому даже очень благородным и богатым настоящие укрепленные замки строить незачем. А в провинциальном захолустье может и хотели бы, да чересчур бедны.

Кедровая Усадьба, например, представляла из себя всего лишь неправильный пятиугольник бревенчатых стен, обсыпанных земляными откосами по внешнему обводу, две сторожевых башни и, собственно, добротный жилой дом со своей собственной башней, на вершине которой должен был бы сейчас находиться тайный советник Йен окс Тамма, созерцая небеса в звездоглядную трубу.

Увы, вместо этого Эгин стоял у окна гостевого зала и, не торопясь прятать «облачный» клинок в ножны, всматривался в подсвеченную факелами темноту на дворе. А там, подтверждая его самые худшие интуитивные опасения, творилось что-то жуткое.

Эгин неплохо видел и, главное, после Второго Посвящения неплохо чувствовал то, что следует видеть и чувствовать арруму Свода. То, что видел и чувствовал Эгин, было смертью, ужасом и еще чем-то, что он сейчас был не в состоянии осмыслить.

Одной из двух сторожевых башен Кедровой Усадьбы больше не было. На ее месте зиял непроглядной чернотой пролом.

Надо полагать, вспышка и грохот, от которого несколько мгновений назад высадило стекла, были произведены «гремучим камнем» или аютской даггой. Здесь, в захолустье, от любого из этих предположений холодела спина. Не может быть, чтобы здесь кто-то мог располагать тайнами эверонотов или секретами аютской Гиэннеры. Однако, сокрушить в одно мгновение боковую башню, сложенную из пятиладонных кедровых бревен – дело нешутейное. «Когда видишь то, чего не может быть, глаза превыше разума».

Через пролом в стене во внутренний двор Кедровой Усадьбы проникли несущие смерть. Кто они? Это оставалось для Эгина полнейшей загадкой. Но то, что они несут смерть, было слышно по истошным воплям в полумраке – заспанная дворовая челядь и вооруженные пастухи Круста явно погибали от чьей-то беспощадной и сильной руки. Факела, которые держали в руках неизвестные люди, одетые на манер любой здешней голытьбы и вооруженные по преимуществу топорами, не давали света той части двора, где у основания господского дома ютились флигеля прислуги. А самое важное сейчас происходило именно во флигелях, потому что именно туда смерть пришла первой. Эгин и слышал, и чувствовал это.

Люди с факелами (а их было около двадцати – довольно много по здешним меркам) не торопились приближаться. Они ждали, пока загадочный кто-то (или что-то) выполнит всю черную работу за них. На горцев эти люди похожи не были. На горожан – тоже. Итого, два варианта: либо Круст что-то не поделил со своими людьми и теперь они пришли мстить жадному господину, либо Круст что-то не поделил со своим соседом Багидом, хозяином Серого Холма, и теперь люди Багида пришли распустить красного тритона по всему крустову поместью.

За спиной Эгина Круст срывающимся голосом отдавал приказания своим телохранителям, никак не унималась едва раненная Эгином супруга управителя и вообще царил полный хаос – уменьшенное зеркальное отражение той леденящей кровь невнятицы, которая творилась сейчас в темноте.

И все происходило очень быстро. Очень и очень быстро. Эгин почему-то подумал, что на губах Лормы еще жив его, Эгина, солоноватый вкус.

За порядок и спокойствие в уезде Медовый Берег в первую очередь отвечал он, тайный советник Йен окс Тамма, и он же – аррум Опоры Вещей. Все что успело уложиться в последних два коротких колокола, превосходило пределы мыслимого. Для него, Эгина, начиналась тяжелая работа. Ну что же – пора работать. И ломать из себя гражданского тайного советника теперь уже совершенно бессмысленно.

– Именем Князя и Истины! – заревел Эгин. – Немедленно прекратить! Это говорю я – Эгин, аррум Опоры Вещей!!!

В подтверждение своего ора Эгин достал свою Внешнюю Секиру и выставил в окно. Сорок Отметин Огня на его жетоне блеснули в сумраке крошечными, но очень яркими голубыми искорками.

К собственному немалому удивлению, он был услышан. Четыре стрелы выпорхнули из темноты. Выпорхнули совершенно неожиданно – Эгин не мог и помыслить, что кто-то здесь осмелится стрелять в аррума – и поэтому он был слишком расслаблен, чтобы суметь отвести их.

Одна стрела звякнула о жетон и отскочила прочь. Другая, о Шилол, надорвала ему правое ухо и скользнула дальше, ему за спину. Третья и четвертая попали бы ему прямо в сердце, не повстречайся они с заговоренной сталью очень тонкого и подогнанного точно по его мерке легкого нагрудника. Такие носят только аррумы и пар-арценцы. Такие простой стрелой не возьмешь. Лучшие доспехи есть лишь у гнорра.

Эгин мгновенно присел, оглянулся за спину, увидел, что пастухи, обнажая свои кургузые мечи, опрометью покидают зал, Круст Гутулан оседает на пол со стрелой под затылком («Она ведь предназначалась для меня», – с отстраненной хладнокровием насмерть перепуганного человека подумал Эгин), а Лорма с расширенными от ужаса глазами смотрит на него и не понимает, не понимает, не понимает ровным счетом ничего.

Супруга управляющего сплюнула на затихшего Сорго, который неподвижно валялся на столе словно отыгравшая механическая кукла, перехватила свой нож в левую руку и пошла прочь из зала вслед за пастухами. И только сам управляющий не ушел. Он присел на колени у головы упавшего Круста, наклонился и что-то зашептал тому в ухо. Заклинания? Проклятия? Эгину было все равно.

Все. Разговоры закончены. После четырех стрел, выпущенных в него из темноты, аррум Свода Равновесия имеет право испепелить весь Медовый Берег. Если сможет, конечно. По этому вопросу Эгина начали одолевать серьезные сомнения.

Эгин поцеловал свой клинок прямо в ползущее по нему иссиня-черное облако (ого! такого раньше не случалось) и выпрыгнул в окно. Там было совсем невысоко – локтей пятнадцать – да и внизу его ожидала отнюдь не земля, а мягкая соломенная крыша флигеля.

x 2 x

Эгин ожидал, что его ноги соприкоснутся с крышей флигеля через три четверти удара сердца. Этого, однако, не произошло, ибо в тот момент, когда его подошвы были в каких-то считанных пальцах от соломы, флигель неожиданно ухнул вниз, словно тонущий корабль – в пучины морские. Поэтому лететь пришлось целых два удара сердца и Эгин успел испугаться. Это что же такое, милостивые гиазиры – то у них башни взрываются, то дома под землю проваливаются!

Но потом пугаться стало некогда. С легкостью пробив плотные вязанки соломы, сломав жерди перекрытий, Эгин упал на что-то мягкое. Когда его тело, следуя инерции падения, опустилось на корточки, а левая рука для подстраховки уперлась в это самое мягкое и, как оказалось, липкое, Эгин понял, что стоит на окровавленном человеческом теле. Он замер, выставив перед собой меч.

Сверху, через пробитую крышу, доносились крики. Преимущественно, ругня крустовых пастухов. Одного, кажется, задели стрелой. Другой торжествующе вопил – наверное, сам задел кого-то своим метательным ножом.

Здесь, внизу, было темно и тихо. Только с угрожающим шорохом в противоположном углу осыпалась земля. Эгин шевельнул ноздрями. Да, чуть сырая глинистая земля, кровь, кислятина – ужинали здесь чем-то не очень вкусным – и едва уловимый смрад паленого. Что палили? Неизвестно. И – совершенно незнакомый тошнотворный запах, исходящий, кажется, от пола. И – никакого живого запаха. Сплошь мертвечина. Отличный домик.

Засиживаться здесь надолго, выставив меч и принюхиваясь к темноте, Эгин не собирался. До потолка было недалеко. Он осторожно поднялся в полный рост. Если вытянуть вверх руку, то ее ладонь выглянет на поверхность. Итак, если вернуть меч ножнам, вновь присесть, подобраться, вспомнить несложные слова Легкости, а потом старательно подпрыгнуть…

Опираясь на распрямленные руки, Эгин отжался на них над крышей, высовываясь из дыры по пояс. Еще одно усилие и его ноги покинут…

Безликая, но смертельная опасность стремительно высвободилась из-под земляной осыпи и вцепилась в ногу аррума своими цепкими ледяными пальцами. Одновременно с этим безжалостные зубы впились ему в правое бедро.

Эгин в панике что было сил отпустил в темноту пинка и, к своему удовольствию, попал в податливую плоть. Но ответом ему послужил лишь гневный рык и плотно сжавшиеся зубы на его ноге.

Оставалось одно. Эгин поддался мерзавцу, который стремился втянуть его обратно вниз, и, спустя мгновение, уже кубарем летел в темноту, одновременно подтягивая свободную ногу повыше, а левой рукой нащупывая рукоять засапожного кинжала.

x 3 x

«Да, разумеется, любая безмозглая тварь на месте невидимого кровожадного дядьки поступила бы так же», – удовлетворенно подумал Эгин, распрямляясь. У него все получилось. Кинжал, всаженный по самую рукоять в смердящую паленым плоть врага, торжествовал победу своего хозяина над незадачливым людоедом.

Когда неведомый враг сдернул его вниз, он, как и рассчитывал Эгин, насел на него сверху (и показался арруму тяжелым как земля-мать). Но вот уж на что никак Эгин не рассчитывал – так это на нечеловеческой, неистовой силы удар, который молниеносно обрушился на его грудь. Сегодняшней ночью все – и стрелы, и клинки – явно жаждали добраться до самого сердца аррума. Но нагрудник спас его и на этот раз, а вслед за тем кинжал решил все в пользу Эгина.

«Так, хорошо. Счет открыт убиением кого-то, кого разглядывать будем поутру вместе с Есмаром и Логой, а пока что надо наводить порядок в Кедровой Усадьбе», – подумал Эгин, на ощупь находя кинжал и вырывая его из цепких объятий чужой плоти. Судя по всему, убитый был все-таки человеком. Одноруким, что ли?

Эгин пошарил еще и к своему ужасу обнаружил, что вместо левой руки убитое им существо имеет многосуставчатую конечность, закованную в роговой панцирь. Кажется, именно этим оно собиралось пробить его грудь. Очень хорошо. А еще лучше то, что ни во время нападения, ни до него он, аррум Опоры Вещей, не почувствовал присутствия ничего живого. Либо он – из рук вон плохой аррум, либо тварь не жила. Может ли двигаться неживое существо? Вопрос философский, прямо из анналов героической эпохи.

«М-да, нескучно у них здесь, на Медовом Берегу», – думал Эгин, выкарабкиваясь наконец на поверхность. Он не видел и не чувствовал как под его ногами слабо шевельнулось убитое тело. Жизнь ушла из него слишком давно, чтобы бояться какого-то кинжала. Убитому телу нужно было полежать еще некоторое время и затем оно было готово продолжить свое омертвелое и мертвящее движение.

x 4 x

Дела обстояли очень плохо и это Эгин понял сразу же, когда трое мужиков с факелами, от которых его отделяло шагов пять-шесть, не больше, с радостным воплем «А вот и он!» двинулись к арруму, ухмыляясь криво и немного виновато. Дескать, извини, милостивый, но сейчас мы тебя будем рубить на грудинку и вырезку.

«Облачный» меч – не чета топорам. Аррум – не чета мужичью. Эгин убил всех троих очень быстро. Последнего он зарубил в спину, когда тот собрался бежать прочь от неистового советника. Золота им захотелось наварить из Внутренней Секиры, хамам. Вот вам золото.

А плохо дела обстояли из-за того, что, расправившись без труда с мужиками, Эгин понял, что Кедровая Усадьба обречена. И он, аррум Опоры Вещей, обречен вместе с ней.

Потому что на пороге хозяйского дома лежали четверо пастухов Круста, и все четверо были в крови, и семь тел вокруг них говорили о том, что бойня была короткой, беспощадной, роковой.

Потому что супруга управляющего, хищно оскалившись и полуприсев, больше не жила; в животе у нее торчала стрела, а левая рука болталась, перебитая топором. Она упала набок и тогда Эгин впервые воочию увидел будущее Медового Берега.

Стоило женщине упасть и выронить нож, как над ней навис темный силуэт. Человек? Прямоходячая собака наподобие животного-девять? Призрак? Нет, последнее исключено.

Мелькнула быстрой змеей тень стремительно выброшенной вперед конечности, отвратительно хрустнули ребра, и тварь, хрипло рыкнув, впилась зубами в нечто, зажатое костяными сочленениями левой, многосуставчатой руки. Тварь жрала человеческое сердце.

Кедровая Усадьба была обречена, ибо в узких оконцах, которые были пробиты вдоль лестницы, ведущей на второй этаж, плясали сполохи пламени. Это означало, что пламя уже владеет единственным выходом из дома и что скоро огонь, пробившись по винтовой лестнице, завладеет и смотровой башней, на вершине которой будет искать спасения Лорма.

А Эгин, аррум Опоры Вещей, был обречен потому, что, отделившись от плотной группы флигелей на противоположной стороне подворья, к нему, чуть раскачиваясь и неуверенно ступая, словно слепцы, приближались собратья того существа, которое только что насытилось сердцем женщины со шрамом.

Существ было не меньше десятка.

x 5 x

Соломенная крыша – не лучшая опора для воина. Эгин сделал несколько шагов назад и его спина уперлась в бревенчатый сруб стены. Вот и все. Под ногами – земля, за спиной – стена. Невысокая, но все равно на такую никакие слова Облегчения не забросят. Справа – стена господского дома, в котором все больше пламени и все меньше живых. Да, Лорма, в одну паскудную ночь ты потеряешь не только девственность, но и жизнь. То же произойдет и с твоим первым мужчиной. Энно.

Твари были сейчас напротив входа в дом, уже совсем недалеко. И тут из окна, соседнего по отношению к тому, из которого Эгин несчастные короткие колокола назад осматривал зачин бойни в полной уверенности, что все здесь находится в его власти аррума, из этого окна вывалилось грузное тело и упало под ноги приближающимся тварям. Жена Круста. Наверное, так до самой гибели толком не протрезвела.

Гибели? Ну нет! Громогласно икнув, тетка поднялась на ноги. Похоже, падение с пятнадцатилоктевой высоты пошло ей только на пользу. Самый близкий к ней пожиратель сердец занес свою суставчатую конечность для рокового удара.

Но вещный мир изменчив, как вода. Он может быть неподвижен, словно лед, а может быть быстр, словно огонь.

Такого сильного толчка прежде еще не случалось. Казалось, мир решил расколоться надвое и великой трещине суждено было пройти именно через двор Кедровой Усадьбы. Эгина швырнуло к стене и он сильно ударился затылком. Но это не помешало ему увидеть, что костяная змея нечестивого гостя вместо того, чтобы сокрушить ребра крустовой супруги и изъять ее горячее сердце, вонзилась во вздыбившуюся землю. А сама супруга, окончательно протрезвев и заголосив за десятерых базарных торговок, вознеслась вместе со вспучивающейся землей вверх.

До этого в земле возник огромный провал, сожравший флигель. Теперь земля изволила вспучиться и высокий вал пролег от дверей дома прямо под ноги мужикам, сгрудившимся у сокрушенной «гремучим камнем» башни. Те, и так сильно напуганные отчаянным сопротивлением пастухов Круста, появлением аррума, резво убившего трех их собратьев, а равно и падением пьяной бабы, которой все было нипочем, бросились бежать. И, как вскоре понял аррум – более чем вовремя.

Потому что боковые скаты новоявленного земляного вала стали быстро осыпаться, обнажая мерцающую фиолетовыми пятнами кожу. Кожу? Да, кожу. Ибо это было не землетрясение. Это было существо.

О Шилол, кто он!? Друг? Враг? Да и живой ли вообще?

Эгин полоснул по твари Взором Аррума. Да, у твари был слабый, но все-таки животный, живой, теплый След. Это уже немного легче. По крайней мере, он не родич этим, сердцеедам.

В отсветах от горящего дома арруму было непросто разглядеть явившегося из-под земли. Но зато явившийся, судя по всему, видел в темноте лучше кошки и притом видел едва ли не прямо всей поверхностью своего тела.

Эгин не знал, что по ту сторону от выползка пожиратели сердец сдуру набросились на беззащитный и нежный бок твари со своими костяными когтями и тем разозлили ее сверх всякой меры. Он видел лишь, что передняя часть слизнеобразного тела, взмахнув плохо различимыми, но, кажется, короткими передними лапками («хороши „лапки“ – каждая с оглоблю!» – мрачно фыркнул Эгин, отвечая собственным мыслям) изогнулось и рванулось вправо-назад, одновременно с этим высвобождая из-под земли последние сажени своего тела.

Супруга Круста, пережив недолгое вознесение на семь локтей, вновь упала вниз. Голосить она перестала. Зато, встав на четвереньки, оглядевшись по сторонам и разглядев-таки под стеной Эгина (его меч даже в этой почти полной темноте давал заметные отблески), она быстро-быстро засеменила к тайному советнику. Но бабе сегодня не везло. Не заметив дырки в крыше флигеля, стоявшего вровень с землей, она провалилась вниз.

Эгин нервно хихикнул. Ну что за ночь!

По ту сторону выползка раздался отчаянный вой. Кажется, подземная тварь взялась за нежить вплотную. Из этого Эгин с облегченным вздохом сделал вывод, что выползок – друг. Поспешный и необдуманный вывод.

x 6 x

Возможно, Эгин счел бы своим долгом перепрыгнуть через тело выползка и помочь тому в истреблении нежити. Возможно, постарался бы допрыгнуть с его спины до окон дома и разыскать там Лорму. Возможно, полез бы в провалившийся флигель вытаскивать ее мамашу. Но все случилось иначе.

– Человек, сделай семь… нет, твоих меньше… шесть шагов влево.

Эгин вздрогнул. Голос был тихим, внятным, властным. Таким же точно, но более крепким и молодым, обладал Лагха Коалара, гнорр Свода Равновесия. Говоривший свободно владел варанским языком, но в его речи напрочь отсутствовала певучесть, которой с давних давен гордятся варанские пииты и риторы. Казалось, говорит не человек, а музыкальная шкатулка.

Голос прозвучал сверху из-за спины. Следовательно, говоривший находился на гребне стены Кедровой Усадьбы.

– Какого Шилола?! – резко выкрикнул Эгин, выворачивая шею и тщетно силясь разглядеть наверху хоть что-то, кроме пронзительных южных звезд.

– У тебя еще есть восемь ударов сердца. Отойди в сторону, как я сказал, или умрешь.

– Ты кто?! – грозно спросил Эгин, косясь влево, куда ему советовал отойти незнакомец.

– Твоя лучшая любовница, – хохотнул его невидимый собеседник. – Пять ударов сердца, человек.

Эгин не любил разговаривать с пустотой. Но любопытство всегда брало в нем верх.

– А что будет через пять ударов?

– Осталось три.

«Так, определенно это новый персонаж в драме „Медовый Берег, охомутанный темнотою“. Я его раньше не видел и не слышал, – пронеслось в мыслях аррума. – Значит, он может быть здесь главным теневым пауком, как в свое время Норо окс Шин в мятеже Хорта.»

– Ты-то понимаешь что здесь происходит?

– Да, но уже один.

«А-а-а, змеиная кровь», – выругался Эгин и прыгнул. Там, куда советовал ему отойти незнакомец, не было ничего. По крайней мере, ничего опасного с точки зрения аррума. В конце концов, лучше выглядеть придурком-попрыгунчиком, чем покойником.

Он успел. Потому что второй выползок в этот момент как раз вырвался на поверхность в подмогу первому и пустоты под Кедровой Усадьбой поприбавилось. Поприбавилось ровно на столько, чтобы господский дом с оглушительным треском пополз вниз, под землю, в пустоту. Он накренился, словно тонущий корабль, и прекрасная перевязь бревен, гордость рода Гутуланов, не выдержала. Смотровая площадка башни сорвалась со своих крепежных скоб и, встав вертикально, устремилась вниз, к земле, разваливаясь от ударов о стены башни и крышу дома.

Восемь, девять, десять, двенадцать мертвящих деревянных перстов вонзились в землю, расшвыривая комья суглинка, калеча хрупкие флигеля и обдирая слизистую кожу выползка. Одно из бревен вошло в землю ровно там, где мгновение назад стоял Эгин. А второе упало поперек, в двух ладонях перед кончиком его заледеневшего от ужаса носа.

Кедровая Усадьба успела уже основательно прогореть изнутри и теперь, проваливаясь в неожиданно отверзающуюся под ней бездну, разваливалась на глазах. Но самым главным было то, что недосягаемые прежде окна гостевого зала теперь находились всего лишь в трех четвертях человеческого роста от земли.

Коря себя за опрометчивость, Эгин без раздумий бросился к окнам, попутно успевая отметить появление на поверхности второго выползка, а равно и отвратительные хрустящие, чавкающие, всасывающие звуки резни между нежитью и сомнительнейшей житью на противоположной стороне двора.

x 7 x

Да, странные дела творятся под Солнцем Предвечным. Эгин покинул гостевой зал в полной уверенности, что вернется в него с победой, разогнав чернь и водворив повсеместную справедливость.

Вместо этого он прыгнул в проклятый оконный проем как затравленный заяц. Эгин перескакивал по расползающимся бревнам перекошенного пола, над головой трещали перекрытия, а арруму оставалось лишь шипеть под нос сдавленные проклятия. Потому что разобрать в таком бардаке удавалось совсем немногое. И хотя несколько ламп на стенах все еще давали свет, в изменившемся антураже проку от него почти не было.

Пребывая в уверенности, что прямо сейчас, незамедлительно, дом провалится в леденящую хуммерову бездну, Эгин бегло осмотрел гостевой зал полностью и убедился, что в нем нет никого живого. Если не считать окровавленного и, к удивлению Эгина, все еще сипящего нечто совершенно нечленораздельное Круста Гутулана. В его пробитом горле едва слышно клокотала кровь. «Живучий, однако», – цинично подумал Эгин. Ему было не до жалости.

– Ты меня слышишь?! – гаркнул Эгин безо всяких церемоний прямо в ухо Крусту.

Он не ожидал ответа. И все-таки получил его. Круст перестал сипеть. Зрачки в его открытых глазах шевельнулись и скосились в сторону аррума. Губы Круста разошлись и на них неслышно прошелестело одно-единственное слово.

– Мед, – с усилием повторил Круст и закрыл глаза.

«Захватывающие разговорчики у них здесь на Медовом Берегу», – подумал Эгин и поднялся в полный рост.

Он едва успел сообразить, что на столе, съехавшем по наклонному полу до стены, не хватает Сорго, которому приличествовало бы до сих пор находиться в полном бесчувствии после умиротворяющего удара его меча, когда под землей раздался протяжный хрякающий звук и история повторилась. Дом просел еще глубже. Эгину досталось по голове стремительно налетевшим сверху потолком.

Повстречавшись наконец с убегающим полом, аррум рывком обернулся к окну и с ужасом увидел, что никакого окна, собственно, не осталось. Теперь окно стало дверью в подземный мир. И этот мир в виде фиолетовых пятен на коже выползка проплывал мимо. Только сейчас, находясь на расстоянии десяти локтей от твари, Эгин разглядел множество не то бугорков, не то отростков на глянцевитой лоснящейся коже – небольших, размером с навершие на рукояти меча, но удивительно подвижных, подрагивающих, живущих своей собственной загадочной жизнью.

Любой не то что аррум, а даже эрм-саванн Свода понимает, что если смертельная опасность собирается пройти мимо, оставив тебя без внимания, значит не нужно ей в этом мешать. Пусть идет мимо.

Понимал это и Эгин. Но уж слишком велик был искус узнать как этой твари (в дружелюбие которой верилось все меньше и меньше) понравится вкус стали. Уязвима ли она, например, для его «облачного» клинка?

Эгин занес меч над головой в «стойке скорпиона» и очень осторожно, подозревая за тварью чуткий слух, крадучись мелкими шажками, приблизился к оконному проему. В облаках на клинке Эгина с треском мелькнула молния и меч требовательно вздрогнул. Такого аррум за своим оружием никогда не подмечал, но это лишь тем более означало, что медлить нечего.

Быстрее аррума бьет только пар-арценц. Быстрее пар-арценца – только гнорр. Быстрее гнорра – только шардевкатран, что в переводе с наречия Аюта означает «порождающий девкатру».

Клинок Эгина был быстр. Но кожа шардевкатрана быстрее.

Эгин пребывал вне Раздавленного Времени и не видел, как навстречу его клинку рванулись несколько недлинных, но чудовищно подвижных и хлестких жгутов, развившихся с быстротой молнии из кожных выростов твари. Он не видел, как все вместе они свились в некое подобие боевого цепа и с немыслимой для человеческих представлений точностью самоубийственно повстречались с острием его меча. И он не видел, как вместо этой шестерки отростков, рассеченных и мгновенно отпавших, из кожи шардевкатрана выплеснулись еще шесть. И эти имели дело уже с мечом, сила удара которого была растрачена на борьбу с исключительно упругой тканью предыдущих отростков.

Меч Эгина швырнуло назад с такой силой, будто им выстрелили из лука. Эгин, совершенно не готовый к такому обороту дела, не смог удержать его в руках. За спиной грохнула об пол рукоять меча и, как назло, почти сразу же вслед за этим в очередной раз с обвальным грохотом просели несколько потолочных балок.

Ранил он тварь или нет – Эгин так и не понял. Определенно, в том месте, куда с точки зрения Эгина пришелся удар, наметились отчего-то сразу несколько язв, образующих правильный шестиугольник, на поверхности которых выступила густая желтая жидкость. Ну и что? Это все равно как после классического фехтовального выпада против человека довольствоваться тем, что смог выцарапать на его коже короткую непристойность. А самому после этого остаться без оружия.

И тут Эгин, который медленно пятился и тихим шепотом призывал свой меч отозваться ему из темноты, с неприятным ледком под сердцем обнаружил, что фиолетовые пятна на коже выползка больше не двигаются. Следовательно, тварь остановилась.

Слабый, но слышный сквозь любой грохот звон за спиной.

Ага, это меч. Отозвался, умница.

Пятна опять пришли в движение. Но двигались они теперь не слева направо. Отнюдь. Пятна позли обратно. Обратно…

Эгин был бы рад, очень рад не встречаться с тварью лицом к лицу. Не помня себя от страха, ибо все кругом полнилось совершенно недвусмысленным треском, Эгин извлекал меч из-под завала и уповал лишь на огромную длину твари, да на ее медлительный норов.

В определенном смысле он успел. Когда в его расширенных от ужаса глазах отразился текучий лик шардевкатрана, он, Эгин, уже стоял в дверном проеме зала и шесть жвал-захватов твари были вынуждены довольствоваться древесиной, не достав до аррума считанных локтей. Но глаза, глаза твари Эгину запомнились надолго.

Нет, это не друг. Это существо вообще не может быть другом. Какая дружба между варваром и звездой? Особенно если варвар – аррум Свода Равновесия?

x 8 x

А вот здесь, на заваленной обломками лестнице, было по-настоящему темно. Совершенно. Зато наверху – там, где немногим более получаса назад они любились с Лормой, он чувствовал не то одного очень толстого человека, не то двух-трех тощих, сбившихся в кучу.

Эгин не знал, чего еще ему следует бояться в эту ночь и следует ли бояться вообще – ведь ясно же, что никто не выживет в Кедровой Усадьбе. А если выживет – так в этом его, Эгина, уже никаких заслуг не будет. Ведь он, Эгин, просто дитя немощное против местного неучтенного княжеской переписью народонаселения, а равно и против совершенно упущенных из виду Домом Недр и Угодий обитателей местных недр и угодий.

Нет, милостивые гиазиры. Сто офицеров Свода сюда. Пятьсот «лососей». Тысячу, нет, полторы тысячи гвардейцев. Животных-десять и одиннадцать сюда тоже. И все, что Лагха рассовал по хранилищам Свода. Да и самого Лагху с его дудками-свирелями – сюда. И вот когда от самых Суингонов до Наирнского пролива здесь на сто саженей в глубь не останется ни одного дождевого червя, ни одного покойничка, а над землей – наоборот, ни одного мужичка, ни одного гнилого сарая, вот тогда…

Эгин остановился, успокаивая дыхание. Там, за дверью, трое. Теперь он чувствует это совершенно отчетливо. Действительно, сидят вплотную друг к другу.

– Это Йен окс Тамма.

Сказал он негромко, но так, что не услышать его было невозможно.

В ответ ему раздались облегченные рыдания Лормы.

Эгин распахнул дверь.

…вот тогда я заберу отсюда Лорму и мы уедем на Цинор. Там, по крайней мере, сплошные скалы и никакая тварь землю на Циноре не прожрет.

x 9 x

Их теперь было четверо. В кромешной тьме.

Лорма, Сорго, сокольничий, которому Эгин не знал имени, и он сам, беспомощный аррум Опоры Вещей.

Изъяснялись шепотом.

– Что там творится? – сквозь тихие всхлипывания осведомилась Лорма.

– На вас напали соседи,…

(В том, что мужичье было багидово, а не местное, Эгин теперь не сомневался; лицо одного из убитых было ему знакомо еще с посещения Серого Холма.)

– …смерды Багида Вакка. И существа, которые мне неведомы. Отсюда надо бежать и притом как можно скорее.

– А мои родные?

«Ну и память!» – выругался Эгин, которому, конечно, было жаль родителей Лормы, но еще больше он жалел ее и себя. Ибо у них еще была надежда, а у тех – нет.

– Лорма, твой отец убит стрелой. А мать – раздавлена тварью с телом столоктевого слизня и ликом смерти.

Эгин сказал эти слова как можно более нежно. И поцеловал Лорму в лоб, словно та была ему не любовницей, а дочерью. То есть как бы он теперь ее папа и мама. Это было понято и оценено. Лорма доверчиво обняла аррума и уронила голову ему на колени.

– Милостивый гиазир, – это был шепот сокольничего, который деликатно ждал, когда тайный советник переговорит с его госпожой. – Что же нам теперь делать?

Вопрос был не празден. Действительно, опасность была повсюду. Внизу грохотали яростные удары жвал-захватов разъяренного выползка, разносившего в щепу стену гостевого зала. (Тварь, конечно, чуяла близость аррума и наверняка задалась целью добраться до его сладкого мозга во что бы то ни стало.) Где-то за стеной подбашенной комнаты (где они, собственно, и находились) продолжал лютовать другой выползок. В окрестностях Кедровой Усадьбы наверняка бродили мужики Багида Вакка. Но, так или иначе, лучше самим бродить по окрестностям в предвидении встречи с озлобленной чернью, чем находиться в самом сердце гибели и разрушения.

– Я же сказал – встаем и уходим, – раздраженно процедил Эгин, который привык, что приказы аррума не обсуждаются, а исполняются.

– В том-то все и дело, милостивый гиазир, что уйти мы уже пытались. Но вниз нам путь заказан, там же теперь подземелье, а наверху – башня разворочена и бревна перепутались вконец. Пройти по лестнице мы не можем. И даже если бы нам удалось проползти – там, во тьме, завелась какая-то тварь. Она не двигается, но смогла убить гиазира управляющего. И мимо нее пройти невозможно. Как мы не пытались.

«Безвестное чудовище – самое опасное чудовище». Эгин не любил иметь дело с безвестными чудовищами. Ему нужен был любой портрет убийцы управляющего. Любой. Пусть даже и неверный.

– Эта тварь далеко от нас? – спросил Эгин как можно тише.

– Два пролета вверх по башенной лестнице.

На это Эгина еще хватало. Его Взор Аррума пополз наверх. Выше и выше. Человеческое тело – еще теплое – лежало значительно ниже, чем два пролета. Выше не было никого живого. И никого, кто умер бы недавно.

«Так. Один из костеруких залез в башню по стене и попал под бревна. Его не убило, но придавило. Невидимый даже для меня, он перебьет всех нас. В этом нет сомнений. Но костерукого я смог поразить кинжалом, а против выползка был бессилен и „облачный“ меч. Значит, надо все равно пробиваться вверх. Но тварь, убив управляющего, намеренно или просто со злости вышвырнула его тело прочь. Тварь я не вижу, как и сокольничий, как и Сорго, как и Лорма. Что же делать?»

Жвала-захват выползка со скрежетом проскребла по бревнам внизу. Уже совсем близко.

– А что думает по этому поводу гиазир Сорго? – осведомился Эгин у темноты совершенно неожиданно для самого себя. Ему почему-то пришло в голову, что раз уж он за последние полтора дня дважды без особого желания спасал жизнь начальнику почты, значит должен же тот иметь в его жизни какой-то смысл.

– И твари живущей любой будет враг сердцеед-пожиратель, – пробормотал Сорго.

Бить рожу начальнику почты было недосуг. Как можно спокойнее, понимая, что имеет дело сейчас не то с трехлетним ребенком, не то с мудрецом излишне высокого полета, Эгин прошептал:

– Я плохо понял вас, гиазир Сорго.

– И твари живущей любой, – повторил тот и замолчал.

«Любой… любой… ну и что?» – лихорадочно соображал Эгин. Оттуда, откуда раньше доносился шепот сокольничего, раздались возня и шорох. «Соколы!»

– Послушайте, гиазир сокольничий, если вы не расслышали в гостевом зале, мое истинное имя – Эгин.

– Да, милостивый гиазир, – бесстрастно ответил тот.

– Я хотел бы узнать твое.

Вот уж чего никогда не мог представить себе Эгин! Он, аррум, будет выспрашивать имя у смерда, ну пусть довольно просвещенного в повадках живых тварей смерда, но все-таки господского холопа, лишь бы не обращаться с дурацким «гиазир сокольничий» к тому, с кем иначе как «Эй, ты!» заговаривать не приучен.

– Меня зовут Солов.

– Хорошо, Солов. А теперь ответь мне – один ведь сокол у тебя остался?

– Да, милостивый гиазир. Один и остался. Другого зашибло.

– Он у тебя привязан?

– Нет, милостивый гиазир. Он и так никуда не улетит.

– Но если ему приказать, чтобы он взмыл в небеса – он ведь изо всех сил будет пытаться именно взмыть в небеса? Даже несмотря на то, что ему придется сперва подскакивать по ступеням, а потом пробираться через завалы?

– Д-да, милостивый гиазир.

Ответ сокольничего прозвучал неуверенно и Эгин переспросил:

– Так да или нет, Солов? От этого зависит наше спасение.

– Да, милостивый гиазир, но ведь наверху то чудовище…

– Вот именно, Солов, вот именно. «И твари живущей любой будет враг сердцеед-пожиратель.»

Память на цитаты у Эгина была отменная. Оставалось только прикоснуться к соколу, изучить его След, запомнить его и уповать на то, что он не рассосется слишком быстро, когда несчастная птица станет жертвой костерукого.

x 10 x

Эгин шел первым. За ним – Лорма. Потом – сокольничий. Тылы прикрывал Сорго, взявшийся вновь бормотать угрюмые прорицания. Несмотря на это, Эгин доверил спину их крошечного отряда именно Сорго, ибо тот, по уверениям сокольничего, зарубил этой ночью двух прорвавшихся в дом мужиков прямо на горящей лестнице. А потом отчаянно боролся с пожаром, пока огонь не погиб под земляными развалами. К тому же, хвост отряда был самым опасным местом – туда в любое мгновение могла дохлестнуть жвала-захват выползка. А из четырех присутствующих Эгину было менее всех жалко именно Сорго. Уж больно дурковатый.

Соколу было трудно. Очень трудно. Зоркая дневная птица ночью привыкла спать, а не пробираться через разрушенные людские жилища. Но если его хозяин, его добрый хозяин, пожелал, чтобы он поднялся ввысь и искал добычу, он сделает это. Ибо так обучен и иначе не умеет – выполнять любые веления хозяина. Веления хозяев всегда сильнее природы.

Сокол уже видел звезды сквозь скрещенье балок, когда глухая тьма сбоку ожила и, обратившись костяной змеей, убила его быстрее, чем он успел испугаться прикосновений мелких расшатанных зубов, которые, тем не менее, впились в жесткое соколиное мясо злее и безжалостнее волчьих.

Эгин, пристально наблюдавший за Следом сокола, безошибочно определил это мгновение. Так, птица попалась. Стало быть, именно там, во тьме, где сейчас угасает его След, находится костерукий. Бить надо прямо в След.

Эгин бросился вверх по лестнице, уповая на то, что ее ступени целы и невредимы, а под ноги ему не подвернется роковой обломок.

След стремительно угасал. И когда от него перед Взором Аррума оставалась только слабо тлеющая искорка, Эгин, с размаху налетая-таки лбом на нечто деревянное, твердое, неуместное, пронзил ее «облачным» клинком. И гневный рык приконченной твари огласил темноту лестничного пролета.

– Быстро ко мне! – позвал Эгин своих спутников.

Но никто не ответил ему. Вместо этого из темноты, словно выстреленное «молнией Аюта», вылетело чье-то липкое от крови тело. Двух прикосновений Эгину хватило, чтобы опознать сокольничего. Вот они, широкие и очень толстые кожаные наплечники, созданные для того, чтобы соколиные когти не оцарапали плечи.

Взор Аррума метнулся вниз. Да, сплошной туман. На фоне исполинской туши подземной твари нельзя было разобрать ничего определенного.

Даже если Лорма и Сорго еще живы – они все равно будут мертвы совсем скоро и Эгин им ничем помочь не сможет. Потому что там выползок. С выползком ему не справиться.

На улице радостно завопили на человеческом языке.

– Давай, братва!

«О Шилол, сколько же их там?»

– У-у-урр-роды! – раненным волком взвыл аррум Опоры Вещей.

x 11 x

За его спиной вместе с новой зарницей раскатился грохот и вслед за ним – режущий уши неимоверно пронзительный вереск, какого Эгину еще слышать в эту ночь не приходилось.

Но аррум не стал оборачиваться. С него было довольно.

Эгину посчастливилось допрыгнуть с раскатанной по бревнам до самой середины и, вдобавок, просевшей башни, а с нее – до гребня чудом уцелевшей восточной стены. Ему удалось быстро продраться сквозь колючий барбарис, для надежности посаженный на внешнем земляном скате, и повезло обезглавить на опушке рощи праздношатающегося и, не исключено, безобидного человека. И вот теперь Эгин быстрым шагом, стараясь не сорваться на бег, уходил прочь от гибнущей Кедровой Усадьбы.

Он уже понимал, что никакие импровизации здесь не помогут. Он понимал, что теперь дело за лучшими людьми Свода и за лучшими сотнями морской пехоты. А если понадобится – то и за «молниями Аюта» союзных смегов.

Эгин клял и казнил себя за то, что в его присутствии, в присутствии аррума Опоры Вещей, погибло столько людей. Людей, которых он должен любить, ибо ему дано властвовать над ними.

О Лорме Эгин изо всех сил старался не думать.

– Гиазира! – тихо позвала его темнота.

Эгин замер, выставив перед собой «облачный» меч. Но даже в слабом звездном свете он отчетливо видел, что клинок его чист и в нем отражается половина небосвода.

<p>ГЛАВА 6. ДАЙЛ ОКС ХАННА</p> БАГРЯНЫЙ ПОРТ, 53 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙx 1 x

Рождению Лагхи Коалары никто не радовался. Ни отец, ни братья с сестрами, ни даже мать. Впрочем, мать все-таки немного радовалась. По крайней мере неделю она сможет под благовидным предлогом не хлопотать по дому, переложив это неблагодарное дело на старшую дочь. Она сможет отдохнуть в заботах над новорожденным, охая и проклиная женскую долю. Которая такова, что дети являются в мир, не спрашивая у тебя соизволения.

Когда Лагха распростился с пеленками и превратился в ладного мальчугана с длинными блестящими волосами цвета воронова крыла и умными глубокими глазищами, домашние стали относиться к нему несколько лучше. Правда, когда за него впервые предложили хорошую цену, родители продали его, не задумываясь и не жалея. Младший сын в семье – это всегда обуза. И лучше если за эту обузу некий заморский богач готов заплатить серебром.

– Это наше счастье, дура ты! – объяснил отец Лагхи его матери, которая пробовала для приличия пореветь перед тем, как сказать покупателю «да».

– Где это видано, чтобы благородные продавали своих детей всяким вонючим извращенцам? – без особого воодушевления осведомилась у мужа мать Лагхи, ломая руки и размазывая слезы по своему морщинистому лицу.

И она не лгала. Они действительно были благородными. По крайней мере, по происхождению ее мужа, Саина окс Ханны, отца будущего гнорра Свода Равновесия.

x 2 x

Саин окс Ханна бежал из Варана когда ему было тридцать два года. Замешанный в растрате казенных денег, ненавидимый всеми и вся, немой от страха перед Сводом Равновесия, он избрал конечным пунктом своего бегства Багряный Порт.

В Багряный Порт он прибыл в смрадном, душном трюме корабля в обществе таких же, как он, «путешественников». Но было нечто, что выгодно отличало его от невольных компаньонов. В полых каблуках сапог Саина окс Ханны были заточены четыре небольших алмаза. Камни чистейшей воды и немалой цены. В этих четырех еще неограненных «слезинках неба» сосредоточились вся наличность и недвижимость, которыми владел Саин в Варане. Очень скоро он продаст их и купит небольшой дом с верандой на окраине Багряного Порта. Тот самый, в котором пятнадцать лет спустя будет рожден его младший сын.

В те годы в Багряном Порту было очень много чужеземцев. Город в устье Ан-Эгера еще не успел окостенеть и начать медленное умирание. Тогда он бурно разрастался и проходимцы со всего мира смешивались там в пеструю разноголосую толпу законопослушных граждан империи Тер. В этой толпе затерялся и Саин окс Ханна. В этой толпе он нашел себе жену по имени Стимна, которая показалась варанцу красивой. Южанку, зарабатывавшую себе на хлеб… нет, не торговлей телом, как можно было бы подумать, глядя на ее роскошные формы и миловидное смуглое лицо. Но плетением корзин и корзинок.

– Привыкай к новой жизни, милашка! – поощрял свою новую супругу Саин, красуясь перед ней своими щедрыми тратами, отменными лошадьми и широкими взглядами на жизнь.

Несколько позже он откроет ей тайну своего происхождения, которой мать Лагхи Коалары будет гордиться всю жизнь. «Мы из благородных!» – будет бросать она, споря из-за бельевых веревок с соседками. Но это будет позже, позже, когда деньги, бывшие некогда четырьмя алмазами дивного светло-голубого цвета, а еще раньше – варанским поместьем и содержимым тугого кожаного кошелька, когда эти самые деньги кончатся. Совсем.

x 3 x

Лагха не застал ничего из былого величия своего дома. Все слуги до единого давным-давно получили расчет, последняя лошадь в конюшне, на которой Саин ездил на службу, околела за месяц до его зачатия. Его трое братьев и трое сестер донашивали друг за другом обноски. Лагхе казалось, что если бы они шили себе одежду из коры деревьев, они и то выглядели бы более изысканно.

Его мать по-прежнему плела корзины и, пока ее руки машинально сгибали и заплетали вымоченную ивовую лозу, ее язык беспрестанно произносил одну и ту же фразу. «Куда они подевались? Ну куда же, Хуммер их раздери, они подевались?!» Еще не умея говорить, маленький Лагха догадался, что мать имеет в виду деньги.

«Я иду на службу», – с важным присвистом сообщал обрюзгший, постаревший и сильно поглупевший Саин, почти старик, завязывая поутру штаны. Лагха не спрашивал, что это за служба, в надежде, что его вопрос разрешится сам собой.

А когда Лагха устал ждать этого «сам собой», он однажды поутру увязался за отцом. Тайком, разумеется. Увиденное не поразило и не возмутило его. Он лишь флегматично пожал плечами. Мол, служба как служба.

Саин окс Ханна, в прошлом благородный варанский дворянин, слонялся по Игральной площади в той ее части, где в тени роскошных платановых деревьев располагались столики для игры в кости. А еще точнее – там, где стояли столики для богатых игроков, которым улыбались и подносили прохладное пиво миловидные девушки. Саин ждал момента, когда за одним из столиков возникнет ничейная ситуация. И тогда, согласно старым магдорнским правилам, один из игроков должен будет бросить «длинную руку». То есть зашвырнуть кость так далеко, как только сможет. То есть очень далеко.

Вот тут-то и нужны были такие как Саин. Играющим было лень бежать в центр площади и смотреть, что за комбинация выпала на этот раз. За них эту работу делал высокородный варанец. Делал, сверкая ляжками и тяжело пыхтя, покрываясь потом и наливаясь желчью. Словно гончая, он добегал до костей, делал стойку и орал на всю площадь: «Четыре виноградины и простой Гэраян!».

Саин разогнал прочь всех конкурентов – нищих голодранцев и беспризорных мальчишек, промышлявших тем же. Но он не был жесток. Он никогда не пропускал базарных дней. Он всегда кланялся тем, кто кидал ему в оплату услуг пару мелких монет. Иногда, в хороший день, когда Саин приносил заезжему грютскому магнату доброе известие, сообщавшее о баснословном выигрыше, он получал неплохие деньги. Тогда Саин с удовольствием выбрасывал прочь пару мелких монет – в точности как кости в броске «длинная рука». И Саин никогда не подсуживал игрокам, хотя порою ему представлялась такая возможность.

– Я честный человек! – гордо изрекал отец Лагхи Коалары, падая в плетеное кресло и погружаясь в сумерки веранды. Супруга согласно кивала.

x 4 x

Братья, сестры и родители всегда были холодны к Лагхе. А он платил им тем же.

О причинах этой холодности Лагха никогда не задумывался, принимая ее как должное. Уже став гнорром, гораздо позже, он понял, что любить чужака – дело трудное и мало кому по силам. В своей семье он всегда был чужаком. И подтверждал это ежедневно.

Однажды, в возрасте шести лет, он явился домой и продекламировал наизусть «Геду об Эррихпе Древнем», услышанную поутру в порту в исполнении слепого галерного гребца. Разумеется, Лагха запомнил «Геду» с первого раза и полностью. Запомнил на харренском языке, который слышал первый раз в жизни. В этой жизни, по крайней мере.

В другой раз двенадцатилетний Лагха объяснил матери смысл и значение увиденного ею ночью сна. «Ты хочешь, чтобы отец поскорей умер, потому что тогда ты смогла бы продать этот дом, выдать сестер замуж, отдать братьев в войско и уйти жить к своей семье.» Разумеется, такие откровения не нравились ни матери, ни отцу.

А в третий раз он сказал, что старший брат никогда не вернется из путешествия в столицу. Так оно и случилось – спустя шесть месяцев они получили известие о его смерти.

Домашние относились настороженно к своему необыкновенно красивому брату и сыну Лагхе Коаларе. Да и звали его тогда совсем не так. «Дайл окс Ханна» или просто Дайл. Именно под этим именем знал его Багряный Порт.

x 5 x

Когда высокий сероглазый человек, представившийся господином Кафайралаком, уселся в плетеное кресло на веранде дома семейства окс Ханна и предложил купить у них Дайла, родители вздохнули с облегчением, в истинных причинах которого они боялись сознаваться даже самим себе.

– Сколько? – спросил отец.

– Так мало? – спросила мать.

– Что вы будете с ним делать? – спросил отец.

– Вы же не будете обращаться с ним дурно? – спросила мать.

Триста монет серебром. Это очень много. Человек, пусть даже такой смышленый и миловидный как Лагха, стоит гораздо меньше. Но господин Кафайралак не мелочился. Правда, он поставил одно условие – они не станут болтать когда и кому продали мальчика и никогда, ни за что не станут искать его. «Ну уж это как пить дать не станем», – странновато усмехнулся Саин окс Ханна.

– Мы подумаем. Ответим завтра в полдень, – подытожила Стимна, нервно теребя косу.

Господин Кафайралак, в чьем облике определенно присутствовало что-то рыбье, лишь вежливо улыбнулся. Дескать, подумайте-подумайте. Сомнений в том, что они согласятся, у него не было.

Не было их и у Лагхи, следившего за ходом переговоров из подполья. Несмотря на туман неизвестности, застивший его будущее, он был скорее обрадован, чем опечален. «Когда за тебя дают аж целых триста серебром – это большая честь. За отца вон и десяти не дали бы», – вот о чем думал будущий гнорр в день, когда река его жизни была повернута вспять Ибаларом, сыном Бадалара.

x 6 x

Полдень считается на Юге добрым часом. Выгодным для сделок, удачным для переговоров и торга. Решение было принято загодя – в этот полдень Лагху должны были отдать в пожизненное владение господину Кафайралаку. Мать увязывала жалкие пожитки Лагхи в узел и зашивала его немногочисленную одежонку. В глубине души она была уверена в том, что господин Кафайралак не пожалеет на своего нового раба (или наложницу?) двух серебряных монет и купит ему сносное платье. И все-таки она штопала дыры на варварских штанах Лагхи усердно, даже с нездоровым рвением. Чтобы как-то занять руки в ожидании покупателя.

По этому же поводу отец Лагхи решил отложить поход «на службу» до вечера. Не каждый день, в самом деле, заключаешь такие выгодные сделки. Дочери мели комнаты, сыновья обновляли ограду. А Лагха, предоставленный (опять же ради такого случая) самому себе, отправился на Игральную площадь, лелея в кармане свои сбережения в числе одного серебряного авра.

– Я Дайл, сын Саина, – отрекомендовался Лагха, причалив к крайнему столику из числа тех, за которыми баловались костями богатые горожане. – У меня есть «серебряник» и я хочу сыграть с вами в кости.

– Какого Саина? – недоумевающе пробурчал главный за столом, хозяин самого шикарного веселого дома во всей Северо-Восточной провинции.

– Да того придурка, что за «длинной рукой» обычно бегает, – незлобиво пояснил ему владелец Глухих Верфей.

– Ну сыграй, малец, сыграй, – заключил не слишком удачливый, но с виду ушлый купчина.

Он был уверен, что спустя минуту авр Лагхи перекочует в его карман. Или, на худой конец, в карман одного из его приятелей, чем дело и закончится. Он похлопает мальчишку по плечу и скажет «Не унывай, дурачок, игра – дело тонкое, когда-нибудь научишься».

Но он просчитался.

– «Белое озеро» и «грютская большая», – с удивлением сообщил игрокам хозяин веселого дома, когда Лагха, поставив свой авр на кон, первым бросил кости.

Лучший результат из возможных в первом коне магдорнского «старого» варианта.

Следом за Лагхой бросили все остальные. Ничего отдаленно похожего на успех. С презрительными улыбочками, мол, новичкам всегда везет, каждый игрок отдал Лагхе по «серебрянику».

– Еще, – не попросил, но скорее потребовал Лагха, и поставил на кон четыре монеты.

– Да ты рисковый парень, я таких люблю, – купчина потрепал Лагху по щеке. – Бросай.

Невозмутимый Лагха закрыл глаза, вложил кости в кожаный конус, легко встряхнул его и уверенно хлопнул им о стол. Стукнули кости. Чужая рука подняла конус.

– Гиазиры, вы не поверите… два «белых озера», – вздернув брови, сообщил хозяин скобяной лавки.

Это уже из разряда чудес. Разумеется, никаких чудес у других игроков на этот раз не предвиделось. Самое большее – «две виноградины» и «малый магдорнский».

– Играем дальше, – потребовал папаша всех лучших сладких девочек Багряного Порта.

Денег ему было не жаль, у него их было много. Он был пьян еще с утра и приветствовал любое приятное разнообразие.

Лагха поднял глаза на небо. До полудня оставалось еще достаточно времени. Лагха взялся за конус, не глядя ни на игроков, ни на кости, ни на стол.

За время, оставшееся до полудня, Лагха выигрывал девять раз. Три раза крупно проигрывал – нарочно, чтобы его компаньоны не охладели к игре. И ни разу не устроил ни одной ничьей – ведь не было на площади его отца, несчастного и бессовестного Саина окс Ханны, чтобы сбегать за «длинной рукой».

Триста монет серебром – таков был улов Лагхи Коалары в первой и последней в его жизни партии в кости. Еще выходя из дома он знал, что все произойдет именно так, как произошло. Он ждал этого момента уже не один месяц. Не один год. С того самого дня, как увидел отца, преследующего скачущие по пыльным булыжникам кости. И вот, благодаря господину Кафайралаку, его мечта исполнилась, его уверенность нашла себе подтверждение. Ведь, главное, свершив свой маленький подвиг, Лагха останется безнаказанным. Его отец будет кусать локти, а его новый хозяин никогда и не узнает о его триумфе.

Став старше, гнорр Свода Равновесия никогда не играл в кости. Лагха отдавал предпочтение изменчивому, пестроцветному Хаместиру. Или, на худой конец, ламу – игре мелких магических жуликов, гвардейских офицеров и чокнутых стихопевцев.

x 7 x

Лагха покинул площадь так же стремительно, как на ней появился. На одной из улиц близ порта он обменял серебро на золото, а семь золотых авров старой ре-тарской чеканки положил в потайной карман, приторочений к исподу его латаных-перелатанных штанов. И отправился домой.

Он немного опоздал. Господин Кафайралак уже пил молодую бражку, развалившись в плетеном кресле, а домашние составляли вокруг него подкову, застыв в самых что ни на есть пришибленных и принужденных позах. Появление Лагхи было встречено всеобщим оживлением – Саин окс Ханна, конечно, с радостью прибил бы Лагху оглоблей, но при господине Кафайралаке ему любо было представлять себя понимающим, снисходительным, хотя и угнетенным беспросветной нищетой отцом.

Мать сунула Лагхе узел с его пожитками. Сестры поцеловали его в лоб. Каждая из них завидовала густым черным кудрям, правильным чертам лица и гладкости кожи своего брата и втайне корила родителей за то, что те разделили свою красоту между детьми на такие несоизмеримые доли. Лагха обнялся с братьями – старший (тот, что стал старшим после смерти сгинувшего в столице) процедил сквозь зубы что-то насчет удачи, а средний прыснул со смеху. Они не сомневались в том, что симпатичного и стройного Лагху покупают с самыми что ни на есть грязными целями, а потому показно гордились своей мнимой чистотой и независимостью. Мол, бедные, но гордые.

Быстро покончив с утомительным прощанием, Лагха бросил пустой взгляд на свой дом с покосившимися стенами и подточенным красноголовыми муравьями крыльцом, и поплелся в сторону порта вслед за господином Кафайралаком, которому хватало тактичности воздерживаться от каких бы то ни было комментариев. А семь золотых авров полеживали себе в кармане Лагхи, дожидаясь своего часа. Он наступит спустя год и один месяц.

x 8 x

– Где это он шатался, интересно знать? – просто так, чтобы не молчать, спросил отец Лагхи, утирая случайную слезу, когда Лагха и Кафайралак вышли за порог.

– Кстати, посмотри, не прихватил ли стервец с собой чего нашего! – добавил он, когда его сын и загадочный северянин скрылись из виду. Так, чтобы не показаться излишне сентиментальным.

Ответ на свой вопрос Саин узнал вечером этого же дня. Когда подпоясанный дорогим кушаком, в новой рубахе и с фляжкой отменного гортело на груди он явился на «службу». Базарная площадь полнилась слухами. Хозяин веселого дома – пьяный в стельку, красномордый и удрученный потерей кучи серебряных авров – рассказывал, наверное, в сотый раз, как было дело.

– Эй, Саин, а пацан-то твой, как оказалось – «золотая ручка»! – заорал на всю площадь хозяин скобяной лавки, весь сплошь зеленый от нежданного проигрыша.

Ничего не понимающий Саин подошел ближе. О чем это они?

Пока, то краснея, то бледнея, Саин выслушивал подробности утреннего триумфа своего младшего сына, на языке его вертелось около двух десятков известных ему проклятий, среди которых были и варанские, и южные. Он едва удержался на ногах, когда узнал, что за час игры его сын проиграл лишь трижды. Да и то, как заметил проницательный купчина, «проиграл для виду». Что за час игры его сын выиграл столько, сколько стоил сам по оценке загадочного господина Кафайралака.

Но когда ступор прошел, а первое удивление уступило место истеричной решительности, Саин растолкал толпу собравшихся вокруг себя зевак. Пыхтя и понося все на свете, он помчался в порт. Как бы там ни было, он должен вернуть украденную драгоценность. Сын должен принадлежать отцу, а не какому-то негодяю, собирающемуся тешить свою вельможную похоть! Он должен вернуть Дайла, своего милого сыночка. Он передумал! Отец и сын – одно целое! Такие мысли лихорадочным галопом проносились в голове Саина, пока он, улица за улицей, то быстрым шагом, то бегом, приближался к порту.

Но его праведный гнев так и остался невыраженным. Потому что корабль «Шалая птица», в сдвоенной каюте которого господин Кафайралак и Лагха толковали о том о сем, уже вышел из гавани Багряного Порта.

И Саину окс Ханне только оставалось плюнуть вслед «Шалой птице». А что еще остается, когда крадут твоего любимого сына, который оказался курицей, несущей золотые яйца?

<p>ГЛАВА 7. ГОСПОДИН КАФАЙРАЛАК</p> БАГРЯНЫЙ ПОРТ – МЕРТВЫЕ БОЛОТА, 53 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙx 1 x

Господин Кафайралак сразу понравился Лагхе. Во-первых, тем, что он не понравился его домашним. А, во-вторых, своей открытостью. Временами впечатлявшей даже его, Лагху.

– Сыном ты мне не будешь. Любовником – тоже. Братом – о нет! Для друга ты слишком молод. Впрочем, и для соперника тоже. Стало быть, ты будешь моим учеником, – заключил господин Кафайралак, когда они заперлись в каюте «Шалой птицы».

Лагха кивнул. Это даже лучше, чем он думал. Учеником. Ему еще никогда не предлагали стать чьим-то учеником.

– А чему ты будешь меня учить?

– Я научу тебя быть гнорром, – был ему ответ.

– Гнорром? Кем это, а, господин Кафайралак? – поинтересовался Лагха.

– Во-первых, я не хочу, чтобы ты называл меня господином Кафайралаком. Пусть этим идиотским именем зовут меня идиоты. А, во-вторых, кто такой гнорр ты узнаешь, когда мы сойдем с корабля.

– Как же мне называть вас, милостивый гиазир? – оробел Лагха.

– Называй меня именем, данным мне при рождении. То есть Ибаларом.

– Оно странное, – не удержался Лагха.

– Эге, – довольно усмехнулся его новый хозяин. – Потому что это одно из запретных имен народа эверонотов.

– Эверонотов? А я думал это сказки, про эверонотов, – смешался Лагха, в памяти которого тотчас же воскресло то немногое, что он слышал об этом народе полурыб-полулюдей или полужаб-полулюдей, исчезнувшем в морской пучине вместе со своей родиной, островом Хеофор, во времена кровавой войны Третьего Вздоха Хуммера.

– Хорошо, что ты знаешь хотя бы эти сказки, – усмехнулся довольный Ибалар, прихлебывая из чаши. – Тебе понравится язык эверонотов. И его имена тоже, – заверил он Лагху.

– Мне уже нравится, – честно ответил мальчуган, обкатывая на языке имя своего нового хозяина. Или учителя, если угодно. И-ба-лар. Господин И-ба-лар.

– Тогда я дам и тебе такое же. Имя эверонотов. Хочешь?

– Ну… давайте, – откровенно говоря, собственное имя всегда резало ему слух и, вдобавок, напоминало о семье. Лучше любое другое, чем это. И пусть оно будет незнакомым и таинственным. Запретным. Именем эверонотов.

– Тогда я нарекаю тебя Лагхой Коаларой, что на языке народа вод и пещер значит Властвующий и Покоряющийся, – с нарочитой торжественностью изрек Ибалар.

– А над кем я буду властвовать? – нахмурившись, спросил Лагха, пытаясь запомнить кто он теперь такой.

– Над миром, – не изменившись в лице, отвечал Ибалар.

– А кому покоряться?

Ибалар растянул губы в улыбке:

– Мне.

x 2 x

Когда Лагха узнал о том, что его хотят купить, он подумал, что, верно, из него должен получиться очень хороший слуга, раз за него дают такую цену. «Буду выносить ночной горшок за хозяином, подсовывать ему таз с водой поутру, читать ему вслух и подавать еду гостям».

Когда Ибалар объявил ему о начале его ученичества, его представления о будущих занятиях, как ни странно, ушли не очень далеко от чистки хозяйского платья и мытья ночного горшка. Слуга или ученик – не одна ли малина? Все что знал об ученичестве Лагха сводилось приблизительно к одному: вначале ты три года гнешь спину на кухне учителя или поглощаешься какой-либо другой стороной его быта, а потом он начинает тебя учить владению, например, алебардой. Или игре на флейте. Но все это в перерывах между кухней или конюшней. А чем это отличается от жизни слуги?

Но в том-то и дело, что слуга у господина Кафайралака, то есть у господина Ибалара, уже был. Причем в первый же день Саф – так его звали – получил указание обслуживать мальчика с тем же рвением, с каким он обслуживает и самого хозяина.

– Я начну учить тебя когда мы сойдем на берег. А пока отдыхай, думай, вспоминай, – с загадочнейшим выражением лица сказал Ибалар и мимоходом прикоснулся ладонью ко лбу Лагхи.

Как бы невзначай. Так делают лекари, чтобы проверить, не донимает ли больного жар, или, напротив, не околел ли тот ненароком.

Смысл последнего слова Лагха постиг очень и очень скоро. В ближайшее полнолуние Лагха, сытно откушавший и разодетый на варанский манер, стоял на корме корабля и, мучаясь непривычным бездельем, смотрел в черные воды моря, распластавшиеся от горизонта до горизонта. «Вспоминай», – говорил Ибалар. Он знал что говорил. В черные воды моря…

Был полный штиль, корабль разрезал воду, не оставляя ни волн, ни следа. Где-то он уже видел то же самое. Где-то видел, хотя никогда не путешествовал по морю. «Вспоминай», – таков был приказ. Таково было предостережение. Такова была неизбежность.

x 3 x

Лагха не принимал пищи, не пил и не спал три дня. Он вспоминал.

Иногда он видел себя и происходившие события как бы со стороны. Иногда – как бы изнутри. И не только видел, но и слышал, чувствовал, осязал, обонял. Картины сменяли друг друга то быстро, то медленно. Иногда Лагхе казалось, что прошла вечность, иногда – час. Но и то, и другое было лишь разными ликами иллюзии.

Вот он играет в Хаместир с пятнадцатилетним мальчишкой. Мальчишку зовут Лоскир. Лоскир весел, нахален и задирист. И все время проигрывает, а он, Лагха, потешается над ним. Он по-прежнему Лагха, но у него другое, взрослое тело и другие мысли. Лоскир говорит на том же языке, на каком написана «Геда об Эррихпе Древнем» – стало быть, на харренском. Мальчишка называет своего партнера Кальтом. Кальтом Лозоходцем. Надо полагать, это его, Лагху, так зовут внутри этого странного сна. Или звали.

Но земля уходит из-под ног, а доска для игры – разноцветная, манящая – начинает бесшумно вращаться вокруг своей оси. Она кружится все быстрее, расплывается на тысячу самоцветов и превращается в пестрый ковер с длинными пушистыми кистями. На этом ковре сидит, поджав ноги, худенькая, но очень красивая девушка. Нагая и бледнокожая.

Лагха знает, что это продажная девушка, но он очень, очень любит ее. Он целует ее, с сожалением замечая чахоточный румянец, разлитый по ее щекам. Они говорят глупости и шутят. Она, как и тот мальчишка, тоже зовет его Кальтом. Она смотрит ему в глаза и прочит ему великое будущее. Она говорит, что у него бордовая звезда во лбу. Он – стройный и сильный черноволосый мужчина с рельефными скулами северянина, ласково обхватывает ее стан, кладет голову ей на колени, а она гладит его, словно котейку. Но что-то – у Лагхи нет времени понять что – происходит за окном. Что-то или кто-то зовет его прочь и он уходит. Он дарит ей браслет с сапфирами – каждый величиной с лесной орех – и уходит, переносясь куда-то, где небеса и деревья незнакомы и высоки.

Он, Лагха, очень жалеет о том, что не пообещал девушке вернуться за ней, когда все будет хорошо. И стыдится собственных мыслей о том, что негоже возвращаться к продажным женщинам. Она улыбается ему откуда-то из другого мира. И задумчиво глядит в глубину синих камней, лениво поблескивающих на солнце. Ярко-голубая искра, порожденная сияющим камнем, слепит Лагху, он на секунду закрывает глаза и… обнаруживает себя стоящим у саркофага.

«Это саркофаг древнего харренского героя, кажется, Эллата», – знает Лагха. Он проводит двумя пальцами по бирюзовой крышке саркофага с черными прожилками. Он ищет ответ на один очень важный вопрос. И он находит его – судя по тому, что, спустя один порыв ветра, он уже вельможа при дворе какого-то придурковатого и дряхлого царя. Он знает о себе, что его все еще зовут Кальтом, но теперь он благородный вельможа. Дамы кокетливо склоняются перед ним в поклонах, а мужчины вызывают его на поединки чести.

Вот он видит себя в канун одного такого поединка. Он постарел, но лишь слегка. Скорее повзрослел. Он смотрит на противника и целует лезвие своего огромного двуручного меча. «Мне подарили этот меч», – знает Лагха, но не помнит, кто именно, и чем он заслужил такой подарок. На лезвии выгравировано что-то. Лагха напрягает зрение. «Храни себя и меня», – вот, что требует от него меч. И он исполняет его веление. Его противник убит, а женщина, бывшая женой его мертвого противника, любовно подает ему плащ с красивой пряжкой. «Это теперь моя жена», – знает Лагха и целует ее в шею, которая вырастает ввысь, становится шире, больше, белее, раздувается до неба. Нет, это не шея, это колонна. Она – часть какой-то арки, под которой проходят стройными рядами вооруженные люди. Тяжелая конница, пехота, вспомогательные войска, обоз, приблудные шлюхи.

Теперь у Лагхи нет сомнений в том, что он на войне. Он во главе армии. Он устал. Под глазами у него залегли темно-фиолетовые тени. Его меч по-прежнему с ним. Лагха чувствует, что его дела идут неважно. Войско разбито, а подкрепление не пришло вовремя. Он чувствует, что скоро умрет и знает, что его врага зовут Торвент Мудрый. Он знает, что его враг – император Синего Алустрала. Он столь же мудр, сколь и бессердечен. Торвент Мудрый пускает в него стрелу. Не одну, нет. Смертоносный, воющий ураган стрел. Несколько пробивают насквозь его кованый нагрудник. Он, Кальт, умирает, и в этом у Лагхи нет сомнений.

Перед его мысленным взором выстраивается череда добрых дел, совершенных им за жизнь. О нет, не слишком длинная череда. Словно барельефы на фронтоне дворца харренского сотинальма. Их ровно столько, сколько нужно для украшения. Но не больше. Вот он дарит девушке из постоялого двора браслет с сапфирами. Вот он находит какое-то место, которое все называют Золотым Цветком, и глашатай привселюдно объясняет, что сюда будет перенесена новая столица царства. Вот он треплет Лоскира за вихры. И волны качают поврежденный, но помилованный добросердечным Кальтом парусник врага. «Кальт!» – кричит кто-то, но ему лень отвечать, он отмахивается, словно отгоняя назойливую муху, и послушная его руке картина мироздания снова сменяется.

Какой-то седобородый мужчина («Это мой отец», – знает Лагха) учит его находить места для колодцев, домов и кладбищ. «Честные места», – говорит отец. Он учит Лагху сажать лиловый померанец и пользоваться инструментом, сплошь серебряным. «Я – лозоходец», – понимает Кальт. Он еще очень и очень мал – младше, чем Лагха теперь. Отец вставляет в землю тонкий серебряный прут, похожий на струну. Прут звенит на холодном ветру на высокой хрустальной ноте. А он, маленький Кальт, споро берется за лопату и роет землю поблизости. Влажная земля быстро расступается, раздвигаются корни, но что это там? Из земли на него смотрит пустыми глазницами человеческий череп. Кальт в страхе подается назад. Отец удовлетворенно крякает и убирает со лба седые волосы. Кажется, все идет как задумано. Но Лагху это не слишком радует.

– А что будет после того как я умру? – интересуется маленький лозоходец.

– Не знаю. Умрешь – и все. Наверное, ничего, – отвечает отец.

Ему явно недосуг вести с сыном просветительские беседы. Он отнимает у него лопату и продолжает копать землю. Наверное, они ищут клад.

Но маленький Кальт не удовлетворен ответом. Какие-то сомнения внутри него. Какие-то предчувствия. Он не верит отцу.

– Ты врешь! – твердо говорит маленький Кальт, глядя на старика-отца исподлобья, словно ощерившийся со дна ловчей ямы волчонок.

И все внутри Кальта восстает против слов отца, которые кажутся ему ложью, кощунственной и злой неправдой.

– Он врет, – веско и громко произносит Лагха, обращаясь уже не к отцу, а к некой высшей силе, к третейскому судье, к истине, разлитой в пространстве, и… открывает глаза.

x 4 x

– Твой отец действительно соврал тебе, – подтвердил господин Ибалар и мягкая шелковая тряпица легла на лоб Лагхи. Она должна вобрать пот.

Лагха осторожно озирается. Полумрак его собственной каюты. Очень холодно, но он весь в поту, который течет с него прямо-таки ручьями. Рядом с ним, прямо на ложе, сидит господин Ибалар. Он серьезен и его чело изборождено таким количеством морщин, какого Лагха за ним никогда не подозревал. Ибалар кажется старым и озабоченным, словно бы уже прожил тысячу нелегких лет и знает, что будет вынужден прожить еще целую унылую вечность.

«Наверное, я видел сон», – подумал Лагха. Очень длинный и подозрительно реалистический. Но только где это видано, чтобы один и тот же сон видели сразу два человека? Кажется, господин Ибалар тоже видел его. Или, по крайней мере, его конец.

– А откуда ты знаешь, что за сон я видел? – спросил Лагха, приподнимаясь.

– Это был не сон, Лагха.

– А что – просто бред? Я просто бредил вслух, ведь так? Я болен?

– Нет, ты молчал. Ты вовсе не болен. Ты здоров. Просто у некоторых необычных людей бывают такие дни в юности, когда они узнают всю правду о себе. Теперь ты знаешь, кем ты был раньше и что ты делал там, шестьсот лет тому назад.

Эта новость, как ни странно, ничуть не ошарашила Лагху. Вообще-то он так и думал, но не был вполне в этом уверен. А раз господин Ибалар подтверждает его догадку, значит она полностью истинна. Лагха сглотнул воздух и кивнул.

– Теперь знаю. Меня звали Кальт Лозоходец. Правильно?

– Да, ты родился в Северной Лезе, потом стал владыкой Ре-тарского царства, потом на несколько коротких и блестящих недель подчинил себе весь Север и погиб в страшной войне с Синим Алустралом. Теперь ты снова пришел в мир, чтобы Властвовать и Покоряться.

– А ты, Ибалар, ты кем был?

– На горе или на счастье, но я не такой как ты. Я не Отраженный. Мне не дано знать какую жизнь я прожил там, за границей между жизнью и смертью, за границей между жизнью и жизнью. Да и прожил ли какую-то.

– Значит, я особенный? – с надеждой спросил Лагха, вскакивая на ноги.

– Нет. Ты совершенно обычный Отраженный человек. Ты совершенно обыкновенное та-лан отражение Кальта Лозоходца. И это вовсе не причина для того, чтобы задирать нос.

– Я так и думал, – ответил Лагха и с облегчением вздохнул.

x 5 x

Вечером того же дня Ибалар подвел Лагху к зеркалу, которое висело на стене каюты за парчовой занавесью. Подвел совсем близко и отдернул парчу.

Лагха отшатнулся от неожиданности. В человеке, которого Лагха увидел перед собой в зеркале, уже не осталось ничего от прежнего Дайла окс Ханны. От мальчишки, которого купил господин Кафайралак в Багряном Порту, тоже не оставалось почти ничего.

За те три дня, что он пролежал в своей каюте, Лагха необычайно вытянулся и окреп. Его волосы стали длиннее ровно вдвое. Они стали гуще и вились прихотливыми локонами, ниспадающими на спину. Его нос приобрел едва заметную горбинку, очертания скул стали строже. Но самое необычное превращение свершилось с его глазами. Они изменили цвет.

Лагха приблизил лицо к зеркалу и всмотрелся с удвоенным вниманием. Так и есть. Они были карими, а стали светло-серыми – холодными, пронзительными и глубокими. Лагха с удивлением отметил, что его собственные глаза теперь лучились такой внутренней силой, какую он чувствовал только во взгляде своего учителя. Его брови теперь были сомкнуты над переносицей. Его губы были приоткрыты в полуулыбке осознанного превосходства. Лагха обернулся к Ибалару.

– Это я?

– Разумеется, – Ибалар положил руку ему на плечо. – Просто прожив свою предыдущую жизнь заново за три долгих дня, ты повзрослел на три коротких года.

– Это хорошо? – робко спросил Лагха, который никак не мог привыкнуть к тому, что он теперь такой старый, то есть взрослый. И такой ослепительный, такой странный, красивый мужчина.

– Это естественно. Твой внешний облик должен соответствовать твоему внутреннему миру, Лагха.

За три дня он вырос из тех одежд, что пожаловал ему Ибалар, и тот, с шутками и прибаутками, отдал ему штаны и камзол из своих личных запасов. Лагха то и дело подходил к зеркалу и изучал свою новую внешность. Втайне от Ибалара он стал пытаться сделать свои манеры, походку и жесты соответствующими своей новой мужской стати. В общем, ожидания Лагхи оправдались. Как бы там ни было, а его жизнь с господином Ибаларом была по меньшей мере не скучной.

Спустя месяц они сошли на берег в крохотном порту под названием Маяк Скворцов, расположенном при впадении одного из южных рукавов Ориса в море Фахо.

x 6 x

Место, где жил господин Ибалар, можно было со всеми основаниями назвать жутким. Несколько лет спустя Лагха узнал, что та местность зовется Мертвыми Болотами. Господин Ибалар звал ее просто «болотами». И, судя по всему, был от своего жилища на сваях просто без ума.

Никаких слуг. Саф уплыл в неизвестность вместе с «Шалой птицей». Никого кроме Ибалара и Лагхи. А еще – змеи, болотные гады, птицы, надрывающие глотки каждую ночь, и совершенно бешеные четвероногие, снующие по чахлым деревцам. Не то хорьки, не то ласки. Какие-то странные зудящие над ухом комары. Человеческие кости, то и дело лезущие под ноги на тропе, ведущей в дом Ибалара. «Их выплюнуло болото. Вначале оно их проглотило, а потом – выплюнуло», – пояснил Лагхе Ибалар. Таковы были их соседи.

Лагха с нетерпением ждал, когда же ему объяснят, кто такой гнорр. Когда же начнется настоящее ученичество. И ждать пришлось недолго.

– Сегодня я буду читать тебе по-варански и переводить самое непонятное. А завтра читать по-варански будешь ты. И переводить тоже. Я не буду тебя наказывать, если ты будешь нерадив. Я просто убью тебя, – безо всякой угрозы заметил Ибалар. Правда, и безо всякой иронии.

– А зачем мне говорить по-варански? – несмело спросил Лагха.

Хотя его отец Саин окс Ханна и был коренным варанцем, но никогда в присутствии детей не сказал по-варански ни слова. Еще во время службы в Новом Ордосе Саин окс Ханна в совершенстве освоил язык Юга. А приняв решение о бегстве, дал себе зарок никогда не пользоваться наречием своих предков, чтобы ненароком не выдать себя. От него Лагха подспудно воспринял простую мысль о том, что говорить по-варански – вовсе не такая добродетель, как кажется отдельным книгочеям. Хотя в бытность свою Кальтом Лозоходцем он знал варанское наречие неплохо.

Ибалар бросил на него взгляд, подернутый ледком хорошо скрываемого раздражения.

– Ты будешь гнорром Варана. Первым человеком в Варане, а не в Багряном Порту. Стало быть, ты будешь варанцем и будешь говорить по-варански так же хорошо, как говорят на нем пиннаринские аристократы. Это произойдет не позже, чем к началу следующего полнолуния.

«Ага, значит через девять дней я начну болтать по-варански не хуже Шета окс Лагина», – подумал Лагха, дивясь тому, как в его сознании само собой возникло и рассыпалось снопами изумрудных искр это мудреное имя князя из полузабытой легенды. Легенды, которой была жизнь Шета окс Лагина.

Ибалар тем временем отпер сундук и достал пухлый, порядочно зачитанный и замусоленный кем-то свиток. Это были «Хроники Шета окс Лагина, Звезднорожденного».

x 7 x

Лагха не обманул ожиданий Ибалара. За три дня до начала полнолуния он уже изъяснялся на варанском со всей возможной вычурностью и сыпал цитатами из подметного «Исхода Времен», вел с Ибаларом просвещенные беседы о нравах и обычаях столицы и пытался болтать на портовом диалекте, столь любимом матросами и их женщинами. Иногда Ибалар поправлял его или вставлял оборот позабористей. Например, вместо «А не пошел бы ты, приятель, к е…й матери!» Ибалар рекомендовал Лагхе выражаться если не короче, то резче, отбросив прочь всякие околичности. Например: «Пес еб твою мать, мудак!».

Дальше был харренский. С ним было куда легче и куда трудней. Легче – ибо Лагха уже знал многое на харренском наизусть в этой жизни и отлично изъяснялся на нем в бытность Кальтом Лозоходцем. Трудней – ибо все, что он знал, он проговаривал с совершенно неизбывным южным акцентом. Все-таки в этой жизни он был южанином и с этим фактом Лагхе предстояло яростно сражаться. Впрочем, ближайшие семь дней позволили Лагхе преодолеть и эту трудность.

А после того как три языка Круга Земель вошли в плоть и кровь Властвующего и Покоряющегося, господин Ибалар увлек Лагху в иные сферы, к иным материям.

x 8 x

В то утро Лагха проснулся в гробу.

В гробу оринского образца. Известно, что оринцы хоронят своих покойников довольно необычным образом. Они не кладут их на спину или на живот, как то водится у других просвещенных народов, а усаживают в узкие высокие бочки, наподобие тех, которые стоят в дешевых публичных банях. А затем намертво забивают бочку крышкой. И свежая могила у оринцев выглядит не так, как на Юге. Она больше похожа на дыру в земле, оставленную маленьким шардевкатраном. Или на гигантскую кротовину. Туда, в эту дыру, опускают бочку с покойником. Да так, чтобы он оказывался вниз головой, причем глазами на восток. Покойник должен располагаться в гробу в той же позе, в которой младенец ожидает своего появления на свет в утробе матери. Это совершенно обязательно – считают оринцы.

Поэтому ничего удивительного нет в том, что в то утро Лагха проснулся в позе младенца в деревянной бочке. Притом вниз головой.

Бочка не лежала и не стояла. Она качалась на воде, утопая в ней почти полностью. Она была прочной и двойной (Лагха видел эту бочку у черного входа дома на сваях, но не обращал на нее внимания. Теперь ему было совершенно очевидно, что она предназначалась именно для него.) И все равно воду бочка пропускала. Он попробовал ее на вкус – она была гнилой и несоленой. Сбылось еще одно предположение – его бросили в смрадное болотное озерцо в нескольких лигах от их обиталища.

«Чем я провинился перед учителем?» – такой была первая мысль.

«Я ни в чем не провинился перед учителем», – такой была вторая мысль.

«Я провинился перед учителем в чем-то, о чем не имею никакого понятия», – такой была третья мысль. Но Лагха догадывался, что истина находится где-то между этими тремя догадками. Так оно и было.

x 9 x

На глупую шутку это было непохоже. Воды становилось все больше. Она сочилась беспрестанно, хотя и маленькими порциями. Все платье Лагхи было влажным и воняло тиной. Было трудно дышать.

«Быть может, это испытание на физическую силу?» – подумалось Лагхе. Он напряг свои мышцы и попробовал разорвать обручи бочки. Нет, это было совершенно бесполезно. Гроб был сработан на совесть в расчете на весьма норовистого и дюжего покойника. «Может, это испытание на твердость духа?» – подумал Лагха и дал себе зарок, что не позовет на помощь и не попросит пощады. Чего бы это ему не стоило.

Кровь, прилившая к голове, стучала в висках пожарным колоколом. Сидеть было очень неудобно – колени упирались в уши, болел хребет, бочка беспрестанно поворачивалась вокруг своей оси с каждым движением Лагхи. Самым разумным было не шевелиться, но это-то как раз было самым трудным. К счастью, Лагхе удалось раскачать бочку и она опрокинулась набок.

Чтобы как-то развлечься, Лагха стал вспоминать разные исторические анекдоты, но все они отчего-то казались ему пресными и ослоумными. Мысль о том, что его гроб неуклонно погружается, наполняясь болотной тиной, делала плоским даже самый смешной анекдот. Тогда Лагха стал размышлять о том, каким образом господин Ибалар исхитрился засадить его в бочку, заколотить ее, отвезти к озеру и бросить в воду. Причем проделать все это так, что Лагха даже ничего не заметил и не почувствовал. Но от этих пустопорожних размышлений легче не стало.

«Когда я утону, болото выплюнет меня так же, как оно выплюнуло скелеты моих предшественников. Только гроб уже не понадобится», – заключил Лагха и снова закрыл глаза. Смотреть было, прямо скажем, не на что.

x 10 x

То был день, когда Лагха второй раз в жизни всерьез задумался о смерти. Причем, в отличие от первого, задумался не в абстрактном метафизическом ключе. А во вполне приземленном.

«Если я умру, никто не расстроится, даже господин Ибалар», – это казалось Лагхе совершенно очевидным. Оставалась, впрочем, непонятой одна вещь – зачем нужно было покупать его, учить языкам и тащить сюда. Уморить его даже таким экзотическим способом можно было еще в Багряном Порту. И еще одно – неужели он, обыкновенное та-лан отражение, найдет себе смерть столь необычную и вместе с тем совершенно бесславную?

Не понимая зачем, Лагха ощупал потайной карман с семью золотыми аврами старой чеканки, любовно перенесенными из старых штанов в новые. Деньги были по-прежнему при нем. Только что за них купишь в гнилой утробе заболоченного озерца?

Дышать было совершенно нечем. Лагха в десятый раз попробовал высадить крышку головой и дно ногами и в десятый раз потерпел неудачу. Липкий страх сковал его волю, мышцы и притупил чувства. Бочка тонула теперь гораздо быстрее, чем раньше. Словно парусник, разорванный надвое «молнией Аюта». «Будь что будет», – прошептал Лагха, вновь опуская безвольную щеку на мокрые доски бочонка. «Сейчас было бы в самый раз закричать какую-нибудь гадость или потерять сознание». Но ни первого, ни второго не случилось.

Потому что Лагха услышал, как о доски стукнул багор и заерзал по обручам со знакомым металлическим скрежетом. Потом еще раз. И еще. Бочка прянула вверх и, рассекая болотную тину, поплыла к берегу, влекомая сильной рукой господина Ибалара.

x 11 x

– Ты хотел меня убить?

– Нет. Я хотел, чтобы ты почувствовал, что мне очень легко подарить тебе медленную и мучительную смерть.

– Я все время это чувствую.

– Нет, ты не чувствуешь. С одной стороны, ты относишься ко мне слишком хорошо. Я бы даже сказал, нежно. Как к няньке или как к папеньке. Ты должен раз и навсегда понять, что ничего хорошего моя персона в себе не заключает. А с другой стороны, ты все еще не чувствуешь, что такое покоряться. Впрочем, что такое властвовать тоже.

Лагха молчал. С его волос капала вода. Его глаза светились безумным блеском, а зубы выбивали дробь. Он чуть не утонул, в конце концов. Лагха поежился и обнял плечи ладонями. Ему было очень зябко и неуютно.

– Я стараюсь научиться, Ибалар.

– А я стараюсь научить тебя этому. Ради твоей же пользы.

«Ради моей же пользы», – эхом повторил Лагха, разглядывая своего учителя. В руках Ибалара был багор, он залихватски упер ногу в бочку и самозабвенно вещал. С довольным и в то же время суровым выражением лица. Слишком уж он похож на рыбу. Или на жабу. Он что, и вправду эверонот? Может и эверонот, только одержимый.


ГЛАВА 1. ДЕЛО ГЛАРТА

<p>ГЛАВА 1. ДЕЛО ГЛАРТА</p> МЕДОВЫЙ БЕРЕГ, 63 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙМесяц Белхаольx 1 x

Пожалуй, за прошедший год Эгин постарел (или возмужал, тут уж как посмотреть – весной ему исполнилось всего лишь двадцать восемь) на все десять.

Здесь не обошлось без участия Свода Равновесия.

Не обошлось и без мудрого гнорра Свода, «юноши небесной красоты», не знавшим себе равных ни в коварстве, ни в проницательности.

И без женщин. А точнее, одной-единственной женщины с печальными, всегда словно бы чуть заплаканными глазами и скромными повадками чужой жены.

Не обошлось и без помощи собственных мыслей Эгина, которых никогда нельзя иметь слишком много. Тем более, пребывая в таких замечательных местах, как Медовый Берег, и в таких великолепных городах, как Вая.

Еще десять дней назад, подымаясь на борт паршивого торгового суденышка, которое даже доброжелатели звали не иначе как «плавучим сортиром», Эгин был уверен в том, что направляется в почетную ссылку. Ибо нет в Варане лучшего для ссылки места, чем Вая, столица уезда Медовый Берег. Не даром ведь даже «плавучие сортиры» наведываются туда не чаще четырех раз в год. Или пяти. Но пятый – это уже из ряда вон выходящее событие. Только когда в Вае происходит нечто уму непостижимое. Например, когда убивают тайного советника.

Когда убивают тайного советника, приходит пятый по счету корабль. Такова, надо полагать, местная примета.

x 2 x

Вая. Место, где предстоит жить опальному арруму Эгину в его двадцать восемь лет. Жить до самой старости. Обзавестись внебрачными детьми и подагрой. Если нужно – мигренью. Дожить до шестого десятка и тихо почить в чине все того же аррума. Ибо из таких мест, как Вая, редко возвращаются в столицу. Такие места, как Вая, нужны для того, чтобы тихо и мирно догнивать, дожидаясь остатка своих дней, поставив меч на подставку у кровати и со временем даже забыв отирать с него пыль. День за днем. Вечер за вечером.

Гнить или догнивать – не суть важно, ибо Вая с ее нездоровым и странным климатом делала эти два слова совершенно равнозначными, стирая атрибуты времени и завершенности действия. Глядя на немногочисленные приземистые домики, сработанные из гниловатых досок и некрасивой серой глины, Эгин думал о том, что гнорр, медовоустый Лагха, красавец Лагха, мог быть и помягче со своим опальным аррумом. И подыскать ему более живописное, более поэтическое место для пожизненного гниения. Хоть бы уже Новый Ордос или Вергрин. Или могилу.

В тот день настроение у Эгина было отвратительным. Уж очень много хорошего осталось позади и уж очень скучным казался ему город, который и городом-то назвать было стыдно. Одного-единственного двухэтажного здания, исчадия тоже опального и тоже столичного архитектора, недостаточно для того, чтобы называть помойную яму городом.

«Пожалуй, внутри этого двухэтажного урода мне и предстоит постепенно забывать, как отирают с меча пыль», – мрачно отметил Эгин, выбираясь из лодки на зыбкие доски крошечной пристани.

Вая не имела порта. Местная речка Ужица нанесла в месте своего впадения в море прорву серого вулканического песка и глины. Дноуглубительных работ здесь, разумеется, никто и не думал вести. Небось не Пиннарин. Кораблям приходилось бросать якорь в полулиге от берега и вести сношения с Ваей исключительно при помощи лодок.

Эгин – аррум Опоры Вещей. Йен окс Тамма – тайный советник уезда Медовый Берег. Йен окс Тамма и Эгин – в определенном смысле совсем не одно и то же. В прошлом году был еще третий. Человек, имевший одну-единственную ночь страстной любви с теперешней супругой самого гнорра Свода Равновесия. Тогда его, коварного искусителя, звали Атеном окс Гонаутом. И был он, ха-ха, чиновником Иноземного Дома.

Офицеров Свода Равновесия нельзя называть их истинными именами кроме как в обществе коллег. А жаль. Потому что его последнее имя совсем не нравилось Эгину, хотя за время пути из Пиннарина в Ваю он уже вполне привык к нему. В самом деле, за последние девять лет он сменил больше имен, чем портовая шлюха клиентов в канун новогодних праздников.

Должен ли жалеть офицер Свода Равновесия о том, что за последние девять лет он сменил больше имен, чем портовая шлюха клиентов в канун первой недели месяца Асон? Нет, ибо офицеры Свода Равновесия не должны жалеть ни о чем.

Тот душевный орган, каким люди жалеют, обычно отмирает за ненадобностью у офицеров Свода еще на Высшем Цикле обучения. Но Эгин жалел. Потому что у него душевные органы еще не отмерли окончательно.

– Добро пожаловать в Ваю! – Вица, местный градоуправитель, хозяин зычного баса, подал руку Эгину, преисполняясь самыми верноподданническими чувствами.

Толстяк и нарочитый простак Вица конечно же знал, что перед ним за фазан, подпоясанный мечом ценой в полтабуна породистых скакунов. Тайный советник, даже такой молодой и белобрысый как Эгин – это всегда человек Свода. А Свода Вица боялся как дети боятся темноты. Как животные огня. Как рыбы – мертвых песков пустыни Легередан. У Вицы для этого были все основания. Как и у всех прочих граждан Великого Княжества Варан.

x 3 x

Эгин прибыл в Ваю не один. Его двадцатитрехлетний помощник по имени Есмар был, как и Эгин, офицером Свода.

Две черных косы. Короткий меч северного образца с выщербленным у самой гарды лезвием. И неискоренимая страсть лезть под юбку к каждой встречной особе женского пола. Лезть, не страшась ни Уложений Жезла и Браслета, ни детин с дубинами и колунами – братьев, мужей и свояков приглянувшейся прелестницы.

Разумеется, имя Есмар тоже являлось поддельным. Его истинное имя, с трудом уместившееся на его Внешней Секире, за полной неудобопроизносимостью Эгин так и не запомнил. Какой-то там «Неферна-тра-та-та-и-Пайпалассил», что ли. Древнее, очень древнее ре-тарское имя, которое Отцы Поместий раскопали среди своих излюбленных из-за полной запретности для простых смертных писаниях.

Поддельной же должностью Есмара была должность секретаря тайного советника уезда Медовый Берег.

Есмар подавал Эгину меч и плащ. Есмар играл с Эгином в лам и распивал легкое вино. Есмар болтал с Эгином о местных красотках и пестовал двух тварей, которые тоже были отряжены в Ваю Сводом Равновесия. Это было его самой важной обязанностью, ибо Есмар являлся офицером Опоры Безгласых Тварей. А эта Опора существует, помимо прочего, для того, чтобы люди и безгласые твари понимали друг друга как можно лучше.

Тварей было две. Черный бесхвостый кобель огромной величины и повышенной злостности по кличке Лога. И почтовый альбатрос, всю дорогу хмуро просидевший в огромной клетке, ожидая свободы или, на худой конец, свежей рыбы. Кличка альбатроса была Шаль-Кевр.

Эгин сносил Есмара без труда. Терпеть не мог кобеля, который напоминал ему о кровавых событиях его собственной биографии. И не замечал альбатроса, бездумный, но неизреченно печальный взгляд которого вселял в Эгина смертную тоску. Впрочем, в полезности альбатроса Эгин не сомневался, в отличие от полезности Есмара и Логи. «С этим хоть можно будет послать в столицу какие-нибудь новости, а с ними…»

x 4 x

Тайного советника по имени Гларт, предшественника Эгина на этом сомнительной значимости посту, убили два месяца назад.

Пастухи Круста Гутулана нашли тело отнюдь не на первый день после убийства у обочины пустынной дороги, ведущей в горный рудник. Его узнали сразу, хотя это было нелегко. Лицо Гларта было изуродовано червями, воронами и жуками-могильщиками. Левая рука – отрублена. Ребра на спине изломаны, сердце – вырезано. Одежда изорвана в клочья все тем же вороньем. К счастью, мясом Гларта побрезговали росомахи и медведи, иначе его останки исчезли бы в полной неизвестности навсегда.

Стрела, которая, судя по размерам, была выпущена из огромного тисового лука в человеческий рост, пробила Гларту спину, прошла через сердце и вышла из груди. Гларт наверняка умер мгновенно.

Все эти достаточно скудные подробности Эгин узнал еще в Пиннарине, когда одним отнюдь не прекрасным солнечным утром нашел у себя на столе записку от гнорра, а вместе с ней – обстоятельное письмо из Ваи за подписями градоуправителя и начальника гарнизона.

И еще тогда подумал, что когда вырезают сердце у трупа, это делают неспроста. И вырезанное сердце – особенно когда оно вырезано у офицера Свода – очень настораживает тех, кто сведущ в Измененной материи и словах Изменений. Офицерам Свода не следует объяснять, с какими целями вырезают сердца своим жертвам иные умельцы.

Эгин утешал себя мыслью о том, что, возможно, дела не так уж плохи и, не исключено, это сделал какой-нибудь бесноватый и дикий горец для того, чтобы его, сердце Гларта, съесть, например. О местных горцах Эгин наслушался и от градоуправителя, и от местного учителя предостаточно в первый же день пребывания в Вае.

Так или иначе, Эгин решил начать расследование с осмотра тела и довыяснения личности убийцы. Строгая процедура опознания Гларта уже рисовалась у него в голове, когда он в обществе начальника местного гарнизона Тэна окс Найры шествовал по направлению к неказистому сараю с двумя караульными у дверей.

Там, залитое воском для предотвращения дальнейшей порчи, лежало тело Гларта, рах-саванна Опоры Вещей.

x 5 x

– Извольте осмотреть тело, милостивый гиазир, – отрапортовал начальник гарнизона, распахивая дверь сарая и отступая назад на шаг.

Один из воинов, стоявших в карауле, услужливо протянул Эгину масляную лампу. Она была очень кстати, ибо в подвале было темным-темно, а лестница оказалась крутой, склизкой и холодной.

Эгин бросил испытующий взгляд на начальника гарнизона, а затем на караульных. Бледные, перепуганные лица без признаков особенно утонченной мыслительной деятельности. Грязные, жирные волосы. У одного солдата веревочка на портках завязана абы как и ее концы неряшливо свисают из-под застегнутой лишь на половину пуговиц куртки.

От комментариев по поводу внешнего вида Эгин воздержался. Но испуг его провожатого и караульных и удивил, и разозлил его одновременно. Кажется, каждый из них согласился бы простоять в карауле три ночных смены, лишь бы сейчас не спускаться вместе с ним в подвал, где лежал всего-навсего труп предыдущего тайного советника уезда.

– Вы что же, со мной не пойдете?

– Помилуйте, милостивый гиазир, там и без нас тесно, – попробовал отшутиться Тэн окс Найра.

– Ну уж нет, идем вместе, – отрезал Эгин. Еще не хватало, чтобы эти трусливые негодяи оставили его один на один с дохлым Глартом.

– Тэн, вы пойдете первым, я вторым, а вы, – Эгин указал на более опрятного с виду и очень крепкого солдата, – третьим.

Никто не осмелился спорить и они спустились вниз – туда, где смердел, дожидаясь торжества справедливости, бывший товарищ Эгина по Четвертому Поместью.

x 6 x

Нижняя дверь в Чертог Усопших города Вая распахнулась под напором истерического носка сандалии Тэна окс Найры.

Комната наполовину была завалена землей, как если бы сваи, державшие грунт, вдруг рухнули, выеденные изнутри червями-древоточцами. Комнаты не было. Не было и трупа.

Кое-как совладав с мокрой землей и досками, они наконец протиснулись внутрь. Солдаты и Тэн начали раскопки, используя для этой цели широкие кинжалы прямо в ножнах. Эгин осматривал подвал при тусклом свете масляной лампы. Все это выглядело так, будто бы гигантский крот, трудясь над своим туннелем, сбился с пути и случайно вылез в одном из подвалов Чертога Усопших. Хотя, впрочем, какой еще крот? Кротов такой величины не бывает и быть не может. Такие кроты с голоду передохли бы быстрей, чем в первый раз как следует набили бы себе брюхо всякими там червями.

– Вы что, не помните, где лежал труп? – ледяным тоном спросил Эгин, которому не нравилась рассеянность, с которой поглядывали на него подчиненные.

– Помним, он лежал здесь, на деревянном топчане.

– Ну?

– Ну и вот… собственно, его нет… – развел руками Тэн, сухопарый вояка со впавшими скулами.

– А топчан? – спросил Эгин с некоторой издевкой.

– И топчана тоже нет.

– Что ж, нет так нет, – заключил Эгин и решительно направился к выходу.

Разве можно ожидать чего-нибудь путного в местности, где трупам вырезают сердца и отсекают левые руки, во плоти которых у всякого офицера Свода Равновесия заключена Внутренняя Секира? Дар Свода. Пуповина Свода. Родимое пятно Свода.

x 7 x

Неудача с осмотром тела несколько удручила Эгина. Не то чтобы ему так уж не терпелось поглядеть на безобразные разлагающиеся останки своего в прошлом однокашника. Просто он с некоторых пор стал суеверен и не любил, когда дело начинается с неудачи.

Куда делось тело?

«Знать не знаем! – лепетал один из караульных. – С того дня как его сюда принесли, здесь все время кто-то был, вооруженный».

«Оно там, наверное, под землей! Нужно еще поискать. Получше», – деловито заключил начальник гарнизона.

Эгин скептически покачал головой. Чутье аррума подсказывало ему, что искать там совершенно незачем и нечего. А чутью аррума можно доверять почти так же смело, как и Персту Севера.

«А по-моему оно того… само исчезло», – тихо сказал неряха-караульный. Начальник посмотрел на него с плохо скрываемым презрением. А Эгин лишь рассеяно кивнул.

Как бы странно ни звучали слова, сказанные стеснительным солдатом, но это был самый здравый вывод, который можно было сделать из случившегося.

«Что ж, тело убитого исчезло. Теперь бы найти хоть убийцу», – устало усмехнулся Эгин.

x 8 x

Пока Эгин зачинал расследование и знакомился с солдатней местного гарнизона (в составе десяти скучающих крестьянских парней из Нового Ордоса и одного молчаливого черноволосого уроженца Суэддеты по имени Гнук), Есмар устраивал Эгина на новом месте, не забывая и о себе.

Главное требование, которое Эгин поставил градоуправителю, сойдя на берег, заключалось в следующем: его комната и комната Есмара не должны иметь общей стены.

На то было одно веское соображение.

Достаточно близко познакомившись с норовом Есмара за время путешествия из Пиннарина, Эгин не сомневался в том, что тот бросится в омут любвеобилия сразу же по прибытии. А терпеть похотливую возню и страстные вздохи у себя над ухом вечером, ночью, днем или поутру Эгину не улыбалось.

Отплатить Есмару той же монетой аррум не надеялся. Женщинами и девицами Ваи он был, в общем-то, разочарован.

Их было мало. Все они выходили на улицу в длинных платьях до пят и с покрытыми головами. Ноги их были по большей части грязны и босы, взгляды – угрюмы и испуганны. Местные нравы не были суровы, но некоторых заповедей домотканого благонравия здесь держались строго. Например, все вайские прелестницы выходили на улицу не иначе как вдвоем или втроем. Чем бы не занимались они в своих садиках и чахлых миндальных рощах на окраине со своими сужеными и просто соседями, выйти на улицу водиночку означало большой позор. Но даже если бы и не запрет… Толстые икры, обветренные лица, сухие руки с коротко обрезанными ногтями, под которыми намертво въелась в кожу краска, какой тут морят пряжу – все это действовало на Эгина почище Уложений Жезла и Браслета.

«Значит, придется искать себе женщину среди благородных», – с тоской подумал Эгин, когда мимо него, словно две телушки, проплыли толстухи. «Добра-дня гьясиру новому саветничку».

Среди благородных… сердце Эгина наполнилось горечью. Как рьяно не утолял он свою похоть последний год, как ни старался забыть одну молодую особу, бывшую, ни много ни мало, племянницей погибшего Сиятельного Князя (мятежника и узурпатора), ныне же – племянницей Сиятельной Княжны (вроде бы законной), она никак не шла у него из головы. Сколько ни старался он смотреть на вещи трезво, одно лишь имя Овель исс Тамай делало его пьяным без вина, грустным и по-нехорошему глупым.

Что в ней было примечательного? Эгин не знал и сам. Отнюдь не первая красавица Пиннарина. И даже не вторая. Худая и жеманная плакса. Дерзкая восемнадцатилетняя девчонка с малиновыми губами и глубокими, словно хуммерова бездна, глазами. Она отдалась ему в первый же день их весьма необычного знакомства, отдалась беззастенчиво и беззаветно. И при одном воспоминании об этой ночи, единственной, кстати сказать, ночи любви за все время их знакомства, дыхание Эгина становилось чаще, мысли сбивались в какой-то странный клубок, а на уста лезли самые темные проклятия.

Теперь Овель – супруга Лагхи Коалары, гнорра Свода Равновесия. Человека, которому подвластны все тайные и явные силы Варана. Известны все мысли и страхи Варана. Которого боится и оттого еще больше обожает Сиятельная. Которого опасаются даже те, в чьих руках судьбы империй куда более обширных и зубастых, чем княжество Варан.

Вожделеть к жене гнорра – это гораздо хуже, чем желать гнорру смерти. И кара за это, должно быть, положена соответствующая. Не будучи умственно отсталым, Эгин понимал это без дополнительных разъяснений. И все-таки желал Овель исс Тамай. И любил ее самой грязной, самой страстной, небесной, неистощимой, необъяснимой и ненасытной человеческой любовью.

x 9 x

В тот день Эгин вернулся из Свода, ошарашенный новым назначением, а также посланием, подписанным лично гнорром. В нем содержались точные, но скупые предписания касательно того, что и как именно ему придется делать в захолустье, где, не исключено, назревает весьма опасный нарыв на теле Великого Княжества.

Эгин был зол, хмур и, вопреки обыкновения, груб – огрел по шее конюха, разбил о стену хрустальную чернильницу и извел зазря бутыль гортело, которую собирался осушить, дабы скоротать вечер. Отпив глоток, Эгин, неожиданно испытал третий за день приступ ярости и вылил ее на постель, собираясь было уже поджечь крепчайший напиток…

Как вдруг к нему в дверь постучали. «Шмель»-посыльный принес письмо. Точнее, короткую записку.

Эгин не знал почерка Овель, ибо у него никогда не было возможности иметь с ней переписку. Но, даже не прибегая к искусствам аррума, Эгин смог безошибочно определить Овель по слогу. И, главное, по запаху.

Он пропитал бумагу и наполнил спальню Эгина ароматом одного воспоминания, который приносил арруму Опоры Вещей то неожиданный прилив сил и жизнелюбия, то, напротив, мрачный философический запой. Овель, невесть откуда проведавшая о новом назначении Эгина, обещала ему встречу в публичных садах Пиннарина, дабы попрощаться, попрощаться, попрощаться…

Он пришел в сады за час до назначенного времени. Он был одет так же, как и при первой встрече с Овель – как чиновник второй ступени Иноземного Дома. Он был идеально гладко выбрит, глаза его горели сумрачным пламенем неудовлетворенной страсти, длинный меч аррума, настоящий «облачный» клинок, о котором мечтает каждый офицер по обоим берегам Ориса и по обе стороны Хелтанских гор, выглядывал из-под темно-синего плаща с изумрудной окантовкой.

Она появилась с небольшим опозданием. Семь грудастых теток (приживалок? товарок? родственниц?) шли по обе стороны от нее, создавая при помощи своих вееров такой сквозняк, какой не часто встретишь и в горах. Охраны тоже было достаточно – пятеро офицеров Опоры Единства скучали поодаль, высматривая злоумышляющих. Да плевать он на них хотел! Плевать!

Эгин, скроив светскую мину, мягким кошачьим шагом столичного кавалера ринулся вперед. О чем они болтали тогда с женой гнорра и как долго это продолжалось, каковы были влажные ресницы Овель, когда она желала офицеру счастливого пути, каковы были банальности, которые без умолку говорил Эгин – не важно. Все равно воспоминания о полудне в публичных садах Эгину пришлось сжечь так же, как он сжег полученную записку.

Сжечь, а затем развеять пепел по ветру, стоя лицом на восток и сжимая в правой руке массивное золотое кольцо. И бросая вслед пеплу одно за другим тяжелые заклинания Запрета на Восход. Эти предосторожности были отнюдь не праздными, ибо талантов гнорра хватило бы на то, чтобы при желании восстановить бумагу из пепла.

Нет, ничего не произошло. Ровным счетом ничего. И в записке тоже не было никаких особых признаний. Всего лишь две формулы светской вежливости. Но каждое слово, выведенное неустойчивым почерком Овель, каждый ее жест во время их бессмысленной болтовни в публичных садах, говорили арруму: «Я хочу тебя, человек с льняными волосами; хочу алчно, бесстыдно и неутолимо».

Тогда Эгин не посмел даже коснуться подола платья госпожи Овель краем своего плаща. Не посмел даже улыбнуться ей так, как мужчины улыбаются женщинам. Не набрался самоубийственной смелости попросить у нее что-то на память. Платочек, веер или еще какую-нибудь ерунду. Но, покидая госпожу Овель исс Тамай, продолжившую любование лебедями в публичных садах, Эгин чувствовал себя так, как, верно, чувствует себя человек, свершивший Крайнее Обращение.

Он чувствовал себя прелюбодеем. Преступником. Обреченным. И даже ссылка казалась ему теперь лучшим исходом. Ибо водить шашни с женой гнорра Свода Равновесия – это все равно что пытаться печь кренделя в священном огне Жерла Серебряной Чистоты.

x 10 x

Между тем, гнорр требовал от Эгина служебного рвения.

Во-первых, Эгин должен был установить, кто убил рах-саванна и расправиться с убийцей по всей строгости варанских законов, но с учетом местных предпочтений. Последнее значило, что Эгин может казнить виновного через отсечение головы, если тот окажется благородным, через удушение, если тот окажется выходцем из среднего сословия, или же через голодную яму, если тот окажется кем угодно еще. Но, с другой стороны, чтобы кара не казалась легкой, а назидательность – неполной, Эгин мог, например, устроить местному люду потеху в соответствии с устоявшимися вкусами. Например, привязать убийцу за руки и за ноги к норовистым коням и поддать им по бокам плетью.

А, во-вторых, Эгин должен был пристально следить, нет ли в уезде Медовый Берег таких, кто балуется запретными Вещами и Писаниями, кто верит в Отраженных или Звезднорожденных, кто соприкасается с Измененной тканью бытия или пестует Измененных тварей. Это как всегда. Но было одно, как бы совершенно незначительное добавление.

Один подозрительный в уезде Медовый Берег почти наверняка имелся и гнорр – надо же! – знал, как его зовут.

Если с обычными преступниками Эгину рекомендовалось расправляться на месте и со всей возможной «справедливостью», то человека по прозвищу Прокаженный гнорр велел беречь, не допекать, но лишь держать в поле зрения. А для того, чтобы держать его в поле зрения, нужно было по меньшей мере найти его. И, главное: найдя жилье Прокаженного, Эгину было предписано открыть медальон, выданный ему гнорром со строжайшим запретом пытаться вскрыть сию изящную вещицу прежде времени. «Впрочем, – пожал плечами Лагха, – медальон все равно не откроется; но сломать его можно; и если вы, Эгин, его сломаете или потеряете – я убью вас как государственного преступника.»

– Прокаженный? Да чур вас, милостивый гиазир! Про этого лучше забудьте. А то как язвы по лицу пойдут, так ни одна девка к вам и за лигу не подойдет! Или вот он может скотину уморить. Только взглянет на нее – и все, копытами кверху брык! – прошептал градоуправитель Вица.

Судя по крупным каплям пота, выступившим у него на лбу, он действительно верил в то, что говорил. Редкий случай для градоуправителя.

– А он действительно болен проказой? – поинтересовался Эгин, следя краем глаза за певчим дроздом с подрезанными крыльями, любимцем градоуправителя. Тот расхаживал по столу, нахохлившись, и казался очень недовольным.

– А Шилол его разберет. Кто его видел, так он, милостивый гиазир, все в тряпье таком и с колпаком на голове, только одни прорези для глаз. Чего он там скрывает – может, болячки, а может уши какие ослиные… Тут уж я не скажу. Не видел. Вот попомните мои слова, это он нашего голубка порешил… – Вица закатил глаза к потолку и страдальчески сложил руки на толстом животе.

«Нашего „голубка“! Пожалуй, Гларта так ни одна девка не сообразила бы назвать!» – фыркнул про себя Эгин. Нет, кем бы ни был этот Прокаженный, он займется им после…

Но не успел Эгин сказать Вице какую-нибудь утешительную глупость, как земля под ногами задрожала, словно бы во глубине недр пробежал тысячеголовый грютский табун. Певчий дрозд затрепыхал крыльями и спрыгнул со стола с беспомощным писком.

– Опять… – сказал Вица, вытаращив глаза на дрозда.

– Что «опять»?

Эгин насторожился. Вица живет в Вае по его словам пятнадцать лет, а к землетрясениям еще не привык. А дрозд? Этого что – первый раз трясет, что ли? Чего это у Вицы такая перепуганная рожа?

– Что «опять»? – с нажимом повторил Эгин.

– А Шилол его знает! – отвечал Вица, до крови закусив нижнюю губу.

Певчий дрозд бесновался на полу, мечась из угла в угол и подметая крыльями пол. Клекотал, клевал землю, бешено вертел своей глупой головой. «Все в этой сраной Вае какие-то нервные, даже птицы», – заключил Эгин в немалом раздражении.

x 11 x

С чего начать поиск убийцы Эгин решил быстро.

Тот, кто отрезал Гларту руку и вырвал сердце, оказал Эгину одну услугу. Он отрезал именно левую руку с Внутренней Секирой. Плоть может сгнить. Ее можно сжечь, разрезав на кусочки. Скормить червям или свиньям. Но вот Внутреннюю Секиру с Сорока Отметинами Огня не переплавить и не уничтожить. Ее можно только Изменить. Но сделать это так, чтобы ее не смог отыскать пес, выпестованный Опорой Безгласых Тварей, очень и очень сложно. Пес едва ли найдет отрезанную не то чтобы вчера руку. Но вот Секиру он найдет.

– Найде-ет, – заверил Эгина Есмар с авторитетным видом бывалого шарлатана. – Если только она вообще на Медовом Берегу. Вначале будем искать в городе, затем на Сером Холме, потом в Кедровой Усадьбе.

– Начнем сегодня же, – сказал Эгин, окидывая Есмара взглядом ретивого служаки.

– Да хоть сейчас, – покладистый Есмар с готовностью вскочил. Тут же, откликаясь на хозяйский свист, в двери показалась узкая и хищная морда Логи.

«Ушлая гадина», – Эгин невольно поморщился от отвращения. Однажды такие вот кобели вроде Логи едва не сожрали его заживо в трех минутах ходьбы от собственного дома. А в другой раз он видел, как такие же, только чуть более изощренные питомцы Опоры Безгласых Тварей, штурмовали крепость смегов. Они упорно лезли вверх по отвесным стенам, как если бы были ящерицами. Да… Если они умеют такое, то найти какую-то там Секиру для них должно быть, как для людей высморкаться.

x 12 x

Они прошли по городу вдоль и поперек, останавливаясь у каждого дома, но Лога был спокоен, словно каменное изваяние.

Затем они направились к Серому Холму. Тот был ближе к городу и потому решили начать с него. Была и еще одна причина. Серый Холм со слов градоуправителя представлялся Эгину средоточием мерзости и порока. И действительно, на это намекало все – начиная от зловещей архитектуры и оканчивая лицами крестьян. Злыми, сосредоточенными, неприветливыми. Отчего бы им и не убить рах-саванна просто так, из врожденной кровожадности, которой, казалось, дышит Серый Холм?

Эгину не очень хотелось идти внутрь замка, но этого делать и не пришлось – Есмар был совершенно уверен в том, что Секиры там нет и быть не может. Эта уверенность, по словам Есмара, читалась у Логи в глазах. «Ну и хорошо», – подумал про себя Эгин, с неудовольствием отмечая, что, может, не сегодня, но завтра или послезавтра, обязательно придется нанести визит вежливости хозяину Серого Холма гиазиру Багиду Вакку, которого за глаза величали не иначе как Черноногом.

Зато на следующий день их ожидала быстрая победа. Еще на подходе к пастушьему поселению, отделенному от Кедровой Усадьбы небольшой миндальной рощей, Лога сделал стойку, зафыркал и стал нетерпеливо скрести лапами сухую чуть желтоватую землю.

– Мы на верном пути, – заключил довольный Есмар.

Пастушья деревня была настолько мала, что обойти ее всю не составляло большого труда. Но и от этого труда избавил их Лога. У крайнего, самого вшивого и низенького домика, Лога забеспокоился и ринулся к двери. Есмар, преисполнившись чувством собственной значительности – он все-таки не кто-нибудь, а секретарь тайного советника и, значит, второе лицо в уезде – застучал в дверь.

Им долго не открывали, хотя внутри явно происходило некое движение. Не привыкший топтаться у хижин смердов по полчаса, Есмар крепко наподдал двери плечом. Дверь, не выдержав его молодецкой удали, сорвалась с петель и грохнулась на пол.

– Добро пожаловать, милостивые гиазиры, – пролепетал плешивый и очень худой мужичок в пастушьей рубахе. Лицо его было перекошено страхом, будто бы не тайный советник со своим помощником и псом пожаловали к нему, а по меньшей мере сама смерть с арканом и мешком.

x 13 x

Ушлый Лога кружил по комнате, принюхиваясь к очагу, в котором тлели подернутые пеплом уголья. Хижина топилась по-черному, а потому ее стены и потолок, закопченные до крайнего предела, выглядели словно стены пещеры. Единственное окно под потолком было затянуто бычьим пузырем.

На дырявой циновке была в беспорядке разбросана незамысловатая кухонная утварь. В грубом горшке дымилось какое-то кушание. Маленькая плошка, наполненная тем же, что и горшок, стояла перед янтарной фигуркой Девкатры. Этой чудовищной твари до сих пор поклонялись и приносили жертвы не только на Медовом Берегу, но и, по слухам, в сельской глухомани соседнего Аюта. Было понятно, что хозяин только что трапезничал и не преминул поделиться снедью со своим прожорливым божеством.

Лога покрутился подле горшка и, тщательно принюхавшись, остановился перед ним как вкопанный. «Голодный, скотина!» – злорадно отметил Эгин. А Есмар одобрительно кивнул псу, не то позволяя ему сожрать все подчистую, не то просто так, для поддержания разговора.

– Что ты знаешь об убийстве тайного советника, человек? – начал Эгин, положив руку на яблоко меча.

– Ничего, милостивый гиазир! Ровным счетом ничего! – затараторил смерд, закрывая голову руками, как будто в случае, если Эгин решит рубануть по ней мечом, такая защита хоть чем-то поможет ему.

– А отчего ты прячешься здесь, словно болотная крыса, и не открываешь нам, а?

– Я не успел, могу поклясться, не успел!

– Что ты не успел?

– Открыть не успел, – блеял пастух, вжимаясь в закопченную стену.

И в этот момент Эгину стало смертельно скучно. Ему вдруг подумалось, а зачем, собственно, они вломились к этому забитому пастуху и требуют от него чего-то этакого. Такого, чего он, в силу своего невежества и дикости, запросто может и не знать. Может, пес и вправду ошибся. Он что – Зрак Истины, что ли, чтобы не ошибаться?

Пока Эгин вяло допрашивал пастуха, Есмар возился с Логой и, похоже, не интересовался ходом дознания. Пастух казался настолько жалким и безответным, что к разговору с ним Эгин начал испытывать непреодолимое отвращение. И к его бедному жилищу – тоже.

– Милостивый гиазир Йен, Лога нашел! – сказал вдруг Есмар. – Она здесь!

Эгин вздрогнул. Так просто?

– Здесь, в горшке! – Есмар поглаживал псину по голове, склонившись над дымящимся горшком.

– Да это ж еда моя, это ж просто еда… – подал голос мужик.

– Я вижу, что еда, – процедил Есмар и, подняв горшок на высоту груди, грянул его оземь.

Каша из измельченных овощей рассыпалась по полу неаппетитной кучей. Запахло сельдереем и помоями. Эгин с недоумением отступил, чтобы не забрызгать свой шикарный плащ. Лога сел на задние лапы и приподнял передние. Что твоя белка. А его псиная харя сияла почти человечьим счастьем. Плешивый пастух безысходно заскулил в своем углу.

А скулить ему было от чего. В центре кучи того, что еще недавно было горшком с завтраком или обедом, красовалась Внутренняя Секира рах-саванна Опоры Вещей Гларта.

x 14 x

Разводить волокиту Эгин был не намерен.

– Где, когда и при каких обстоятельствах ты совершил убийство?

Кинжал Эгина подрагивал вместе с пульсацией артерии на шее пастуха.

– Это не я, милостивый гиазир, не я!

– Где, когда и при каких обстоятельствах…

Жадный до крови кинжал слегка прокусил кожу у берега пульсирующей реки. Железная хватка Эгина не давала смерду не то что кивать головой, а вообще двигаться.

– Убейте, гиазир, убейте. Я хоть на Девкатре поклянусь, хоть пепел буду жрать, хоть детей вам отдам – все что хотите, но не я!

– Где, когда и при каких обстоятельствах…

Струйка крови, пока что маленькая, потекла по шее пастуха, стекая за ворот. Плешивый и маленький человек – потный, грязный, несчастный – не сопротивлялся.

– Не я это был, я только руку отрезал, думал, правду говорят, у вас внутри кости золотые…

– У кого это «у вас»?

Кинжал отстранился, а зрачки Эгина, словно два стальных буравчика, ввинтились в блеклые глаза пастуха. Нет, этот несчастный придурок не похож на матерого колдуна. Он не похож и на убийцу. Он слишком жалок и слишком труслив, чтобы поднять руку на офицера Свода Равновесия. Нет, этот идиот поклоняется Девкатре, скармливая своему божеству вареные овощи и отруби с сельдереем. Куда уж ему вырезать сердца и оживлять мертвых! Эгин спрятал свое разочарование вместе с кинжалом.

– Рассказывай, как все было, – сказал он ледяным тоном.

x 15 x

– Вот, значит, шел я к руднику. То было на рассвете. Смотрю, а там он, ну, мертвый. И весь такой, в кровище. Страшный, рот перекошенный, одежда на нем вся порватая, он еще и, простите, гиазиры, обмочился, как то у них, у мертвых, случается. Ну я его сразу узнал. Я ему частенько по поручению хозяина носил всякую снедь – сыр, молоко, а то, бывало, и свежатину. То есть не ему, а его кухарке. Я узнал, конечно. Ну там стрела у него в спине торчала. У нас вообще стрелы метят обычно, чтоб добычу на охоте делить проще было. А тут я посмотрел – стрела вроде бы ничья. Ну ладно, думаю, убили, значит время его пришло. И, думаю, пойду-ка я отсюда подобру-поздорову…

Пастух остановился, чтобы перевести дух. Эгин и Есмар переглянулись.

– Ну, и чего ж ты не пошел подобру-поздорову? Или не позвал кого, чтобы труп прибрать? – вставил Есмар.

– А оно мне надо было? А то вдруг бы еще на меня подумали, что это я, мол, его… Ну я пошел себе восвояси. А потом вдруг попутали меня нечистые, вспомнил, как мне кум говорил, что у этих, ну, у вас, таких как тайный советник, рука, если ее сварить в извести, а потом в полнолуние закопать на кладбище, а потом вырыть, становится золотой. Ну вот я и подумал. Зачем ему рука, она ж ему не пригодится, а мне бы не помешала. Ну вот я и взял.

– А сердце? Про сердце тебе кум ничего такого не говорил? – пряча улыбку, поинтересовался Эгин.

– Нет, сердце уже до меня кто-то того… Это не я… – пастух опустил глаза и стал теребить подол своей льняной куртки. – Я таким не занимаюсь, такими всеми делами. Ну, вы понимаете, о чем я.

– Мы понимаем, о чем ты, – подтвердил Эгин. – А кто такими делами у вас занимается?

– У нас, в Кедровой – точно никто. А у Багида Вакка, на Сером Холме – там почитай кто угодно, они такие там, гады… Ну это я точно не знаю кто.

– Ну так что – сварил ты руку или как? – с циничной улыбочкой спросил Есмар.

– Сварил, милостивый гиазир, каюсь. Не знал, ей же ей, что творю, Шилол меня наставил. Во всем винюсь.

– Закопал?

– Закопал, милостивый гиазир.

– И что, было в ней золото?

– Было бы золото, я б тут гнильем не кормился бы, – удрученно бросил пастух, указывая своим грязным, без ногтя, пальцем в останки завтрака напополам с глиняными черепками.

Высокомерный кобель Лога побрезговал пастушьей трапезой, хотя, как мог заметить Эгин за время, проведенное на «плавучем сортире», был большим охотником ловить и жрать корабельных крыс.

x 16 x

Эгин уже не сомневался в том, что плешивый смерд Круста Гутулана не убийца и убийцей быть не может. Будучи обычным эрм-саванном, он, возможно, уцепился бы за эту жертву и склонил бы мужика к признанию в убийстве. А потом расправился с ним по всей строгости закона, спихнул дело с плеч долой и пребывал бы в полной уверенности, что наказал опасного, хотя и глупого преступника. Но, побыв год назад три веселых недели в чине рах-саванна, а после получив головокружительное повышение в аррумы и пройдя Второе Посвящение, он стал смотреть на многие вещи иначе. Говоря проще – сильно поумнел.

Эгин верил даже пастушьим бредням насчет золотой руки, которую можно получить из офицерского мяса путем вываривания в извести. Офицеры Свода, являвшиеся на Медовый Берег в мундирах тайных советников, были для крестьян и пастухов Ваи посланцами из другого мира. Пугающего, величественного и сурового. Мира непонятных законов, страшных тайн и сверхчеловеческих возможностей.

Пастух лишь отрезал мертвому Гларту руку. Это преступление. И похитил Внешнюю Секиру рах-саванна. Это уже государственное преступление. И за него он сядет в голодную яму на неопределенный срок. Но это не тот преступник, который интересует Эгина. Увы.

x 17 x

Пастух был отправлен в яму под надзором Есмара, а Эгин пошел прямиком в Кедровую Усадьбу. Знакомиться с Крустом Гутуланом ему все равно придется и чем раньше он это сделает, тем лучше.

Он застал Круста в момент его хозяйского торжества. Стоя посреди двора, тот раздавал зуботычины нерадивым, похвальбу ретивым и наставлял остальных.

Дело в том, что Кедровая Усадьба находилась в состоянии войны уже не первый год. Воевали с Серым Холмом. Но если раньше угольки вражды и раздора лишь тлели, время от времени вспыхивая кровавым междуусобием, то теперь, как мог заметить Эгин, дело было поставлено на широкую ногу. Кедровая Усадьба напоминала скорее крепость, готовящуюся к дерзкой вылазке против неприятеля, чем обитель мирных пастухов, каковой ей было на роду написано быть в таком захолустье, как Медовый Берег.

Кто бы мог подумать, что в такой дыре могут кипеть такие бурные страсти? Пожалуй, такому мог бы позавидовать любой столичный драматург. Третьего дня, например, по уверениям Круста, люди Багида украли из пастушьей деревеньки трех незамужних девок, одна из которых была любовницей самого Круста и… во всеуслышание объявили, что те послужат платой за уведенный людьми Круста скот в пересчете одна девка на три барана. А оный скот вовсе не был уведен людьми Круста, а попросту заблудился и пропал в горах по нерадивости пастухов Багида, которые такие же пастухи, как Эгин игрец на харренской флейте. Да и все люди Багида отпетые сволочи, – уверял Эгина Круст, – потому что одним междуусобием да еще нечестной торговлей питаются.

– Что за торговля? – спросил Эгин просто так.

– Да медом они торгуют, этим проклятым медом! – махнул рукой Круст, краснорожий, с пышной бородой мужчина, сложение которого свидетельствовало, во-первых, о недюжинной физической силе, а, во-вторых, о страсти к верховой езде. Ноги его стояли колесом, а от его рубахи разило конским потом.

Оказалось, что Багид Вакк и его люди не пашут, не жнут и не пасут скота, питаясь лишь тем, что получают от торговли с Новым Ордосом. Именно за медом заходили в Ваю корабли. За ним – а более же не за чем. Ибо здешняя земля была столь же бесплодна, сколь и неприглядна.

– Но я не приметил там ни одной пасеки, хотя еще сегодня был у Серого Холма, – скептически заметил Эгин.

– Да какие там пасеки! Чтобы люди Вакка хоть пальцем пошевелили ради такого дела! – зло воскликнул Круст. – Они выменивают мед у горцев. Меняют мед на оружие. Меда по весу должно быть столько же, сколько стали в клинке. Ни больше, ни меньше. А этим горцам кроме оружия ничего не надобно.

– Значит, оружие они все-таки куют? – вступился за Багида Эгин.

Должностному лицу необходимо быть по возможности выше местных дрязг. Пусть Багид и Круст враждуют между собой, но власти Князя и Истины они должны подчиняться оба. Беспрекословно. Ибо оба они черви во прахе под стопой Князя и пред сиянием Истины.

– Куют. Только его и куют, поганое, – буркнул недовольный Круст. Он, разумеется, скрыл от Эгина тот факт, что сам он подпоясан мечом из кузниц Багида Вакка по прозвищу Черноног.

x 18 x

Женщины, собаки и квас – вот три вещи, которые понравились Эгину в Кедровой Усадьбе.

Лорма, дочь хозяина, была свежа и улыбчива. Она беспрестанно строила тайному советнику глазки и, по всему видно, была не прочь подарить ему что-нибудь посущественнее улыбки. Эгин спокойно отнесся ко всем знакам внимания в свой адрес, даже не снизойдя до какого-нибудь простого и пошлого маневра. Например, «Я сражен красотой вашей дочери, гиазир Круст», сказанным во всеуслышание. Если она хочет – она получит. Но не раньше, чем захочет он. Увы, в тот день Эгин думал об Овель. И только о ней. Лорму пришлось оставить до лучших времен. Сколь бы милой ни была ее улыбка.

Дворовые девушки тоже были ничего – по крайней мере, после жен и дочерей рыбаков, виденных Эгином в Вае, эти казались просто жемчужинами. Не раз и не два Эгин пожалел о том, что не взял с собой Есмара – бедняге было бы очень кстати женское общество. Еще днем раньше Есмар обследовал Ваю и пришел к выводу, что лишь одна женщина там заслуживает его столичного внимания. Звали ее Люспеной. Да и та оказалась содержанкой Сорго.

Квас в Кедровой Усадьбе был, пожалуй, чересчур сладким, но в остальном совершенно безупречным. На вопрос Эгина, не добавляют ли они туда меду, Круст замахал руками, будто отгоняя мошек и, выкатив на Эгина глаза величиной с большие медные авры, сказал, что съедобного меду на Медовом Берегу вообще нет.

– Как нет? А тот, которым люди Багида торгуют с Новым Ордосом? – Эгин не понимал, шутит Круст или что.

– Да он только называется медом, уж больно с виду похож. Говорят, он вообще не сладкий.

– А почему «говорят»?

– Потому что от прадедов к дедам, а от них к нам пришел запрет. Не есть, не пробовать и не прикасаться к этому меду. Мы для сладости варим кленовую патоку, нам тот мед не нужен. А тех, кто нарушает запрет, здесь секут до смерти. Мед у горцев несъедобный. Потому что от него становишься слепым, безумным и очень, очень глупым.

– Кто же это покупает такую гадость? – Эгину действительно было интересно. Странное дело. Уезд живет тем, чего нельзя есть, но что все охотно покупают. Эгин знал единственный род несъедобных «съедобных» товаров: яд.

– Про что не знаю, про то не скажу. Какие-то люди в Новом Ордосе покупают, а там – может крыс травят.

«Хорошенькое дело – травить крыс снадобьем, за которым нужно ехать за тридевять земель и платить цену булатной стали», – усмехнулся Эгин и тут же забыл об этом разговоре. В самом деле не до меда, когда вырезают сердца офицерам Свода Равновесия!

А псы в Кедровой Усадьбе? В них-то что было хорошего? В первую очередь то, что ни одного из них Эгин за час, проведенный там, даже не унюхал.

x 19 x

«Смертью обоих противников оканчиваются лишь поединки двух бездарей», – любил говаривать наставник Эгина по мертвительным искусствам.

Те двое дрались так, что Эгину оставалось лишь вспоминать слова учителя и смирять лошадь. Даже ей было стыдно смотреть на то, как двое мужчин не первой молодости позорят дух и букву фехтования.

– Да ты, недоносок, хоть понимаешь, на кого тянешь? – тяжело дыша, рычал первый. Кажется, один из людей Багида.

С этими словами он бросился на начальника почты, а заодно учителя Сорго, в наглом выпаде, перед самым ударом широко расставив ноги. И тут же подался туловищем вперед, будто в руках у него был не меч, а морковка, которой он собирался сейчас же накормить выслужившегося осла.

Сорго в страхе попятился, но на защиту ему все-таки хватило ума. Сорго держал меч как кочергу и Эгин невольно улыбнулся, мысленно прикинув, какими эпитетами наградили бы его выпускники Четвертого Поместья, вздумай он принять такую стойку, какую избрал для защиты вайский учитель. «Мешок с опилками», «сухая груша» или, скорее, «пастух, естествующий козу». Нет, если бы он, Эгин, так выгибался назад во время защиты хотя бы на одном из десяти поединков, он наверняка был бы уже мертв. Десять или даже двадцать раз мертв.

– Оставьте нас в покое, иначе мне придется жаловаться на вас… – выпалил Сорго, решившись на робкое и, разумеется, неудачное наступление, ибо его противник вовремя отошел с защитой.

– Ага, жаловаться тайному советнику! Вон он, кстати, уже тебя поджидает, – процедил сквозь зубы его узколобый и коренастый противник, кивнув в сторону Эгина.

Сорго, видно, и впрямь был недоноском, потому что, на миг забыв о враге, обернулся в сторону Эгина, тихо стоявшего поодаль, чтобы убедиться в том, что ему не солгали. Багидов подручный же, разумеется, не замедлил воспользоваться этим и… из разодранного левого предплечья Сорго хлынула кровь. Он взвыл от боли, но меч противника все-таки отбил. Благо, это было несложно. Сталь загудела – позорно и по-детски.

«Им, вероятно, никто не объяснял, что мечи – это не дубины и скрещивать их над головами так же глупо, как толочь алебардой виноград», – вздохнул Эгин. О да, только поединки между мастерами бывают быстрыми. Дураки же и простофили дерутся долго и нудно. Потеют. Дышат как пьяные рудокопы. Топочут как ломовые лошади. И болтают. И ладно бы рассказывали приятные истории из жизни. А то, оглашая окрестности отборной руганью, сбивают себе дыхание и оскорбляют слух зрителей. Впрочем, ушам Эгина было не привыкать. Зато суть конфликта стала ясна ему на пятой минуте этого воистину уродливого поединка.

Дрались, как это нередко случается, из-за женщины по имени Люспена. Совсем недавно, а именно после смерти рах-саванна Гларта, Сорго взял ее себе в содержанки или, если угодно, в постоянные любовницы. До этого она, разумеется, была содержанкой Гларта. А еще раньше, как бы это выразиться, всеобщей содержанкой. Или, иначе, единственной девой свободных нравов в округе. Единственной, но весьма популярной. Тут уж ничего не попишешь, когда выбирать не из чего. К ней ходили все, кому не лень, с подношениями и подарками. И она, по крайней мере по уверениям приказчика Багида (а соперником Сорго, как вскоре выяснилось, был именно приказчик), никому не отказывала.

После того как Гларт взял ее под свою опеку, она, напротив, стала отказывать всем. Или, по крайней мере, так говорила. Одинокие мужчины Медового Берега безропотно снесли этот удар ниже пояса, потому что делить женщин с тайными советниками – это, пожалуй, слишком. Легче, как впоследствии и вышло, расстреливать их в спину из лука на заброшенной дороге. Но когда «опекуном» Люспены стал Сорго – человек, чей авторитет в округе, разумеется, не мог соперничать с авторитетом тайного советника – мужское недовольство нашло себе выход. В частности, в требованиях приказчика отдать ему Люспену и немедленно.

– Я люблю ее и не позволю, чтобы такие низкие твари, как вы, измяли напрочь нежнейшие лепестки этого благоуханного первоцвета, – кружа вокруг противника, Сорго излишне кипятился и молол чушь с утроенным усердием. Меч в его перенатруженной с непривычки руке ходил ходуном. А по лбу и щекам катились крупные капли пота.

– Раз нет – значит я возьму силой, – настаивал приказчик Багида, стиснув зубы. Фехтовал он, пожалуй, даже хуже Сорго, хотя это было почти невероятно. И брал только физической силой, которой значительно превосходил учителя.

Так продолжалось бы еще долго. Если бы Сорго не допустил одной непростительной оплошности – открыл свой левый бок и, вдобавок, оступился. Приказчик ринулся вперед, словно шакал, и был уже готов рубануть нового стража Люспены, занеся меч для решительного удара.

«Если этот кретин убьет Сорго, молодые вайские варвары останутся без учителя и доживут до седых волос, так и не узнав, кто нынче на варанском престоле и что есть Свод Равновесия», – подумал Эгин. Его правая рука тем временем словно бы совершенно невзначай нащупала метательный нож в правом сапоге, извлекла его из-за голенища, и метнула в цель.

Эгин, разумеется, попал. Багидов приказчик вскрикнул от неожиданной боли в пробитой кисти, выронил меч и лишь благодаря этому Сорго остался цел и невредим.

– Кончаем базар, не то один из вас будет повешен. Причем кто – мне безразлично, – процедил Эгин, даже не пытаясь перекричать черную ругань раненного приказчика. Он знал, что его прекрасно слышат оба драчуна.

x 20 x

Люспену, причину «кровавого междуусобия», в тот день он так и не увидел. Где она пряталась, когда мужчины выясняли права на ее тело – в саду ли, в доме ли или вообще сбежала – не важно. Но когда Эгин пожаловал к ней следующим утром, она встретила его на пороге своего сравнительно миловидного домика на восточной окраине Ваи во всеоружии.

Не покривив душой, Эгин тут же отметил красоту единственной куртизанки уездного городишки Вая. Одета она была небогато, но с большим вкусом. Ее волосы были украшены сеткой, на которой можно было разглядеть пять-семь маленьких, но все же жемчужин. Вдобавок, розовых.

Платье ее было сшито на столичный манер и имело глубокие вырезы на обоих рукавах, через которые виднелась не то чтобы атласная, но, возможно, шелковая нижняя рубаха. Востроносые туфли Люспены были затейливо расшиты бисером, а у пояса в ажурных ножнах красовался маленький дамский стилет. Эгин был удивлен этой деталью ее туалета даже больше, чем безобидным медальоном с сакральной надписью на одном из древнехарренских наречий. Дело в том, что мода носить у пояса тонкие и длинные стилеты появилась в Варане совсем недавно. Даже Овель, насколько мог вспомнить Эгин, кажется, еще не обзавелась таким. А Люспена – пожалуйста.

На вид Люспене было чуть больше двадцати, хотя Эгин подозревал, что благодаря секретным женским ухваткам ей удается выглядеть значительно моложе своего истинного возраста. Эгин не раз обманывался относительно возраста женщин, а потому решил оставить этот вопрос открытым. Лицо ее можно было бы назвать лицом красавицы, если бы не нос, выпадающий из варанского канона красоты.

Нос Люспены был длинен, глаза – миндалевидны и широки, волосы – курчавы и черны. Она вовсе не была похожа на местных женщин, ничем не напоминала селянскую красотку Лорму и уж вовсе не походила на жительниц северного Варана. Единственная женщина, о которой вспомнил, разглядывая Люспену, Эгин, была, как ни странно, Лиг. Пришлая правительница разбойного народа смегов, обосновавшихся на Циноре. Та, что звалась своими соотечественницами Ткачом Шелковых Парусов и запросто общалась с призрачными говорящими Хоц-Дзанга так же простецки, как с варанскими послами. Впрочем, сходство это было совершенно неуловимым и дальше смутных ощущений не заходило.

– Добро пожаловать, гиазир тайный советник, – сказала Люспена, низко поклонившись ему, и добавила:

– К сожалению, гиазир Сорго сейчас в отлучке и лишен счастья пообщаться с вами.

«Этой палец в рот не клади, – усмехнулся Эгин. – С порога сообщила мне, как бы невзначай, что ее содержателя нет дома и если я хочу, то я могу.»

Эгин не торопился заходить в дом, с интересом рассматривая крохотные владения Люспены. Садик, довольно пыльный и чахлый. Разбит наверняка не с целью пропитания. Две мощеных серым камнем дорожки – одна ведет к дому, а другая?

– А эта ведет к колодцу, – сообщила Люспена, как бы мимоходом облизнувшись. – Правда, из него ушла вода, так что смотреть особо не на что.

– Интересно бы взглянуть, – неожиданно предложил Эгин.

Люспена развела руками. Дескать, желание гостя – закон, но Эгину показалось, что она отнюдь не в восторге от намерения тайного советника разгуливать по ее саду. Впрочем, как опытная в светском обращении особа, Люспена не выдала своего чувства ни единым словом.

x 21 x

Колодец был вполне зауряден и ничем не примечателен. Старая кладка, в каждой щели – по обленившейся сколопендре. Очень глубокий. Сухой. Рядом с колодцем примостился столик и две грубых лавки. На одной из лавок лежали две маленьких подушки для сидения, а на другой – каниойфамма. Большая оринская каниойфамма, играть на которой немногим проще, чем играть в лам. Это Эгин знал совершенно точно.

– А что, милостивый гиазир Сорго не чужд музыке? – поинтересовался Эгин, про себя отмечая, что от этого возвышенного придурка, которому он, кстати сказать, вчера спас жизнь, можно было бы ожидать и чего поинтересней. Например, доски для Хаместира с полным набором фигур.

– Нет, это я играю, – смутилась Люспена и щеки ее стыдливо зарделись. Отчего-то Эгин был уверен в том, что это смущение не деланно, хоть и говорят, что смутить куртизанку так же непросто, как поднять медведя на столовой вилке, как на рогатине.

Пока они шли обратно к дому, Эгин размышлял о том, что Есмар, конечно же, оказался не дураком, когда говорил, что в Вае есть одна стоящая женщина, но такая, которая даст фору многим столичным. Теперь Эгин понимал, что при всей парадоксальности этого утверждения оно не было ложным. Понимал он и еще кое-что.

А именно: не исключено, что рах-саванн Гларт был убит кем-то из ревности. Из нормальной, человеческой, вполне мужской и вполне естественной ревности. И даже чин тайного советника, какой оберегал бы Гларта в любой другой ситуации, и даже его таланты фехтовальщика, и все остальное, не смогли остановить злоумышленника, которым двигало чувство древнее, как само мироздание.

Да, милостивые гиазиры, глядя на тонкий стан Люспены и ее губы, будто бы готовые к поцелую в любой момент дня и ночи, в эту версию можно было поверить с легкостью.

x 22 x

– Говорят, вы состояли в связи с покойным? – начал Эгин, усаживаясь по правую руку от Люспены на расстоянии, чуть меньшем официального, но все-таки вполне целомудренном.

– Да, это так.

– Так кто же его убил?

Прямота вопроса, разумеется, застала Люспену врасплох. Она, возможно, думала, что Эгин станет сейчас расшаркиваться и подолгу кружить вокруг до около, а она покуда сообразит, что ей врать. Дудки.

– По совести, я ума не приложу, гиазир Йен, – сказала та в растерянности и опустила глаза.

Как бы сам собой обозрению Эгина открылся богатый лиф ее платья, у края которого обольстительно красовалась белая грудь госпожи Люспены, противоестественно приподнятая лифом вверх, опять же на столичный манер.

– Может быть, у вас есть подозрения?

– Есть. Это кто-то из людей Багида. Или из людей Круста.

– Но ведь сказать так – это все равно как сказать, что наверняка Гларта убил человек, а не заломал медведь. Почти то же самое.

– Согласна, гиазир Йен. Согласна.

При этих словах длинный указательный палец Люспены буквально смахнул с плеча одну из бретелек, придерживавших лиф, и та упала на предплечье. Намек, не понять которого, будучи мужчиной, невозможно.

Но в то утро Эгин был поразительно недогадлив. Он дурно спал ночью. Он дурно провел предыдущий день. И, главное, вот уже три недели он слишком много думал об одной столичной барышне с каштановыми волосами. Той, что стала супругой гнорра. Мысли об Овель делали Эгина бесчувственным, словно бревно, и холодным, словно черные пещеры на морском дне близ Перевернутой Лилии. А потому он, не поведя бровью, спросил:

– Ты ведь не местная, правда?

– Правда, я сирота. Меня выбросили с корабля и я осталась здесь жить.

«Очень трогательно!» – отметил про себя Эгин. Он не верил ни одному ее слову.

Эгин наклонился к Люспене и припечатал невинный поцелуй к ее маленькой груди. Люспена едва ощутимо вздрогнула и запустила свою мягкую ручку в волосы Эгина.

Впрочем, дальше этого в то утро дело не зашло.


ГЛАВА 2. СИЯТЕЛЬНАЯ

<p>ГЛАВА 2. СИЯТЕЛЬНАЯ</p> ПИННАРИН, 62 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙДвадцать девятый день месяца Ирг («предновогодняя неделя»)x 1 x

Писем было много. В конце года каждый тайный советник каждого уезда присылал в Свод Равновесия отчет. Уездов в Варане было тридцать четыре и в некоторых действительно совершались серьезные преступления.

Приходилось читать все и читать обстоятельно. Чтобы решить, куда направить аррума, куда – отряд «лососей», куда – сотню тяжелой кавалерии. Или наоборот – отозвать, снять с должности, понизить в чине, а то и приговорить к Жерлу Серебряной Чистоты.

Отчет тайного советника Медового Берега, как всегда, пришел одним из последних. Но задержался на столе гнорра дольше остальных. Многим дольше.

Гнорр достал письмо и принялся перечитывать в четвертый раз.

«Особой важности. Лагхе Коаларе, гнорру Свода Равновесия.

Годовой отчет о состоянии дел в уезде Медовый Берег

Раздел 1. Преступления

За истекший год в уезде было совершено одно преступление средней степени против Князя и Истины и одно высшее преступление против естества вещей.

Первое совершил рудокоп из поместья местного землевладельца Багида Вакка…»

У Лагхи была невероятная память. Он помнил, какого цвета были тучи над Багряным Портом в предновогодний день сорок девятого года и мог со скрупулезной точностью геометра воспроизвести очертания всех пятен крови пар-арценца Опоры Безгласых Тварей, расположившихся на его длинных одеждах в день штурма Хоц-Дзанга.

«Да, есть там такой Багид Вакк. А поместье его именуется Серый Холм. И куют там мечи на продажу. И налоги с этой торговли род Вакков издревле платит медом», – не без самодовольства пробормотал Лагха, в сознании которого пышными соцветиями вспыхнули десятки имен и названий, связанных с Медовым Берегом и отпечатавшихся в его памяти после предыдущих донесений Гларта.

Преступление рудокопа, который обнаружил в пещерах Малого Суингона истлевшие ножны и подозрительно чистый клинок, но отнюдь не поспешил донести об этом вайским властям, было наказано бдительным рах-саванном по всей строгости варанского закона. Рудокоп был заключен в узилище, а по приходу корабля из Нового Ордоса – принудительно продан в рабство на торговые галеры. Купчая, составленная на «живое тело» рудокопа, прилагалась. Деньги отосланы в государственную казну. Меч, обнаруженный рудокопом, также выслан и прибыл в Свод вместе с донесением. Меч как меч. Безопасно Измененный вековым заклятием от ржавчины. Ерунда. Дело закрыто. Отлично.

«Второе преступление совершено Измененной вещью, предположительно эпохи Звезднорожденных.»

На этом месте Лагха в четвертый раз покачал головой. Непростительно для рах-саванна Свода, совершенно непростительно! Карувв за такие слова в отчетах приговаривал даже аррумов. Пять веков им твердят: не было никаких Звезднорожденных, не было и быть не могло. И войны Третьего Вздоха Хуммера тоже не было! А он – «…эпохи Звезднорожденных»! Раз не было Звезднорожденных, значит нет и «эпохи Звезднорожденных»! А времена Инна окс Лагина называются теперь Героическими. Ясно!?

Лагха криво усмехнулся, припомнив бесконечно изменчивые глаза Элиена, Звезднорожденного, с которым его судьба свела только один раз, и грустную улыбку Шета окс Лагина, Звезднорожденного, виденного им трижды, и подумал, что героического в тех временах было, мягко говоря, мало. Лишь цепь взаимных роковых недоразумений, которые погубили всех сильнейших Круга Земель и оставили после себя множество Изменений.

Лагха не был буквоедом и ему было все равно как называть времена шестивековой давности. Поэтому он ограничился занесением Гларта в список офицеров, подлежащих письменному взысканию за двусмысленный образ мировидения, и продолжил чтение.

«Упомянутая вещь представляет собой струну от каниойфаммы, обладающую, судя по всему, колдовским воздействием на земные недра. Указанная струна способна издавать один и тот же настырно повторяющийся звук. Трижды мною было подмечено ответное колебание земли. Одна из трех креветок-призраков в моем Зраке Истины умерла при зарождающемся Изумрудным Трепете, когда я пытался созерцать упомянутую струну. По этому поводу прилагаю к сему отчету запрос на получение нового Зрака Истины, испорченный Зрак и упомянутую Измененную вещь.

От своего имени осмелюсь советовать приговорить эту Измененную вещь к Жерлу Серебряной Чистоты. Ибо следует полагать, что эта хуммерова струна есть лишь наполовину испорченная часть некоего цельного колдовского инструмента, имеющего вид, близкий к каниойфамме, и назначенный к тому, чтобы вызывать сильные сотрясения земных недр, приводящие к разрушительным последствиям. Имею также предположение, что указанный колдовской инструмент находится здесь, в уезде Медовый Берег. Намерен предпринять самые деятельные поиски при участии солдат вайского гарнизона.»

Струна тоже лежала на столе перед гнорром. Лагха задумчиво намотал ее на палец. «Сотрясения земных недр… Жерло Серебряной Чистоты…», ха-ха!

Во-первых, Гларт ошибался. Струне было лет сто от силы. Это гнорр чувствовал безошибочно. Струна хранила слабый След пальцев Гларта и нескольких женщин. Женские Следы были немногим старше глартовских. Значит, какая-то особа дрючила струну сравнительно недавно. Знать об этом Гларт не мог, потому что был рах-саванном, то есть не прошел еще Второго Посвящения, после которого офицер Свода становится аррумом и начинает различать Следы. Поэтому о том, что искать следует женщину, необходимо отписать ему как можно скорее.

Во-вторых, Гларта было за что мысленно пожурить. Да если бы, братец, эта почти безобидная игрушка, предназначенная для какой-то сравнительно несложной пастырской лиры, действительно могла вот так запросто вызывать землетрясения, разве следовало бы отправлять ее в Жерло! О нет, я, гнорр Свода Равновесия, первым заказал бы сотню лир с вот такими точно струнами. И разослал бы офицеров Опоры Вещей по всем столицам мира. Инкогнито, разумеется. И они сидели бы тихо, как мыши. До того часа, пока мне не вздумалось бы осадить южан, погубив их столицу в родовых схватках земли. Или северян – провалив Харрену в хуммерову бездну. Гвардейские сотни струнодеров, Шилол их подери! И все – в девственно-белых хламидах.

Да понимаешь ли ты, братец Гларт, что такое настоящие Танцы? Несравненному Шету окс Лагину в определенном смысле понадобилась вся жизнь, чтобы сделать одну-единственную двойную флейту и один Ветер, гонимый флейтой во имя сокрушения лепестков одной-единственной Розы! А тут – любым «настырно повторяющимся звуком» колебать любые недра! Это как одним настырно хлюпающим веслом гнать по морю пятиярусный файелант с тремя сотнями матросов и четырьмя сотнями воинов!

Лагха растянул струну и побренчал по ней большим пальцем. Да, от нее определенно исходит какой-то зов. Для обычного человеческого слуха он совсем негромок. Но тварь, умеющая прислушиваться к колебаниям иных тканей бытия, услышит его, быть может, за десятки лиг. Так тягловые каракатицы времен Торвента Мудрого слышали флейты своих пастырей, так Октанг Урайн призывал своих Серебряных Птиц и почти так же общаются люди из Опоры Безгласых Тварей с животными-девять и почтовыми альбатросами. Впрочем, нет. Урайн на то и был Звезднорожденным, чтобы обходиться без флейты и каниойфаммы. Но это неважно.

В общем, в назначении струны не было ничего особенного. Вот только неясно, для какой именно твари Изменена эта струна. Изменена настолько, что Зрак Истины не выдержал. Сама по себе тварь должна быть очень и очень Измененной. Должна быть Чудовищем Хуммера. А какие из Чудовищ Хуммера могли сохраниться вплоть до Эры Двух Календарей?

Отличный трактат о Чудовищах Хуммера написал когда-то Урайн. А Шет окс Лагин разукрасил его отменными рисунками. Были же когда-то у Варана просвещенные князья, хуммерово семя! И под каждым из рисунков стояла подпись: «Уничтожено тогда-то тем-то там-то». Или – если чудовищ одного вида было много – «Истреблены с такого-то по такое-то время, теми-то там-то». Под каждым рисунком! Под кутах, под Аскутахэ, под Серебряными Птицами, под Зверем Зуанрат, под Девкатрой, под Смерть-Рыбой, под магдорнским Тритоном. Иными словами, если верить трактату (а истинные письмена Звезднорожденных заслуживают полного доверия) – Чудовища Хуммера погибли еще в эту самую Героическую эпоху. Именно Чудовища Хуммера! Потому что подчас не менее чудовищные чудовища Опоры Безгласых Тварей или исчадия Гиэннеры никакого прямого отношения к Хуммеру не имеют. Ну а зачем тогда кто-то потерял свежую, совсем свежую струну, взывающую к Чудовищам Хуммера, если чудовищ никаких не осталось?

Лагха задумчиво куснул нижнюю губу – это была, пожалуй, единственная мальчишеская привычка, которая осталась у него от детства, проведенного в Багряном Порту. Ну ладно-ладно. Так, сидя в своем кабинете на вершине Свода, он ничего не решит. К тому же, самое интересное было написано в отчете Гларта ниже. Там, где с точки зрения Гларта не было и не могло быть совсем ничего интересного. В третьем разделе «Слухи и досужие вымыслы», после раздела второго «Наблюдения над состоянием дел Жезла и Браслета».

x 2 x

«Четыре основных рода слухов бередят умы местного населения.

Во-первых, когда до Медового Берега дошли вести о новой Княжне и об обстоятельствах, сопутствовавших ее восхождению на варанский престол…»

Да. Лагха поморщился. Обстоятельства были. И еще какие!

«Во-вторых, как и раньше, поговаривают о войне то с Аютом, то с Югом. Мои соображения таковы, что болтают об этом здесь испокон веков и преимущественно от скуки. К тому же постоянная готовность народа к войне есть дело скорее доброе, нежели злое, поэтому подобные разговоры я оставляю без внимания.

В-третьих, люди Круста Гутулана уверяют, что Багид Вакк продал свои ноги Шилолу в обмен на пятьдесят лишних лет жизни. Болтовню подобного рода пресекаю зуботычинами, а особо злостную – плетьми. Также разъясняю всем, что Шилола нет, а если бы и был, то две кривые ноги Багида за лишних пятьдесят лет жизни – слишком низкая плата».

«О да!» – усмехнулся Лагха в этом месте письма. Гларт не был лишен своеобразного чувства юмора.

«И, в-четвертых, множится число россказней о „прокаженном“. Они достаточно скудны на фоне бесконечных пересудов о произошедшем в столице, и все-таки мой долг офицера упомянуть и о них. „Прокаженный“ морочит людей Багида, которые ходят торговать с горцами. „Прокаженный“ несколько раз появлялся в окрестностях Серого Холма и даже якобы получил две стрелы от людей Багида. Но когда поднялись на холм, вершина которого была сплошь покрыта кустарником, тело найти так и не смогли. Впрочем, как рассказывал мне один ремесленник из Ваи, кое-что все-таки нашли. Его козу, застреленную пьяными людьми Багида.

Также говорят, что «прокаженный» однажды вывел из болот заблудившегося ребенка. С самим ребенком мне поговорить не довелось, ибо на следующей неделе он умер от укуса змеи, но его родители рассказывали следующее. «Прокаженный» ходит по болоту, словно посуху. «Прокаженный» не имеет при себе мертвящего металла, но носит с собой длинную «тростинку». Уверяют, что мертвящий металл ему не нужен, ибо вместо рук у него – змеи, которыми он может бить с неимоверной быстротой и сразу насмерть. Многие считают, что именно по вине «прокаженного» за последние три года неожиданно возросло число простолюдинов, сгинувших без следа в горах и на болотах. Есть также мнение, что «прокаженный» умеет оживлять людей. Это соображение мне очень не понравилось и высказавший его получил тридцать палок.

Назван он «прокаженным», потому что когда-то двое пастухов, бивших острогами рыбу в верховьях Ужицы, видели его голову без капюшона (капюшон – единственная, пожалуй, подробность, на которой все остальные очевидцы сходятся). Голова торчала из воды и перемещалась очень быстро, хотя с виду «прокаженный» не греб руками. Все происходило в сумерках и они не разглядели подробностей, но голова существа показалась им лишенной растительности, а лицо, как уверяли пастухи, имело провалившийся нос. Как у прокаженного.»

Вот. Вот оно! Лагха читал всю эту галиматью четвертый раз за день и только сейчас, пообвыкнувшись со своим предположением, смутно возникшим еще при первом чтении, был вынужден заключить, что из всех версий придется принять самую невероятную.

И если это тот, о ком думает Лагха…

Чтобы успокоиться и еще раз собраться с мыслями, Лагха взялся за раздел пятый, «Состояние недр и угодий».

«Недород…», «урожай сам-два…», «весенний разлив Ужицы…», «…новые земляные работы на Сером Холме»… – рокот этих простых слов баюкал и успокаивал. И если бы не приход Альсима, пар-арценца Опоры Вещей, который явился с докладом о положении дел в Хилларне, гнорр мог бы и задремать.

x 3 x

Пиннаринский дворец Сиятельных Князей Варана, расположенный напротив здания Свода Равновесия и тем придающий вторую скобку невысказуемому слову-площади Шета окс Лагина, велик и мрачен. Здесь принимают послов, здесь заседает Совет Шестидесяти, здесь дают пышные званые обеды. Здесь, взяв под локоток впечатлительного оринского дипломата, можно вывести его на один из огромных балконов, на каждом из которых днем и ночью прогуливаются по два великолепных гвардейских офицера, и, ткнув пальцем в массивную громаду Свода, сказать что-нибудь этакое: «А что, дражайший, может быть заглянем на чарку винца к соседям?» И невинно скоситься на стремительно бледнеющие щеки прохиндея из Орина, с которым вы, глава Торгового Дома, уже второй месяц не можете сойтись в таможенных ставках на провоз гортело хелтанским народам.

Пиннаринский дворец на площади Шета окс Лагина создан для власти и живет одною лишь властью. Другое дело – Террасы. За этим коротким и простым словом для каждого варанского придворного кроются озерца и тропки, разноцветные ручьи с искусственной прохладой и укромные беседки, живописные валуны и живительный флирт, вино, женский смех, игры в харренские прятки и катание на изящных лодках-лебедях в Нашем Алустрале.

– Если вы устали, то вам… вовсе необязательно следовать за нами далее. Я нахожу себя… в обществе гнорра в полнейшей безопасности.

Сиятельная старательно демонстрировала Лагхе свое волнение, запинки в речи, что должно было выказать ее «одержимость хмелем» и, следовательно, доступность. Ее слова были обращены к десяти телохранителям из числа гвардейских офицеров, которые второй час слонялись вслед за своей госпожой по Террасам. Несчастные своей хрустальной трезвостью, хмурые среди всеобщего веселья, отягощенные оружием и латами, потеющие под своими длинными плащами. Весна на этот новый год выдалась очень ранней.

Старший над телохранителями вопросительно и не без надежды посмотрел на гнорра. Лагха хорошо знал этого «гвардейца». Молодой аррум Опоры Единства, чем-то похожий на Эгина. Этому тоже повезло выжить в мятеже Норо окс Шина. И не просто выжить, а оказать ему, Лагхе, достаточно ценную услугу.

Лагха, который знал, что рано или поздно свершится все, чему суждено свершиться, лениво кивнул и сказал, обращаясь к Сайле:

– Вне всякого сомнения, Сиятельная, пусть подождут нас здесь. И мне даже кажется, что кравчие возле вон той беседки, – Лагха указал на ярко освещенную изнутри ажурную постройку, из которой доносился раскатистый гогот каких-то молодых повес, – могут наполнить кубки вашим неусыпным стражам.

Вообще говоря, Лагха не любил делать какие бы то ни было поблажки подчиненным. Но сегодня, после отчета Гларта и разговора с Альсимом, у гнорра было отменное настроение, ибо он чувствовал, что на границах княжества зреет большая бойня. А большая бойня – большой путь. Возможно, тот самый, ради которого он, Отраженный, вновь пришел в мир.

И, главное – эти десятеро бездельников, волею варанских законов обреченные охранять вздорную бабенку с цепью Властелина Морей, вызывали у Лагхи искреннее сочувствие. В конце концов, круглые сутки дышать пылью из-под сафьяновых туфель Сиятельной – не самое большое удовольствие для воина.

Итак, молодящаяся (а в действительности не очень-то молодая) и вдовствующая (весьма, впрочем, условно) Сиятельная Княжна хотела совратить молодого и женатого Лагху Коалару. Лагха это прекрасно понимал. Сайла была Лагхе совершенно безразлична. Но он ничего не имел против.

x 4 x

Дальше все было очень просто.

Сиятельная затащила Лагху на самую верхнюю, полудикую террасу, где находились сараи с садовым инструментом, постройки для подкрашивания и ароматизации ручьев, зимние домики для павлинов и прочее, без чего роскошный сад за несколько лет превращается в дикий и пугающий лес.

На середине лестницы Сайла исс Тамай взяла Лагху под руку и начала лепетать что-то относительно того, как приятно порой чувствовать себя не высокомерной правительницей, а просто взбалмошной девчонкой, которая пугается коней, подсматривает за грубыми утехами слуг на сеновале и не понимает разницы между словами «мальчик» и «юноша».

Лагха довольно сдержанно хмыкал. Дескать, понимаю вас, а как же.

Когда они поднялись, в голосе Сайлы Лагхе послышалось растущее напряжение. Она явно высматривала, куда было бы сподручнее затащить свою властительную жертву. Вот прямо так, на траве, Сайла, похоже, не привыкла. Ну и он тоже. По крайней мере, в последнем та-лан отражении. В предыдущем Кальт Лозоходец в юношестве любил не только на траве, но и в ледяном горном потоке, на поле битвы среди еще теплых тел, в походной повозке и трижды – на шкуре, второпях брошенной в жестокий снег Северной Лезы.

– Ну что? – спросил Лагха с грубостью, которой от себя не ожидал. – Ты по сей день боишься коней?

Сайла вздрогнула.

– Пойдем, – приказал Лагха и потащил млеющую Сайлу в постройку, из-под фундамента которой разбегались пять светящихся ручьев.

x 5 x

Еще год назад Лагха был девственником. Потому что только таким путем, по уверениям Ибалара, он мог сохранить свою силу. Потом в руки Лагхи попала Овель исс Тамай (между прочим – племянница ныне здравствующей княжны). Ее След был хорош. Гнорр пришел к выводу, что не стоит во всем беззаветно доверяться вот уж восемь лет как покойному эвероноту. Тем более что со временем Лагха осознал: ему нужна жена. Нужна именно потому, что слугам Князя и Истины – всем без исключения, от эрм-саванна до гнорра – жен иметь запрещено. Но времена меняются, милостивые гиазиры. Любой власти для Отраженного слишком мало. И лишний раз показать всему Варану, что ты превыше всех, что ты можешь позволить себе наперекор разным там Заветам жениться на молоденькой распутнице из древнейшего варанского рода – именно то, что нужно гнорру, дабы все поняли, что его власть растет изо дня в день и, значит – ей нет предела в грядущей вечности.

Лагха сделал свой выбор и, поскольку Овель благодаря Эгину посчастливилось выжить, взял ее в жены. Но Овель была холодна с ним, выполняла свои обязанности супруги с подчеркнутым равнодушием и строжайшим образом следовала Уложениям Жезла и Браслета. Лагхе, вроде бы, это было безразлично. Отраженные не знают любви. Он повторял это себе, стиснув зубы, по десять раз в день. Отраженные не знают любви. И все-таки – они любят. Любят если не женщин, то их обожание, восхищенные взгляды, признательные вздохи на рассвете. Всего этого Овель Лагхе дать не могла. А Сайла – смогла.

Когда эта уже не очень молодая женщина неожиданно улыбнулась ему, Лагхе, ослепительной улыбкой блаженства, Лагха подумал: «Да, Шилол меня раздери, Ибалар все-таки мог выжить.»

А когда Сайла приступила к Сочетанию Устами, Лагха, рассеянно запустив пятерню в ее удивительно густые волосы, вспомнил заключительные слова из доклада Альсима: «Таким образом, можно не сомневаться в том, что в наступающем шестьдесят третьем году южане рассчитывают применить военную силу в море Савват.»

И только на третий раз Лагха, разъяренный хаосом в собственных мыслях и догадках, вошел в Сайлу с неподдельной страстью. И когда Сайла издала восхищенный стон, под сердцем Лагхи что-то кольнуло. Нет, все-таки эта женщина пришлась ему определенно по нраву. Не то что ее племянница – ослепительная и холодная, словно бескрайний снежный ковер Северной Лезы, родины Кальта Лозоходца.


ГЛАВА 3. ШЕСТЬДЕСЯТ КОРОТКИХ КОЛОКОЛОВ

<p>ГЛАВА 3. ШЕСТЬДЕСЯТ КОРОТКИХ КОЛОКОЛОВ</p> МЕДОВЫЙ БЕРЕГ, 63 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙВечер второго дня месяца Алидамx 1 x

Разгоряченное запретным аютским вином дыхание Лормы было частым, неровным, взволнованным. И его губы прикоснулись к ее губам, чтобы испить эту хмельную свежесть без остатка.

– Вы, вы, тайный советник… – пролепетала она, отступая на шаг.

– Зови меня Йен.

Дальше отступать было некуда. Дальше, насколько мог видеть Йен окс Тамма, тайный советник уезда Медовый Берег, при бледном, скупом свете заходящей луны, сочившемся сквозь узкое окно под потолком, был стол.

Советник, в свою очередь, сделал шаг вперед. Теперь он вновь стоял перед ней на расстоянии меньшем, чем того допускают приличия. Ягодицы Лормы прикоснулись к массивной дубовой столешнице. Об этом поведали советнику пальцы его левой руки, скользнувшей по спине Лормы вниз – вниз, в надежде пройтись по соблазнительной мягкой ложбинке, до времени скрытой дешевой тканью ее длинного, тяжелого платья.

Лорма вздрогнула как лань, перед самым влажным носом которой в дерево воткнулась быстроперая стрела. Вздрогнула и, пожалуй, имей она путь к бегству, могла бы и убежать. «Нет, не могла бы; просто не захотела бы», – мелькнуло в сознании советника, чресла которого уже полнились свинцовой тяжестью вожделения. Преодолев слабое, показательное сопротивление Лормы, Йен обнял ее правой рукой, привлек к себе и его левая рука обрела желанное, проскользнув в новообрященный просвет между столешницей и «наименьшей из двух спинок» Лормы, как, пожалуй, не преминул бы выразиться местный учитель.

– Советник, я буду кричать, – заявила Лорма неожиданно строго. Но недостаточно громко. В общем-то, скорее шепнула, нежели сказала. Это означало «да». Впрочем, даже если бы это означало «нет», советник быстро объяснил бы Лорме, что сказала она именно «да».

– Не будешь, – сказал он тихо, старательно вкладывая в свой голос излюбленную и неповторимую нежную хрипотцу. Йен наложил на уста Лормы печать тяжелого, тягучего поцелуя. Поцелуя любви и власти.

Если бы у него было время… Если бы у них было время…

К сожалению, все еще впереди. А пока что обойдется без запретного. Сегодня Уложения Жезла и Браслета пребудут в неприкосновенности. Нет времени. Сейчас нет времени, иначе их отсутствие станет чересчур уж подозрительным. Милостивому гиазиру тайному советнику, понимаете ли, вздумалось поглядеть в звездозорную трубу, а дочери землевладельца Круста Гутулана возжаждалось препроводить тайного советника на самый верх Перстовой Башни.

Лорма лишь восхищенно ойкнула, когда он рывком развернул ее к себе спиной и, наградив поцелуем в шею, распластал гибкий стан местной крали на столе. Поддавшись сильным рукам Йена, в общем-то совершенно непохожим на обычные холеные грабли государственных чиновников, мягко шурша, по бедрам Лормы поползло вверх платье. Тайный советник одним артистичным движением ловко распустил шнуровку на своих парчовых пурпурных панталонах (узлы были исподволь ослаблены опытным Йеном еще за столом) и, предоставив своим рукам вольно ласкать крупные груди Лормы, ввел своего Гиазира в покои невинности так, как то принято у истинных аррумов Свода Равновесия – очень, очень требовательно. Он здесь хозяин. Он – и никто другой.

x 2 x

– Нет. Сейчас нам пора возвращаться, – сухо сказал Йен, собственноручно отирая ноги Лормы посредством льняного платка для чистки «облачных» клинков.

Придется выбросить, а их не так уж много – всего семь. Подумать только – до того как познакомиться с тайным советником, бедняжка действительно была девственницей. Это до двадцати-то лет, о Шилол!

Ласки Йена имели мало общего с загадочными и туманными местами в не запрещенных Сводом светских романах и Лорма, кажется, совершенно утратила чувство действительности.

– Ну почему нет? Это ведь так быстро! – сказала она недоуменным тоном капризной девочки.

Йен не сдержался и хохотнул.

– Тридцать коротких колоколов – это, конечно, для тебя быстро. Мы будем встречаться еще не раз и не два и ты еще научишься по-настоящему ценить это время, но сейчас надо идти. А то мы уже все звезды пересчитали.

– Не все, – блеснули обнаженные улыбкой зубы Лормы.

– Послушай, – Йен взял ее за плечи и, словно щенок, потерся своим носом о ее. – Ты очень красивая девушка и я буду любить тебя долго и часто. Так долго и так часто, как того позволят мои обязанности тайного советника. Но если твой отец, а в особенности же мамаша что-то заподозрят, они в первую очередь прикажут конюхам тебя высечь. А во вторую очередь…

– Меня никогда не секли, – пожала плечами Лорма и, неожиданно ловко пропустив пальцы между йеновой шнуровкой на панталонах, прикоснулась к нему так, что тот против своей воли вздрогнул от неожиданности.

Ого, подруга с подходцами! Йен чуть не прыснул со смеху: словно бы не она, а он – пугливая девственница, которой домогается тайный советник, а вообще говоря аррум, хотя это для нее и не очень большая разница. В этот момент Йен подумал, что бояться ему, собственно, совершенно нечего – ну заподозрит папаша, ну пятое-десятое… В худшем случае, придется папашу зарубить. В лучшем – пристанут, чтобы он женился на их дочери-сокровище и будут стращать доносом в Свод, ха-ха. Донос на аррума!

Лорма тем временем опустилась на колени. Что будет дальше, Йен догадывался, равно как и не сомневался в том, что это задержит их еще по меньшей мере на тридцать коротких колоколов, ибо девушка едва ли искушена в Первом Сочетании Устами. Но спрятать извлеченного требовательными пальцами Лормы Гиазира прочь, подальше от горячих губ девушки, Йен не мог. Ибо это, не соответствовало бы доблестям и достоинству аррума Опоры Вещей. Энно.

x 3 x

Когда они наконец вернулись в гостевой зал, чтобы присоединиться ко всеобщему веселью, их взорам открылась дурацкая, веселая и в чем-то неуловимо жутковатая картина.

Мамаша Лормы, здоровая баба в летах, лежала, упитая до бесчувствия, на медвежьих шкурах, живописно наваленных в углу зала. Насколько Йен смог понять за три недели пребывания в уезде Медовый Берег, на всех застольях здесь было принято рано или поздно напиваться вдрызг, затем валиться прямо на медвежьи шкуры и – в зависимости от обстоятельств – спать, блевать или предаваться блуду. Йен пока что был свидетелем только первых двух вариантов. Третий, по слухам, был очень популярен среди смердов Кедровой Усадьбы, а более всего – у людей Багида, на Сером Холме.

Итак, мамаша Лормы уже отдыхала. Папаша, вполне симпатичный Йену мужик с невероятным для Варана именем Круст Гутулан, подперев багровую рожу кулаками, пялился туда же, куда и все – в центр стола.

«Все» – это управитель имения со своей супругой (странной женщиной, лицо которой было украшено шрамом от виска до подбородка, а пояс – кривым «трехладонным» ножом), четверо лучших пастухов Круста (с разбойными, но тем более надежными рожами) и сокольничий с двумя соколами на обоих плечах, что забавляло тайного советника едва ли не больше, чем прелести Лормы. И все они мутными, покрасневшими глазами пялились в центр стола, где выламывался и завывал Сорго, местный начальник почты, а по совместительству – вожак и наставник вайского отрочества.

Помимо всего прочего Сорго был поэтом, уверявшим, что в действительности он – не Сорго, а воплотившийся в неподходящем теле древний харренский стихопевец Астез Торк. По этому поводу Сорго мог процитировать наизусть любое место из огромнейших «Исторических поэм» и требовал от отроков, дабы те его величали «несравненным Астезом». Также Сорго занимался сочинительством длиннейшей и нуднейшей драмы «Инн окс Лагин, отец наш основатель», о чем не преминул сообщить Йену при первом же знакомстве, состоявшемся три недели назад.

Тогда тайный советник вполне справедливо заметил, что не приведи Шилол тому в действительности оказаться перевоплотившимся Астезом Торком. По законам, установленным еще при Инне окс Лагине, «отце нашем основателе», его ждет Жерло Серебряной Чистоты и ничего больше. К огромному изумлению Йена лицо Сорго просияло и тот радостно спросил: «Правда? Настоящее Жерло Серебряной Чистоты?»

В общем, Сорго с точки зрения Йена был совершенно законченным идиотом и только благодаря этому предыдущие тайные советники не отправляли на него доносы в Свод Равновесия за извращение Истины и оскорбление Князя в пресловутой драме «Инн окс Лагин…»

Итак, пьяный вдрабадан Сорго качался, стоя на столе, посреди опрокинутых кубков и перетоптанных его сапожищами перепелов. Губы Сорго для вящей убедительности были перемазаны чем-то красным. «Стало быть, кровь изображает на устах, недоделанный», – беззлобно подумал Йен, застывая на пороге зала. В левой руке Сорго сжимал телячью печень, тушеную в кислом молочном соусе, и, гневно потрясая ею над головой, орал:

– И вот, преисполнится скверною суша! И вот, под землей расцветая, питаясь чужою игрою, зародится нечто и выест всю землю под миром! И вот, истекут из хуммеровых уст указанья…

Сорго тяжело перевел дух. В его глазах стояла стена. Странная стена. Если судить по этой стене в глазах, Сорго пребывал в совершенном бесчувствии. Но, однако, бесчувствие не мешало ему так складно и быстро импровизировать тяжелыми астезовыми стопами вокруг знаменитого «Речения Эррихпы».

– …для сердца, изъятого прочь через реберный короб! И выйдут не люди, но лишь истребители плоти, и новое сердце отыщут себе на поживу!

С этими словами Сорго сжал пальцы левой руки и телячья печень, разваливаясь, посыпалась неряшливыми кусками на стол. «Ага, стало быть это у нас сердце», – Йену было противно смотреть на странный разгул Сорго и он пытался развлечь себя хоть слабой, но иронией. Слушатели Сорго, впрочем, в силу ли изрядной сытости и пьяного благодушия, то ли в действительности захваченные неистовыми глаголами Сорго, сидели смирно и даже разбитные пастухи отнюдь не скалились.

– Пойдем отсюда. Мне страшно и я хочу совсем другого, – Лорма дернула Йена за рукав.

М-да, девочка права. Веселое здесь общество. Могли любить друг друга с Лормой хоть до утра – эти и не заметили бы. Куда уж! Тут поэзия, милостивые гиазиры.

В душе Йена боролись противоположные чувства. Дать Сорго в рожу, заключить его под стражу и предъявить обвинение… в чем? Йен был напрочь лишен вкусов офицеров из Опоры Благонравия, которые могут взять человека в оборот за что угодно – хоть за чересчур темный камень в перстне, хоть за аютский анекдот. Можно просто подсечь придурка ножнами, подхватить, пока тот будет падать, и бросить прислуге (этих двоих, тихонько замерших у стены, Йен с первого взгляда даже не заметил) с веселым криком «Бычка – в ясли!» Только особого веселья не выйдет.

С другой стороны, все это было Йену совершенно безразлично. Проще всего было вернуться с Лормой наверх и – хоть Второе Сочетание Устами (она его заслужила своим Первым), хоть просто – сочетание, хоть и поговорить. В конце концов, за три недели в уезде он еще не поговорил здесь нормально ни с одним человеком. Только служба, только допросы, только глупая болтовня с Тэном о столичном оружии, а с Есмаром – о здешних бабах. В общем, можно спокойно уволочь Лорму обратно. Первая ночь женственности этой девочке запомнится надолго.

Под ногами Йена едва ощутимо вздрогнул пол. Вздрогнул столь слабо, что этого пока не почувствовала бы даже собака. Он, аррум Опоры Вещей, все-таки почувствовал. Ну и что? Тут, на проклятом Медовом Берегу, трясет каждый день. Два горных кряжа – Большой и Малый Суингоны – и в придачу к ним несколько потухших вулканов вкупе с одним все еще ворчащим. Как это они его здесь называют? Советник так и не удосужился спросить за три недели. В общем, трясет часто, почти каждый день, самую малость. Судя по рассказам – недра могут разгуляться так, что получится то провал, куда без остатка рухнет целый пиннаринский исполин Свода Равновесия, то водопады высотой в пятьдесят локтей. Говорят, там, где Большой Суингон смыкается с Малым…

– Да, идем, – пожал плечами Йен, оборачиваясь к Лорме.

И в этот момент за спиной Йена раздался дикий, нечеловеческий вой Сорго и грохот бьющейся посуды.

– О-о-они уже зде-е-есь!

«Ну это уже слишком. Определенно, замордую придурка», – подумал Йен, резко поворачиваясь обратно к залу и одновременно с этим извлекая из ножен свой клинок. Он еще не понимал зачем он это делает. Он еще не понимал ничего. Но что-то уже определенно начало свершаться.

– Это точно, милостивые гиазиры! «Они» – я и Лорма – уже здесь! – рявкнул Йен, стремительными шагами меряя зал.

Лежа навзничь на столе, в конвульсиях содрогался нечленораздельно мычащий Сорго. Все остальные словно пробудились от тяжелого сна. Круст встал в полный рост и тер лицо ладонями, словно собирался стереть с него сонливость вместе с кожей. Соколы с клекотом хлопали крыльями. Пастухи, послушные окрику управителя поместья, схватили за руки и за ноги бьющегося в истерике Сорго.

И только жена управителя поместья вела себя по-другому. Загадочно улыбаясь краешком рта приближающемуся Йену, она медленно тянула из-за пояса свой «трехладонный» нож.

Медленно. «Определенно, она обычно достает его почти молниеносно», – подумал Йен, который лишь теперь сообразил, что все происходящее начало совершаться вокруг него с невообразимой тягучей медлительностью. И лишь он, Йен, вроде бы пока не вязнет в воздухе как муха в сиропе.

«Ну все, конец тебе, начальник почты. Потому что сейчас эта девка тебя зарежет. А я?» – промелькнуло в голове Йена, который краем глаза заметил, что его безупречно чистый клинок начал дымчато мутнеть.

Обнаженный «облачный» меч никогда не мутнеет зря. С тех пор как Эгин, аррум Опоры Вещей, для простых смертных – просто Йен окс Тамма, тайный советник уезда Медовый Берег – получил его из рук гнорра, прошло несколько более полугода. За это время Эгин обнажал «облачный» меч трижды. И трижды по его небесной красоты клинку ползли белесые облака. И трижды клинок омывался от облаков кровью. А от крови клинок омывался водой и заговоренным льняным платком – в точности таким, какой полчаса назад отер ноги Лормы от крови иного смысла.

x 4 x

Эгин не понимал, почему вдруг эта женщина с мужским шрамом решила убить Сорго. Он не понимал, отчего сам столь яростен, отчего за стенами зала с протяжным и мощным ревом, неторопливо затопляя отблесками стекла, полыхнула оранжевая зарница и отчего пол под его ногами пошел вверх, словно бы совершая глубокий и тягостный вздох.

Сейчас вокруг него происходило нечто, что будет им осмыслено и понято значительно позже. А пока что Эгин просто делал то, к чему вели его обнаженный меч и Раздавленное Время, хотя о последнем он пока и не догадывался.

Эгин успел. Когда «трехладонный» нож жены управляющего, дописывая гибельную дугу, приблизился к сердцу Сорго как раз на расстояние трех ладоней, Эгин был от женщины в точности на расстоянии вытянутого клинка. И его меч обагрился кровью. И Раздавленное Время выплюнуло аррума обратно.

x 5 x

– Ш-ш-шилолова кровь, – шипела от боли супруга управляющего, тряся кистью, удар по которой Эгин изо всех сил пытался направить плашмя. Но очень сложно пробить боковой удар плашмя чисто, милостивые гиазиры. Поэтому Эгин не только выбил у нее «трехладонный» нож, но также расшиб костяшки и рассек несколько худых вен на тыльной стороне ладони, кровью каковых, к счастью, его клинок вроде бы насытился. По крайней мере, временно.

Сорго, который-таки сильно вывел Эгина из себя, тоже досталось изрядно. Свой второй удар Эгин направил беснующемуся учителю по кадыку и тот вместо воя перешел на хриплый кашель, что было все-таки легче. Его Эгин тоже бил плашмя и на этот раз очень чисто. Убивать Сорго не стоило. Зачем?

Все произошло так быстро, что кроме Эгина и, быть может, жены управителя, никто ничего не успел сообразить. Это было хорошо.

Остальное было плохо, ибо окна уже струились градом звенящих осколков стекла и вот теперь пол под ногами вздрогнул по-настоящему сильно. И вот теперь это заметили все. А самый неловкий из четырех пастухов-разбойников Круста даже упал.

Со двора донесся чей-то истошный вопль. Совершенно нечленораздельный. И вслед за ним другой, более вразумительный. «Убивают! – голосила женщина. – На помощь!» И – спустя несколько мгновений – короткий взвизг: «Цармада, ты?!»


ГЛАВА 4. АФФИСИДАХ

<p>ГЛАВА 4. АФФИСИДАХ</p> БАГРЯНЫЙ ПОРТ, 56 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙДвенадцатый день месяца Белхаольx 1 x

Бурая змея Ан-Эгера между по-весеннему свежими, изумрудными полями ячменя. Теплое, сапфирово-синее море Савват – и бурая клякса размерами в добрых четыре лиги, пятнающая его священные волны вокруг Багряного Порта. Здесь живородные, жирные илом воды Ан-Эгера встречаются с морем. Здесь с морем встречается великая степь Асхар-Бергенна.

Сто лет назад Эгин Мирный, величайший воитель Тернауна, разбил среди невысоких холмов на правом берегу Ан-Эгера грютские орды и протянул руку к желанному морю. И в дельте Ан-Эгера вырос Багряный Порт.

Порт был так назван потому, что в ту жестокую неделю после избиения грютов, когда безмолвствовали сытые волки и вороны в степи, воды Ан-Эгера были багровы от вражьей крови. Всю неделю. А когда-то, во времена цветущего могущества Асхар-Бергенны, струи Ан-Эгера, говорят, всегда были красными, как кровь.

Ихша никогда не верил этому, ибо не был поэтом. Река не может течь кровью год. Не может даже и неделю, как о том написал Альгорг, придворный историк Эгина Мирного. Призраки погибших грютов не могут переговариваться, стоя на вершинах Пяти Медных Курганов, как о том брехал тот лекаришко, безумный пастырь пиявок, заклинатель улиток. А Великое Княжество Варан не может вечно видеть мирные сны под несокрушимым Сводом Равновесия. Ихша был реалистом, ибо к тому склоняли его титул, должность, деньги и страх. Страх потерять деньги, должность и титул.

Уже два года Ихша занимался Вараном, Сводом Равновесия и новым гнорром лично. Два года Ихша выслушивал все новые небылицы. Два года перебирал скудные трофеи, собранные его людьми по всей Сармонтазаре. Все сплошь мусор. Все.

Сегодня с утра Ихша подавился фиником и был теперь зол, словно степная гадюка под конским копытом. Круглый стол по правую руку от Ихши был уставлен яствами в количестве достаточном, чтобы накормить четырех воинов. И еще там были ненавистные Ихше финики. И еще – разбавленное вино. Ихша прихлебывал его из большой низкой чаши, но оно не приносило ему ни наслаждения, ни даже покоя. Так – скисшая кровь местной лозы. И даже прохлада, словно бы стекающая ручьями с опахал в руках четырех звероподобных телохранителей, не могла остудить недобрый горячечный пыл, который охватил Ихшу с первых же слов своего советника. Но пока что Ихша молчал, предоставив тому медлительно повествовать о результатах своего годового пребывания в Пиннарине.

– …таким образом, все эти замыслы не увенчались успехом, поскольку были пресечены Сводом Равновесия еще на стадии первичного воплощения.

И тогда Ихша не выдержал. Он недобро прищурился и негромко осведомился:

– Как думаешь, Адорна-генан, сколько раз я входил к женщине?

Советник от неожиданности стал белым, как полотно, потом красным, словно сердцевина арбуза, и наконец, заикаясь, пробормотал:

– Полагаю… полагаю, ты, Желтый Дракон… – и, отыскав наконец выход, закончил:

– …Делал это столько раз, сколько желал ты, сколько желала твоя женщина и еще за каждую ночь трижды – во имя Стен Магдорна!

Ихша усмехнулся.

– Пусть так. А сколько у меня получилось детей, по-твоему?

Адорн вновь смешался.

– Это мне не ведомо, Желтый Дракон. Полагаю, много…

– Восемнадцать, Адорна-генан, восемнадцать. И каждый – плод моих ночных стараний, увенчавшихся успехом. Но восемнадцать – это не тысяча восемьсот и не восемьдесят тысяч. Так вот, Адорна-генан, я был с женщинами много чаще, чем сотворил детей, и разве интересно все это моему девятнадцатому ребенку, которого нет? Ему, нерожденному, нет дела ни до моих любовных подвигов, ни до моих преуспеяний в деле умножения потомства. И разве интересно мне, Адорна-генан, что ты делал год в Варане, если ты не сделал ничего?

– Люди Свода Равновесия коварны и сильны. Мы ничего не могли предпринять во вражьей столице сверх того что сделали, клянусь Стенами Магдорна! – Адорн истово припал на одно колено и поцеловал каменный пол веранды, на которой происходила беседа.

– Я верю тебе. Подымись, – обманчиво-ласково сказал Ихша, махнув рукой. – Ты, наверное, голоден с дороги. Съешь финик.

– Благодарю тебя, Желтый Дракон.

Адорн подошел к столу, взял финик, вяло пожевал его и деликатно сплюнул косточку на серебряный поднос.

– Постой, постой, Адорна-генан! – брови Ихши удивленно взметнулись. – Ты же не постиг самой сути плода! Ты поглотил лишь оболочку. А твердую суть?

Адорн несмело взглянул в лицо своему повелителю и понял, что отказываться нельзя. Он взял косточку и, вздохнув, с трудом проглотил ее. Почти сразу его начал душить кашель, но страх одержал верх над болью и покрасневший Адорн, пересилив себя, просипел:

– Благодарю тебя, Желтый Дракон.

– Мне не нужна благодарность. Мне нужна истина, – и только теперь, первый раз за весь разговор с Адорном, в голосе Ихши зазвучало его жестокое прошлое.

Борцовские арены Тернауна, где никогда не дерутся за деньги – только за жизнь. Императорская гвардия, «красногребенчатые», мрачная сутолока кровавых дворцовых интриг. Он, Ихша, был в гвардии рядовым меченосцем. Потом – десятником. После – командовал сдвоенной сотней и имел должность Блюстителя Дворцового Въезда. Именно исполинская туша Ихши выросла в сонный предрассветный час перед отчаянными кавалеристами придворной сартоны, чьи офицеры решили «прочистить дворцовые клоаки от лишнего дерьма», разумея под последним правящую династию Оретов. Ихша во главе своих «красногребенчатых» встретил их на Дворцовом Въезде, под сенью раскидистых платанов, и никто не вышел из-под деревьев живым. Никто – ни сартонанты, ни «красногребенчатые».

Днем, когда обстоятельные труповозы вчетвером грузили тело Ихши на телегу, багрово-черное месиво, сплошь скрывавшее лицо сотника, дало трещину и победитель, едва ворочая одеревеневшим языком, властно потребовал: «На колени, в прах перед Пламени Равным!» «Пламени Равный» – так в империи именовался командир «красногребенчатых». По своей власти – одно из десяти влиятельнейших лиц государства. Доспехи Ихши вместе с отличительными знаками сотника были иссечены до неузнаваемости, а труповозами были угрюмые обнищавшие рыбаки. Недобро пересмеиваясь, они стали Ихшу добивать. Дескать, ты лучше все-таки отдыхай, солдатик, свое ты уже отвоевал, да и в рассудке повредился не на шутку. Ихша, исполин семи локтей росту, задавил всех четверых голыми руками.

Ихша не повредился тогда в рассудке. Он действительно стал Пламени Равным и лично выгрыз из своего предшественника признание в главенстве над заговором сартонантов. Ихша пробыл начальником «красногребенчатых» два года, а после получил от императора дружеский совет – принять Хилларн, Северо-Восточную провинцию государства, и вместе с ней – жезл Желтого Дракона.

– Ешь еще, – благосклонно кивнул Ихша Адорну. Тот потянулся дрожащей рукой за следующим фиником.

x 2 x

Если бы Вечность могла стать именно такой, Ихша назвал бы ее прекрасной.

Адорна больше не держали ноги. Он два часа ел финики и глотал проклятые косточки под размеренные разглагольствования Ихши.

Адорн в полном изнеможении упал на колени, придерживаясь рукой за край стола. Телохранитель во второй раз унес опорожненное блюдо и вернулся со свежим, наполненным до краев проклятыми финиками.

– Видишь ли, Адорна-генан, человек, который не знает цены собственной жизни, не знает ничего. Ни истины, ни славы, ни любви. Иначе тоже верно. Человек, не знающий цены любви, не знает цены истине. Сегодня утром финик застрял в моем горле и я едва не подавился им насмерть. Финик хотел убить меня, твоего господина, Адорна-генан. А финики – хитрые бестии. Если уж они возьмутся за кого-то – никогда от своего не отступятся. Смерть обошла меня стороной, Адорна-генан, но мне нужно платить ей откупные. Чужой жизнью. Ты ведь любишь своего господина, Желтого Дракона?

– Да, – выдохнул Адорн и упал окончательно, переломленный напополам приступом лающего кашля. У советника пошла горлом кровь и алое пятно расползлось вокруг его головы на ослепительно-белых плитах дворцовой террасы.

– Ты поступаешь плохо, не надо пачкать здесь, – протянул Ихша. Он собирался уже приказать своим телохранителям уволочь советника в каменный мешок, когда за его спиной раздались шаги. Бросив косой взгляд на корчи Адорна, перед Ихшей появился Секретарь Жезла.

– К тебе пришел Аффисидах, Желтый Дракон.

– Чего ему? – настроение у Ихши постепенно улучшалось и он был не против перекинуться парой-тройкой слов с безумным пастырем пиявок. В противном случае он приказал бы вытолкать его взашей и гнать пинками до самого Ан-Эгера.

– Говорит, что принес тебе нечто доброе.

– Ладно. Введи бесноватого.

x 3 x

– Продлись, как Хрустальный Век Магдорна, – приветствовал Аффисидах наместника Хилларна. Голос лекаря был мутен, словно старческая слеза, и лишь в глубине глаз лекаря Ихша приметил искорки торжества.

– Продлись и ты, – кивнул Ихша.

Лекарь был немолод. Долгие ночные бдения, постоянная близость к заговоренным камням и ядам, болотные испарения земли ноторов – все это не шло на пользу коже и крови, плоти и двум цветам желчи Аффисидаха. А главное – возня с древними рукописями. Среди пергаментов попадались очень злые – отравленные, испивающие жизнь по капле, вспархивающие огненными бабочками прямо в лицо своему незадачливому читателю. И все как один – исподволь туманящие рассудок, подобно дым-глине Синего Алустрала.

По мнению Ихши, лекарю было суждено «продлиться» не дольше, чем на ближайшие три-четыре года. Свое приветствие он счел отменной шуткой. И хохотнул.

Лекарь вежливо улыбнулся и сел прямо на плиты террасы, скрестив ноги в «южном кресте». Аффисидах мерз даже во дни знойного лета на берегах Ан-Эгера. Он всегда прятал свое тело под шерстяной накидкой. И сейчас, когда Аффисидах сел, он стал похож на маленький шерстяной курган. Даже не курган – а так, кротовину. Кротовину под стопами Ихши, Желтого Дракона, Человека-Горы.

Согласно этикету, вошедшему полагалось помолчать некоторое время, чтобы проникнуться величием императорского ставленника в земле инородцев, где тот служит благу всеобщего сопроцветания.

– Где ты был на этот раз? – насмешливо спросил Ихша, нарушая молчание. – Снова искал семена Огненной Травы или копался в болотах вокруг Хоц-Але?

– Нет, Желтый Дракон. Слишком велика немочь моего тела, чтобы блуждать по Империи, подобно слепому в солнечный день. Для этого у меня есть сын.

– Вот как? – равнодушно ввернул Ихша, смутно припоминая безмолвного бледного подростка, который некогда приходил вместе с Аффисидахом и выполнял при том работу мальчика на побегушках. Таскал за ним корзину со снадобьями, кипятил воду, возился с большой ступой для измельчения порошков. Потом мальчишка исчез. Исчез – ну и ладно. Ихше не было до него никакого дела.

– Да, именно так. Я никогда не хотел, чтобы он повторил мою судьбу. Но мне нужен был помощник и я выучил сына всему, что знал и умел сам. Ему как раз исполнилось семнадцать лет, когда ты, Желтый Дракон, заложил на Глухих Верфях первую «черепаху».

Ихша насторожился. «Черепахи» были его излюбленным детищем и теперь их мог видеть каждый в военном порту. Но в свое время первые «черепахи» строились под покровом строжайшей тайны, в огромном крытом арсенале – недаром ведь верфи именовались Глухими.

– Тогда я подумал: Желтый Дракон – самый мудрый и деятельный из всех наместников, которых помнит Хилларн. Желтый Дракон – рачительный хозяин, выжимающий из провинции все соки во имя здравствующей династии. Сейчас император доволен Желтым Драконом. Но Асхар-Бергенна не беспредельна, не бездонны рудники Гэраяна и нельзя с восьми мер ячменя отдать в казну девять. Поэтому мудрость Желтого Дракона простирается дальше, в земли иноземцев. Но война с Севером – чересчур дорогое и рискованное предприятие, чтобы взор Желтого Дракона простирался за Орис. И если бы Желтый Дракон хотел войны с северянами, он строил бы не корабли, а разборные осадные башни и «дома лучников». Значит, Желтый Дракон хочет воевать на море Савват. С Аютом воевать нельзя, ибо «молнии» Гиэннеры в состоянии отразить любого врага. И с Вараном воевать тоже нельзя, ибо Свод Равновесия сейчас силен как никогда. С кем же хочет воевать Желтый Дракон?

Ихша напрягся. За правильный ответ на этот вопрос любой из его подданных мог быть отправлен на шестиступенчатую казнь. А мог стать Правым Крылом Желтого Дракона.

– Действительно, – щелкнул пальцами Ихша. – С кем?

– Желтый Дракон собрался совершить невозможное. Желтый Дракон хочет раздавить Варан. Раздавить раз и навсегда. А для этого Желтому Дракону нужно уничтожить верхушку Свода Равновесия. И в первую очередь – молодого гнорра, – отчеканил Аффисидах. – И если только Желтый Дракон будет благосклонен к своему покорному слуге, ему удастся совершить невозможное.

– Выпей вина. И налей мне тоже, – хрипло сказал Ихша. Слова лекаря просвистели для его ушей огненным бичом.

Желтый Дракон любил такие речи, особенно если за ними стоял трезвый расчет, а не пустое бахвальство безумца.

– Поэтому мой сын, – продолжал Аффисидах, вежливо пригубив вина и отставив чашу подальше в сторону, – исполняя мою волю, два года назад отправился в Варан. Семя славы должно произрасти на почве грядущей войны, но прежде эту почву следует приуготовить. Так сказал я на прощание своему сыну, напутствовав его искать слабость Варана. Прошло два года и мой сын возвратился не с пустыми руками. Среди прочих владений варанского князя есть одно, казалось бы, ничем не примечательное. В нем мой сын разыскал то, что даст нам силу, а Варану – сокрушение. Имя этой земле – Медовый Берег.


ГЛАВА 5. ЕЩЕ ШЕСТЬДЕСЯТ КОРОТКИХ КОЛОКОЛОВ

<p>ГЛАВА 5. ЕЩЕ ШЕСТЬДЕСЯТ КОРОТКИХ КОЛОКОЛОВ</p> Ночь со Второго на Третий день месяца Алидамx 1 x

Кедровая Усадьба называлась так потому, что на ее постройку некогда ушла огромная роща вековых кедров. Выстроенная на расчищенном от валунов щебенистом холме близ предгорий Большого Суингона, она представляла из себя по существу и жилой дом, и крепостцу, и родовое гнездо рода Гутуланов.

Эгин знал, что любая благородная семья Синего Алустрала строит такие же. Но только каменные, огромные, вознесенные над морем на неприступных утесах. Так делают в Синем Алустрале, ибо там все боятся всех, а император, сидящий за тысячу лиг от тебя в столице на совсем другом острове, не в состоянии толком нагнать страху на твоего алчного соседа. Но в Варане есть Свод Равновесия, который защищает всех и каждого от всякого и каждого. Поэтому даже очень благородным и богатым настоящие укрепленные замки строить незачем. А в провинциальном захолустье может и хотели бы, да чересчур бедны.

Кедровая Усадьба, например, представляла из себя всего лишь неправильный пятиугольник бревенчатых стен, обсыпанных земляными откосами по внешнему обводу, две сторожевых башни и, собственно, добротный жилой дом со своей собственной башней, на вершине которой должен был бы сейчас находиться тайный советник Йен окс Тамма, созерцая небеса в звездоглядную трубу.

Увы, вместо этого Эгин стоял у окна гостевого зала и, не торопясь прятать «облачный» клинок в ножны, всматривался в подсвеченную факелами темноту на дворе. А там, подтверждая его самые худшие интуитивные опасения, творилось что-то жуткое.

Эгин неплохо видел и, главное, после Второго Посвящения неплохо чувствовал то, что следует видеть и чувствовать арруму Свода. То, что видел и чувствовал Эгин, было смертью, ужасом и еще чем-то, что он сейчас был не в состоянии осмыслить.

Одной из двух сторожевых башен Кедровой Усадьбы больше не было. На ее месте зиял непроглядной чернотой пролом.

Надо полагать, вспышка и грохот, от которого несколько мгновений назад высадило стекла, были произведены «гремучим камнем» или аютской даггой. Здесь, в захолустье, от любого из этих предположений холодела спина. Не может быть, чтобы здесь кто-то мог располагать тайнами эверонотов или секретами аютской Гиэннеры. Однако, сокрушить в одно мгновение боковую башню, сложенную из пятиладонных кедровых бревен – дело нешутейное. «Когда видишь то, чего не может быть, глаза превыше разума».

Через пролом в стене во внутренний двор Кедровой Усадьбы проникли несущие смерть. Кто они? Это оставалось для Эгина полнейшей загадкой. Но то, что они несут смерть, было слышно по истошным воплям в полумраке – заспанная дворовая челядь и вооруженные пастухи Круста явно погибали от чьей-то беспощадной и сильной руки. Факела, которые держали в руках неизвестные люди, одетые на манер любой здешней голытьбы и вооруженные по преимуществу топорами, не давали света той части двора, где у основания господского дома ютились флигеля прислуги. А самое важное сейчас происходило именно во флигелях, потому что именно туда смерть пришла первой. Эгин и слышал, и чувствовал это.

Люди с факелами (а их было около двадцати – довольно много по здешним меркам) не торопились приближаться. Они ждали, пока загадочный кто-то (или что-то) выполнит всю черную работу за них. На горцев эти люди похожи не были. На горожан – тоже. Итого, два варианта: либо Круст что-то не поделил со своими людьми и теперь они пришли мстить жадному господину, либо Круст что-то не поделил со своим соседом Багидом, хозяином Серого Холма, и теперь люди Багида пришли распустить красного тритона по всему крустову поместью.

За спиной Эгина Круст срывающимся голосом отдавал приказания своим телохранителям, никак не унималась едва раненная Эгином супруга управителя и вообще царил полный хаос – уменьшенное зеркальное отражение той леденящей кровь невнятицы, которая творилась сейчас в темноте.

И все происходило очень быстро. Очень и очень быстро. Эгин почему-то подумал, что на губах Лормы еще жив его, Эгина, солоноватый вкус.

За порядок и спокойствие в уезде Медовый Берег в первую очередь отвечал он, тайный советник Йен окс Тамма, и он же – аррум Опоры Вещей. Все что успело уложиться в последних два коротких колокола, превосходило пределы мыслимого. Для него, Эгина, начиналась тяжелая работа. Ну что же – пора работать. И ломать из себя гражданского тайного советника теперь уже совершенно бессмысленно.

– Именем Князя и Истины! – заревел Эгин. – Немедленно прекратить! Это говорю я – Эгин, аррум Опоры Вещей!!!

В подтверждение своего ора Эгин достал свою Внешнюю Секиру и выставил в окно. Сорок Отметин Огня на его жетоне блеснули в сумраке крошечными, но очень яркими голубыми искорками.

К собственному немалому удивлению, он был услышан. Четыре стрелы выпорхнули из темноты. Выпорхнули совершенно неожиданно – Эгин не мог и помыслить, что кто-то здесь осмелится стрелять в аррума – и поэтому он был слишком расслаблен, чтобы суметь отвести их.

Одна стрела звякнула о жетон и отскочила прочь. Другая, о Шилол, надорвала ему правое ухо и скользнула дальше, ему за спину. Третья и четвертая попали бы ему прямо в сердце, не повстречайся они с заговоренной сталью очень тонкого и подогнанного точно по его мерке легкого нагрудника. Такие носят только аррумы и пар-арценцы. Такие простой стрелой не возьмешь. Лучшие доспехи есть лишь у гнорра.

Эгин мгновенно присел, оглянулся за спину, увидел, что пастухи, обнажая свои кургузые мечи, опрометью покидают зал, Круст Гутулан оседает на пол со стрелой под затылком («Она ведь предназначалась для меня», – с отстраненной хладнокровием насмерть перепуганного человека подумал Эгин), а Лорма с расширенными от ужаса глазами смотрит на него и не понимает, не понимает, не понимает ровным счетом ничего.

Супруга управляющего сплюнула на затихшего Сорго, который неподвижно валялся на столе словно отыгравшая механическая кукла, перехватила свой нож в левую руку и пошла прочь из зала вслед за пастухами. И только сам управляющий не ушел. Он присел на колени у головы упавшего Круста, наклонился и что-то зашептал тому в ухо. Заклинания? Проклятия? Эгину было все равно.

Все. Разговоры закончены. После четырех стрел, выпущенных в него из темноты, аррум Свода Равновесия имеет право испепелить весь Медовый Берег. Если сможет, конечно. По этому вопросу Эгина начали одолевать серьезные сомнения.

Эгин поцеловал свой клинок прямо в ползущее по нему иссиня-черное облако (ого! такого раньше не случалось) и выпрыгнул в окно. Там было совсем невысоко – локтей пятнадцать – да и внизу его ожидала отнюдь не земля, а мягкая соломенная крыша флигеля.

x 2 x

Эгин ожидал, что его ноги соприкоснутся с крышей флигеля через три четверти удара сердца. Этого, однако, не произошло, ибо в тот момент, когда его подошвы были в каких-то считанных пальцах от соломы, флигель неожиданно ухнул вниз, словно тонущий корабль – в пучины морские. Поэтому лететь пришлось целых два удара сердца и Эгин успел испугаться. Это что же такое, милостивые гиазиры – то у них башни взрываются, то дома под землю проваливаются!

Но потом пугаться стало некогда. С легкостью пробив плотные вязанки соломы, сломав жерди перекрытий, Эгин упал на что-то мягкое. Когда его тело, следуя инерции падения, опустилось на корточки, а левая рука для подстраховки уперлась в это самое мягкое и, как оказалось, липкое, Эгин понял, что стоит на окровавленном человеческом теле. Он замер, выставив перед собой меч.

Сверху, через пробитую крышу, доносились крики. Преимущественно, ругня крустовых пастухов. Одного, кажется, задели стрелой. Другой торжествующе вопил – наверное, сам задел кого-то своим метательным ножом.

Здесь, внизу, было темно и тихо. Только с угрожающим шорохом в противоположном углу осыпалась земля. Эгин шевельнул ноздрями. Да, чуть сырая глинистая земля, кровь, кислятина – ужинали здесь чем-то не очень вкусным – и едва уловимый смрад паленого. Что палили? Неизвестно. И – совершенно незнакомый тошнотворный запах, исходящий, кажется, от пола. И – никакого живого запаха. Сплошь мертвечина. Отличный домик.

Засиживаться здесь надолго, выставив меч и принюхиваясь к темноте, Эгин не собирался. До потолка было недалеко. Он осторожно поднялся в полный рост. Если вытянуть вверх руку, то ее ладонь выглянет на поверхность. Итак, если вернуть меч ножнам, вновь присесть, подобраться, вспомнить несложные слова Легкости, а потом старательно подпрыгнуть…

Опираясь на распрямленные руки, Эгин отжался на них над крышей, высовываясь из дыры по пояс. Еще одно усилие и его ноги покинут…

Безликая, но смертельная опасность стремительно высвободилась из-под земляной осыпи и вцепилась в ногу аррума своими цепкими ледяными пальцами. Одновременно с этим безжалостные зубы впились ему в правое бедро.

Эгин в панике что было сил отпустил в темноту пинка и, к своему удовольствию, попал в податливую плоть. Но ответом ему послужил лишь гневный рык и плотно сжавшиеся зубы на его ноге.

Оставалось одно. Эгин поддался мерзавцу, который стремился втянуть его обратно вниз, и, спустя мгновение, уже кубарем летел в темноту, одновременно подтягивая свободную ногу повыше, а левой рукой нащупывая рукоять засапожного кинжала.

x 3 x

«Да, разумеется, любая безмозглая тварь на месте невидимого кровожадного дядьки поступила бы так же», – удовлетворенно подумал Эгин, распрямляясь. У него все получилось. Кинжал, всаженный по самую рукоять в смердящую паленым плоть врага, торжествовал победу своего хозяина над незадачливым людоедом.

Когда неведомый враг сдернул его вниз, он, как и рассчитывал Эгин, насел на него сверху (и показался арруму тяжелым как земля-мать). Но вот уж на что никак Эгин не рассчитывал – так это на нечеловеческой, неистовой силы удар, который молниеносно обрушился на его грудь. Сегодняшней ночью все – и стрелы, и клинки – явно жаждали добраться до самого сердца аррума. Но нагрудник спас его и на этот раз, а вслед за тем кинжал решил все в пользу Эгина.

«Так, хорошо. Счет открыт убиением кого-то, кого разглядывать будем поутру вместе с Есмаром и Логой, а пока что надо наводить порядок в Кедровой Усадьбе», – подумал Эгин, на ощупь находя кинжал и вырывая его из цепких объятий чужой плоти. Судя по всему, убитый был все-таки человеком. Одноруким, что ли?

Эгин пошарил еще и к своему ужасу обнаружил, что вместо левой руки убитое им существо имеет многосуставчатую конечность, закованную в роговой панцирь. Кажется, именно этим оно собиралось пробить его грудь. Очень хорошо. А еще лучше то, что ни во время нападения, ни до него он, аррум Опоры Вещей, не почувствовал присутствия ничего живого. Либо он – из рук вон плохой аррум, либо тварь не жила. Может ли двигаться неживое существо? Вопрос философский, прямо из анналов героической эпохи.

«М-да, нескучно у них здесь, на Медовом Берегу», – думал Эгин, выкарабкиваясь наконец на поверхность. Он не видел и не чувствовал как под его ногами слабо шевельнулось убитое тело. Жизнь ушла из него слишком давно, чтобы бояться какого-то кинжала. Убитому телу нужно было полежать еще некоторое время и затем оно было готово продолжить свое омертвелое и мертвящее движение.

x 4 x

Дела обстояли очень плохо и это Эгин понял сразу же, когда трое мужиков с факелами, от которых его отделяло шагов пять-шесть, не больше, с радостным воплем «А вот и он!» двинулись к арруму, ухмыляясь криво и немного виновато. Дескать, извини, милостивый, но сейчас мы тебя будем рубить на грудинку и вырезку.

«Облачный» меч – не чета топорам. Аррум – не чета мужичью. Эгин убил всех троих очень быстро. Последнего он зарубил в спину, когда тот собрался бежать прочь от неистового советника. Золота им захотелось наварить из Внутренней Секиры, хамам. Вот вам золото.

А плохо дела обстояли из-за того, что, расправившись без труда с мужиками, Эгин понял, что Кедровая Усадьба обречена. И он, аррум Опоры Вещей, обречен вместе с ней.

Потому что на пороге хозяйского дома лежали четверо пастухов Круста, и все четверо были в крови, и семь тел вокруг них говорили о том, что бойня была короткой, беспощадной, роковой.

Потому что супруга управляющего, хищно оскалившись и полуприсев, больше не жила; в животе у нее торчала стрела, а левая рука болталась, перебитая топором. Она упала набок и тогда Эгин впервые воочию увидел будущее Медового Берега.

Стоило женщине упасть и выронить нож, как над ней навис темный силуэт. Человек? Прямоходячая собака наподобие животного-девять? Призрак? Нет, последнее исключено.

Мелькнула быстрой змеей тень стремительно выброшенной вперед конечности, отвратительно хрустнули ребра, и тварь, хрипло рыкнув, впилась зубами в нечто, зажатое костяными сочленениями левой, многосуставчатой руки. Тварь жрала человеческое сердце.

Кедровая Усадьба была обречена, ибо в узких оконцах, которые были пробиты вдоль лестницы, ведущей на второй этаж, плясали сполохи пламени. Это означало, что пламя уже владеет единственным выходом из дома и что скоро огонь, пробившись по винтовой лестнице, завладеет и смотровой башней, на вершине которой будет искать спасения Лорма.

А Эгин, аррум Опоры Вещей, был обречен потому, что, отделившись от плотной группы флигелей на противоположной стороне подворья, к нему, чуть раскачиваясь и неуверенно ступая, словно слепцы, приближались собратья того существа, которое только что насытилось сердцем женщины со шрамом.

Существ было не меньше десятка.

x 5 x

Соломенная крыша – не лучшая опора для воина. Эгин сделал несколько шагов назад и его спина уперлась в бревенчатый сруб стены. Вот и все. Под ногами – земля, за спиной – стена. Невысокая, но все равно на такую никакие слова Облегчения не забросят. Справа – стена господского дома, в котором все больше пламени и все меньше живых. Да, Лорма, в одну паскудную ночь ты потеряешь не только девственность, но и жизнь. То же произойдет и с твоим первым мужчиной. Энно.

Твари были сейчас напротив входа в дом, уже совсем недалеко. И тут из окна, соседнего по отношению к тому, из которого Эгин несчастные короткие колокола назад осматривал зачин бойни в полной уверенности, что все здесь находится в его власти аррума, из этого окна вывалилось грузное тело и упало под ноги приближающимся тварям. Жена Круста. Наверное, так до самой гибели толком не протрезвела.

Гибели? Ну нет! Громогласно икнув, тетка поднялась на ноги. Похоже, падение с пятнадцатилоктевой высоты пошло ей только на пользу. Самый близкий к ней пожиратель сердец занес свою суставчатую конечность для рокового удара.

Но вещный мир изменчив, как вода. Он может быть неподвижен, словно лед, а может быть быстр, словно огонь.

Такого сильного толчка прежде еще не случалось. Казалось, мир решил расколоться надвое и великой трещине суждено было пройти именно через двор Кедровой Усадьбы. Эгина швырнуло к стене и он сильно ударился затылком. Но это не помешало ему увидеть, что костяная змея нечестивого гостя вместо того, чтобы сокрушить ребра крустовой супруги и изъять ее горячее сердце, вонзилась во вздыбившуюся землю. А сама супруга, окончательно протрезвев и заголосив за десятерых базарных торговок, вознеслась вместе со вспучивающейся землей вверх.

До этого в земле возник огромный провал, сожравший флигель. Теперь земля изволила вспучиться и высокий вал пролег от дверей дома прямо под ноги мужикам, сгрудившимся у сокрушенной «гремучим камнем» башни. Те, и так сильно напуганные отчаянным сопротивлением пастухов Круста, появлением аррума, резво убившего трех их собратьев, а равно и падением пьяной бабы, которой все было нипочем, бросились бежать. И, как вскоре понял аррум – более чем вовремя.

Потому что боковые скаты новоявленного земляного вала стали быстро осыпаться, обнажая мерцающую фиолетовыми пятнами кожу. Кожу? Да, кожу. Ибо это было не землетрясение. Это было существо.

О Шилол, кто он!? Друг? Враг? Да и живой ли вообще?

Эгин полоснул по твари Взором Аррума. Да, у твари был слабый, но все-таки животный, живой, теплый След. Это уже немного легче. По крайней мере, он не родич этим, сердцеедам.

В отсветах от горящего дома арруму было непросто разглядеть явившегося из-под земли. Но зато явившийся, судя по всему, видел в темноте лучше кошки и притом видел едва ли не прямо всей поверхностью своего тела.

Эгин не знал, что по ту сторону от выползка пожиратели сердец сдуру набросились на беззащитный и нежный бок твари со своими костяными когтями и тем разозлили ее сверх всякой меры. Он видел лишь, что передняя часть слизнеобразного тела, взмахнув плохо различимыми, но, кажется, короткими передними лапками («хороши „лапки“ – каждая с оглоблю!» – мрачно фыркнул Эгин, отвечая собственным мыслям) изогнулось и рванулось вправо-назад, одновременно с этим высвобождая из-под земли последние сажени своего тела.

Супруга Круста, пережив недолгое вознесение на семь локтей, вновь упала вниз. Голосить она перестала. Зато, встав на четвереньки, оглядевшись по сторонам и разглядев-таки под стеной Эгина (его меч даже в этой почти полной темноте давал заметные отблески), она быстро-быстро засеменила к тайному советнику. Но бабе сегодня не везло. Не заметив дырки в крыше флигеля, стоявшего вровень с землей, она провалилась вниз.

Эгин нервно хихикнул. Ну что за ночь!

По ту сторону выползка раздался отчаянный вой. Кажется, подземная тварь взялась за нежить вплотную. Из этого Эгин с облегченным вздохом сделал вывод, что выползок – друг. Поспешный и необдуманный вывод.

x 6 x

Возможно, Эгин счел бы своим долгом перепрыгнуть через тело выползка и помочь тому в истреблении нежити. Возможно, постарался бы допрыгнуть с его спины до окон дома и разыскать там Лорму. Возможно, полез бы в провалившийся флигель вытаскивать ее мамашу. Но все случилось иначе.

– Человек, сделай семь… нет, твоих меньше… шесть шагов влево.

Эгин вздрогнул. Голос был тихим, внятным, властным. Таким же точно, но более крепким и молодым, обладал Лагха Коалара, гнорр Свода Равновесия. Говоривший свободно владел варанским языком, но в его речи напрочь отсутствовала певучесть, которой с давних давен гордятся варанские пииты и риторы. Казалось, говорит не человек, а музыкальная шкатулка.

Голос прозвучал сверху из-за спины. Следовательно, говоривший находился на гребне стены Кедровой Усадьбы.

– Какого Шилола?! – резко выкрикнул Эгин, выворачивая шею и тщетно силясь разглядеть наверху хоть что-то, кроме пронзительных южных звезд.

– У тебя еще есть восемь ударов сердца. Отойди в сторону, как я сказал, или умрешь.

– Ты кто?! – грозно спросил Эгин, косясь влево, куда ему советовал отойти незнакомец.

– Твоя лучшая любовница, – хохотнул его невидимый собеседник. – Пять ударов сердца, человек.

Эгин не любил разговаривать с пустотой. Но любопытство всегда брало в нем верх.

– А что будет через пять ударов?

– Осталось три.

«Так, определенно это новый персонаж в драме „Медовый Берег, охомутанный темнотою“. Я его раньше не видел и не слышал, – пронеслось в мыслях аррума. – Значит, он может быть здесь главным теневым пауком, как в свое время Норо окс Шин в мятеже Хорта.»

– Ты-то понимаешь что здесь происходит?

– Да, но уже один.

«А-а-а, змеиная кровь», – выругался Эгин и прыгнул. Там, куда советовал ему отойти незнакомец, не было ничего. По крайней мере, ничего опасного с точки зрения аррума. В конце концов, лучше выглядеть придурком-попрыгунчиком, чем покойником.

Он успел. Потому что второй выползок в этот момент как раз вырвался на поверхность в подмогу первому и пустоты под Кедровой Усадьбой поприбавилось. Поприбавилось ровно на столько, чтобы господский дом с оглушительным треском пополз вниз, под землю, в пустоту. Он накренился, словно тонущий корабль, и прекрасная перевязь бревен, гордость рода Гутуланов, не выдержала. Смотровая площадка башни сорвалась со своих крепежных скоб и, встав вертикально, устремилась вниз, к земле, разваливаясь от ударов о стены башни и крышу дома.

Восемь, девять, десять, двенадцать мертвящих деревянных перстов вонзились в землю, расшвыривая комья суглинка, калеча хрупкие флигеля и обдирая слизистую кожу выползка. Одно из бревен вошло в землю ровно там, где мгновение назад стоял Эгин. А второе упало поперек, в двух ладонях перед кончиком его заледеневшего от ужаса носа.

Кедровая Усадьба успела уже основательно прогореть изнутри и теперь, проваливаясь в неожиданно отверзающуюся под ней бездну, разваливалась на глазах. Но самым главным было то, что недосягаемые прежде окна гостевого зала теперь находились всего лишь в трех четвертях человеческого роста от земли.

Коря себя за опрометчивость, Эгин без раздумий бросился к окнам, попутно успевая отметить появление на поверхности второго выползка, а равно и отвратительные хрустящие, чавкающие, всасывающие звуки резни между нежитью и сомнительнейшей житью на противоположной стороне двора.

x 7 x

Да, странные дела творятся под Солнцем Предвечным. Эгин покинул гостевой зал в полной уверенности, что вернется в него с победой, разогнав чернь и водворив повсеместную справедливость.

Вместо этого он прыгнул в проклятый оконный проем как затравленный заяц. Эгин перескакивал по расползающимся бревнам перекошенного пола, над головой трещали перекрытия, а арруму оставалось лишь шипеть под нос сдавленные проклятия. Потому что разобрать в таком бардаке удавалось совсем немногое. И хотя несколько ламп на стенах все еще давали свет, в изменившемся антураже проку от него почти не было.

Пребывая в уверенности, что прямо сейчас, незамедлительно, дом провалится в леденящую хуммерову бездну, Эгин бегло осмотрел гостевой зал полностью и убедился, что в нем нет никого живого. Если не считать окровавленного и, к удивлению Эгина, все еще сипящего нечто совершенно нечленораздельное Круста Гутулана. В его пробитом горле едва слышно клокотала кровь. «Живучий, однако», – цинично подумал Эгин. Ему было не до жалости.

– Ты меня слышишь?! – гаркнул Эгин безо всяких церемоний прямо в ухо Крусту.

Он не ожидал ответа. И все-таки получил его. Круст перестал сипеть. Зрачки в его открытых глазах шевельнулись и скосились в сторону аррума. Губы Круста разошлись и на них неслышно прошелестело одно-единственное слово.

– Мед, – с усилием повторил Круст и закрыл глаза.

«Захватывающие разговорчики у них здесь на Медовом Берегу», – подумал Эгин и поднялся в полный рост.

Он едва успел сообразить, что на столе, съехавшем по наклонному полу до стены, не хватает Сорго, которому приличествовало бы до сих пор находиться в полном бесчувствии после умиротворяющего удара его меча, когда под землей раздался протяжный хрякающий звук и история повторилась. Дом просел еще глубже. Эгину досталось по голове стремительно налетевшим сверху потолком.

Повстречавшись наконец с убегающим полом, аррум рывком обернулся к окну и с ужасом увидел, что никакого окна, собственно, не осталось. Теперь окно стало дверью в подземный мир. И этот мир в виде фиолетовых пятен на коже выползка проплывал мимо. Только сейчас, находясь на расстоянии десяти локтей от твари, Эгин разглядел множество не то бугорков, не то отростков на глянцевитой лоснящейся коже – небольших, размером с навершие на рукояти меча, но удивительно подвижных, подрагивающих, живущих своей собственной загадочной жизнью.

Любой не то что аррум, а даже эрм-саванн Свода понимает, что если смертельная опасность собирается пройти мимо, оставив тебя без внимания, значит не нужно ей в этом мешать. Пусть идет мимо.

Понимал это и Эгин. Но уж слишком велик был искус узнать как этой твари (в дружелюбие которой верилось все меньше и меньше) понравится вкус стали. Уязвима ли она, например, для его «облачного» клинка?

Эгин занес меч над головой в «стойке скорпиона» и очень осторожно, подозревая за тварью чуткий слух, крадучись мелкими шажками, приблизился к оконному проему. В облаках на клинке Эгина с треском мелькнула молния и меч требовательно вздрогнул. Такого аррум за своим оружием никогда не подмечал, но это лишь тем более означало, что медлить нечего.

Быстрее аррума бьет только пар-арценц. Быстрее пар-арценца – только гнорр. Быстрее гнорра – только шардевкатран, что в переводе с наречия Аюта означает «порождающий девкатру».

Клинок Эгина был быстр. Но кожа шардевкатрана быстрее.

Эгин пребывал вне Раздавленного Времени и не видел, как навстречу его клинку рванулись несколько недлинных, но чудовищно подвижных и хлестких жгутов, развившихся с быстротой молнии из кожных выростов твари. Он не видел, как все вместе они свились в некое подобие боевого цепа и с немыслимой для человеческих представлений точностью самоубийственно повстречались с острием его меча. И он не видел, как вместо этой шестерки отростков, рассеченных и мгновенно отпавших, из кожи шардевкатрана выплеснулись еще шесть. И эти имели дело уже с мечом, сила удара которого была растрачена на борьбу с исключительно упругой тканью предыдущих отростков.

Меч Эгина швырнуло назад с такой силой, будто им выстрелили из лука. Эгин, совершенно не готовый к такому обороту дела, не смог удержать его в руках. За спиной грохнула об пол рукоять меча и, как назло, почти сразу же вслед за этим в очередной раз с обвальным грохотом просели несколько потолочных балок.

Ранил он тварь или нет – Эгин так и не понял. Определенно, в том месте, куда с точки зрения Эгина пришелся удар, наметились отчего-то сразу несколько язв, образующих правильный шестиугольник, на поверхности которых выступила густая желтая жидкость. Ну и что? Это все равно как после классического фехтовального выпада против человека довольствоваться тем, что смог выцарапать на его коже короткую непристойность. А самому после этого остаться без оружия.

И тут Эгин, который медленно пятился и тихим шепотом призывал свой меч отозваться ему из темноты, с неприятным ледком под сердцем обнаружил, что фиолетовые пятна на коже выползка больше не двигаются. Следовательно, тварь остановилась.

Слабый, но слышный сквозь любой грохот звон за спиной.

Ага, это меч. Отозвался, умница.

Пятна опять пришли в движение. Но двигались они теперь не слева направо. Отнюдь. Пятна позли обратно. Обратно…

Эгин был бы рад, очень рад не встречаться с тварью лицом к лицу. Не помня себя от страха, ибо все кругом полнилось совершенно недвусмысленным треском, Эгин извлекал меч из-под завала и уповал лишь на огромную длину твари, да на ее медлительный норов.

В определенном смысле он успел. Когда в его расширенных от ужаса глазах отразился текучий лик шардевкатрана, он, Эгин, уже стоял в дверном проеме зала и шесть жвал-захватов твари были вынуждены довольствоваться древесиной, не достав до аррума считанных локтей. Но глаза, глаза твари Эгину запомнились надолго.

Нет, это не друг. Это существо вообще не может быть другом. Какая дружба между варваром и звездой? Особенно если варвар – аррум Свода Равновесия?

x 8 x

А вот здесь, на заваленной обломками лестнице, было по-настоящему темно. Совершенно. Зато наверху – там, где немногим более получаса назад они любились с Лормой, он чувствовал не то одного очень толстого человека, не то двух-трех тощих, сбившихся в кучу.

Эгин не знал, чего еще ему следует бояться в эту ночь и следует ли бояться вообще – ведь ясно же, что никто не выживет в Кедровой Усадьбе. А если выживет – так в этом его, Эгина, уже никаких заслуг не будет. Ведь он, Эгин, просто дитя немощное против местного неучтенного княжеской переписью народонаселения, а равно и против совершенно упущенных из виду Домом Недр и Угодий обитателей местных недр и угодий.

Нет, милостивые гиазиры. Сто офицеров Свода сюда. Пятьсот «лососей». Тысячу, нет, полторы тысячи гвардейцев. Животных-десять и одиннадцать сюда тоже. И все, что Лагха рассовал по хранилищам Свода. Да и самого Лагху с его дудками-свирелями – сюда. И вот когда от самых Суингонов до Наирнского пролива здесь на сто саженей в глубь не останется ни одного дождевого червя, ни одного покойничка, а над землей – наоборот, ни одного мужичка, ни одного гнилого сарая, вот тогда…

Эгин остановился, успокаивая дыхание. Там, за дверью, трое. Теперь он чувствует это совершенно отчетливо. Действительно, сидят вплотную друг к другу.

– Это Йен окс Тамма.

Сказал он негромко, но так, что не услышать его было невозможно.

В ответ ему раздались облегченные рыдания Лормы.

Эгин распахнул дверь.

…вот тогда я заберу отсюда Лорму и мы уедем на Цинор. Там, по крайней мере, сплошные скалы и никакая тварь землю на Циноре не прожрет.

x 9 x

Их теперь было четверо. В кромешной тьме.

Лорма, Сорго, сокольничий, которому Эгин не знал имени, и он сам, беспомощный аррум Опоры Вещей.

Изъяснялись шепотом.

– Что там творится? – сквозь тихие всхлипывания осведомилась Лорма.

– На вас напали соседи,…

(В том, что мужичье было багидово, а не местное, Эгин теперь не сомневался; лицо одного из убитых было ему знакомо еще с посещения Серого Холма.)

– …смерды Багида Вакка. И существа, которые мне неведомы. Отсюда надо бежать и притом как можно скорее.

– А мои родные?

«Ну и память!» – выругался Эгин, которому, конечно, было жаль родителей Лормы, но еще больше он жалел ее и себя. Ибо у них еще была надежда, а у тех – нет.

– Лорма, твой отец убит стрелой. А мать – раздавлена тварью с телом столоктевого слизня и ликом смерти.

Эгин сказал эти слова как можно более нежно. И поцеловал Лорму в лоб, словно та была ему не любовницей, а дочерью. То есть как бы он теперь ее папа и мама. Это было понято и оценено. Лорма доверчиво обняла аррума и уронила голову ему на колени.

– Милостивый гиазир, – это был шепот сокольничего, который деликатно ждал, когда тайный советник переговорит с его госпожой. – Что же нам теперь делать?

Вопрос был не празден. Действительно, опасность была повсюду. Внизу грохотали яростные удары жвал-захватов разъяренного выползка, разносившего в щепу стену гостевого зала. (Тварь, конечно, чуяла близость аррума и наверняка задалась целью добраться до его сладкого мозга во что бы то ни стало.) Где-то за стеной подбашенной комнаты (где они, собственно, и находились) продолжал лютовать другой выползок. В окрестностях Кедровой Усадьбы наверняка бродили мужики Багида Вакка. Но, так или иначе, лучше самим бродить по окрестностям в предвидении встречи с озлобленной чернью, чем находиться в самом сердце гибели и разрушения.

– Я же сказал – встаем и уходим, – раздраженно процедил Эгин, который привык, что приказы аррума не обсуждаются, а исполняются.

– В том-то все и дело, милостивый гиазир, что уйти мы уже пытались. Но вниз нам путь заказан, там же теперь подземелье, а наверху – башня разворочена и бревна перепутались вконец. Пройти по лестнице мы не можем. И даже если бы нам удалось проползти – там, во тьме, завелась какая-то тварь. Она не двигается, но смогла убить гиазира управляющего. И мимо нее пройти невозможно. Как мы не пытались.

«Безвестное чудовище – самое опасное чудовище». Эгин не любил иметь дело с безвестными чудовищами. Ему нужен был любой портрет убийцы управляющего. Любой. Пусть даже и неверный.

– Эта тварь далеко от нас? – спросил Эгин как можно тише.

– Два пролета вверх по башенной лестнице.

На это Эгина еще хватало. Его Взор Аррума пополз наверх. Выше и выше. Человеческое тело – еще теплое – лежало значительно ниже, чем два пролета. Выше не было никого живого. И никого, кто умер бы недавно.

«Так. Один из костеруких залез в башню по стене и попал под бревна. Его не убило, но придавило. Невидимый даже для меня, он перебьет всех нас. В этом нет сомнений. Но костерукого я смог поразить кинжалом, а против выползка был бессилен и „облачный“ меч. Значит, надо все равно пробиваться вверх. Но тварь, убив управляющего, намеренно или просто со злости вышвырнула его тело прочь. Тварь я не вижу, как и сокольничий, как и Сорго, как и Лорма. Что же делать?»

Жвала-захват выползка со скрежетом проскребла по бревнам внизу. Уже совсем близко.

– А что думает по этому поводу гиазир Сорго? – осведомился Эгин у темноты совершенно неожиданно для самого себя. Ему почему-то пришло в голову, что раз уж он за последние полтора дня дважды без особого желания спасал жизнь начальнику почты, значит должен же тот иметь в его жизни какой-то смысл.

– И твари живущей любой будет враг сердцеед-пожиратель, – пробормотал Сорго.

Бить рожу начальнику почты было недосуг. Как можно спокойнее, понимая, что имеет дело сейчас не то с трехлетним ребенком, не то с мудрецом излишне высокого полета, Эгин прошептал:

– Я плохо понял вас, гиазир Сорго.

– И твари живущей любой, – повторил тот и замолчал.

«Любой… любой… ну и что?» – лихорадочно соображал Эгин. Оттуда, откуда раньше доносился шепот сокольничего, раздались возня и шорох. «Соколы!»

– Послушайте, гиазир сокольничий, если вы не расслышали в гостевом зале, мое истинное имя – Эгин.

– Да, милостивый гиазир, – бесстрастно ответил тот.

– Я хотел бы узнать твое.

Вот уж чего никогда не мог представить себе Эгин! Он, аррум, будет выспрашивать имя у смерда, ну пусть довольно просвещенного в повадках живых тварей смерда, но все-таки господского холопа, лишь бы не обращаться с дурацким «гиазир сокольничий» к тому, с кем иначе как «Эй, ты!» заговаривать не приучен.

– Меня зовут Солов.

– Хорошо, Солов. А теперь ответь мне – один ведь сокол у тебя остался?

– Да, милостивый гиазир. Один и остался. Другого зашибло.

– Он у тебя привязан?

– Нет, милостивый гиазир. Он и так никуда не улетит.

– Но если ему приказать, чтобы он взмыл в небеса – он ведь изо всех сил будет пытаться именно взмыть в небеса? Даже несмотря на то, что ему придется сперва подскакивать по ступеням, а потом пробираться через завалы?

– Д-да, милостивый гиазир.

Ответ сокольничего прозвучал неуверенно и Эгин переспросил:

– Так да или нет, Солов? От этого зависит наше спасение.

– Да, милостивый гиазир, но ведь наверху то чудовище…

– Вот именно, Солов, вот именно. «И твари живущей любой будет враг сердцеед-пожиратель.»

Память на цитаты у Эгина была отменная. Оставалось только прикоснуться к соколу, изучить его След, запомнить его и уповать на то, что он не рассосется слишком быстро, когда несчастная птица станет жертвой костерукого.

x 10 x

Эгин шел первым. За ним – Лорма. Потом – сокольничий. Тылы прикрывал Сорго, взявшийся вновь бормотать угрюмые прорицания. Несмотря на это, Эгин доверил спину их крошечного отряда именно Сорго, ибо тот, по уверениям сокольничего, зарубил этой ночью двух прорвавшихся в дом мужиков прямо на горящей лестнице. А потом отчаянно боролся с пожаром, пока огонь не погиб под земляными развалами. К тому же, хвост отряда был самым опасным местом – туда в любое мгновение могла дохлестнуть жвала-захват выползка. А из четырех присутствующих Эгину было менее всех жалко именно Сорго. Уж больно дурковатый.

Соколу было трудно. Очень трудно. Зоркая дневная птица ночью привыкла спать, а не пробираться через разрушенные людские жилища. Но если его хозяин, его добрый хозяин, пожелал, чтобы он поднялся ввысь и искал добычу, он сделает это. Ибо так обучен и иначе не умеет – выполнять любые веления хозяина. Веления хозяев всегда сильнее природы.

Сокол уже видел звезды сквозь скрещенье балок, когда глухая тьма сбоку ожила и, обратившись костяной змеей, убила его быстрее, чем он успел испугаться прикосновений мелких расшатанных зубов, которые, тем не менее, впились в жесткое соколиное мясо злее и безжалостнее волчьих.

Эгин, пристально наблюдавший за Следом сокола, безошибочно определил это мгновение. Так, птица попалась. Стало быть, именно там, во тьме, где сейчас угасает его След, находится костерукий. Бить надо прямо в След.

Эгин бросился вверх по лестнице, уповая на то, что ее ступени целы и невредимы, а под ноги ему не подвернется роковой обломок.

След стремительно угасал. И когда от него перед Взором Аррума оставалась только слабо тлеющая искорка, Эгин, с размаху налетая-таки лбом на нечто деревянное, твердое, неуместное, пронзил ее «облачным» клинком. И гневный рык приконченной твари огласил темноту лестничного пролета.

– Быстро ко мне! – позвал Эгин своих спутников.

Но никто не ответил ему. Вместо этого из темноты, словно выстреленное «молнией Аюта», вылетело чье-то липкое от крови тело. Двух прикосновений Эгину хватило, чтобы опознать сокольничего. Вот они, широкие и очень толстые кожаные наплечники, созданные для того, чтобы соколиные когти не оцарапали плечи.

Взор Аррума метнулся вниз. Да, сплошной туман. На фоне исполинской туши подземной твари нельзя было разобрать ничего определенного.

Даже если Лорма и Сорго еще живы – они все равно будут мертвы совсем скоро и Эгин им ничем помочь не сможет. Потому что там выползок. С выползком ему не справиться.

На улице радостно завопили на человеческом языке.

– Давай, братва!

«О Шилол, сколько же их там?»

– У-у-урр-роды! – раненным волком взвыл аррум Опоры Вещей.

x 11 x

За его спиной вместе с новой зарницей раскатился грохот и вслед за ним – режущий уши неимоверно пронзительный вереск, какого Эгину еще слышать в эту ночь не приходилось.

Но аррум не стал оборачиваться. С него было довольно.

Эгину посчастливилось допрыгнуть с раскатанной по бревнам до самой середины и, вдобавок, просевшей башни, а с нее – до гребня чудом уцелевшей восточной стены. Ему удалось быстро продраться сквозь колючий барбарис, для надежности посаженный на внешнем земляном скате, и повезло обезглавить на опушке рощи праздношатающегося и, не исключено, безобидного человека. И вот теперь Эгин быстрым шагом, стараясь не сорваться на бег, уходил прочь от гибнущей Кедровой Усадьбы.

Он уже понимал, что никакие импровизации здесь не помогут. Он понимал, что теперь дело за лучшими людьми Свода и за лучшими сотнями морской пехоты. А если понадобится – то и за «молниями Аюта» союзных смегов.

Эгин клял и казнил себя за то, что в его присутствии, в присутствии аррума Опоры Вещей, погибло столько людей. Людей, которых он должен любить, ибо ему дано властвовать над ними.

О Лорме Эгин изо всех сил старался не думать.

– Гиазира! – тихо позвала его темнота.

Эгин замер, выставив перед собой «облачный» меч. Но даже в слабом звездном свете он отчетливо видел, что клинок его чист и в нем отражается половина небосвода.


ГЛАВА 6. ДАЙЛ ОКС ХАННА

<p>ГЛАВА 6. ДАЙЛ ОКС ХАННА</p> БАГРЯНЫЙ ПОРТ, 53 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙx 1 x

Рождению Лагхи Коалары никто не радовался. Ни отец, ни братья с сестрами, ни даже мать. Впрочем, мать все-таки немного радовалась. По крайней мере неделю она сможет под благовидным предлогом не хлопотать по дому, переложив это неблагодарное дело на старшую дочь. Она сможет отдохнуть в заботах над новорожденным, охая и проклиная женскую долю. Которая такова, что дети являются в мир, не спрашивая у тебя соизволения.

Когда Лагха распростился с пеленками и превратился в ладного мальчугана с длинными блестящими волосами цвета воронова крыла и умными глубокими глазищами, домашние стали относиться к нему несколько лучше. Правда, когда за него впервые предложили хорошую цену, родители продали его, не задумываясь и не жалея. Младший сын в семье – это всегда обуза. И лучше если за эту обузу некий заморский богач готов заплатить серебром.

– Это наше счастье, дура ты! – объяснил отец Лагхи его матери, которая пробовала для приличия пореветь перед тем, как сказать покупателю «да».

– Где это видано, чтобы благородные продавали своих детей всяким вонючим извращенцам? – без особого воодушевления осведомилась у мужа мать Лагхи, ломая руки и размазывая слезы по своему морщинистому лицу.

И она не лгала. Они действительно были благородными. По крайней мере, по происхождению ее мужа, Саина окс Ханны, отца будущего гнорра Свода Равновесия.

x 2 x

Саин окс Ханна бежал из Варана когда ему было тридцать два года. Замешанный в растрате казенных денег, ненавидимый всеми и вся, немой от страха перед Сводом Равновесия, он избрал конечным пунктом своего бегства Багряный Порт.

В Багряный Порт он прибыл в смрадном, душном трюме корабля в обществе таких же, как он, «путешественников». Но было нечто, что выгодно отличало его от невольных компаньонов. В полых каблуках сапог Саина окс Ханны были заточены четыре небольших алмаза. Камни чистейшей воды и немалой цены. В этих четырех еще неограненных «слезинках неба» сосредоточились вся наличность и недвижимость, которыми владел Саин в Варане. Очень скоро он продаст их и купит небольшой дом с верандой на окраине Багряного Порта. Тот самый, в котором пятнадцать лет спустя будет рожден его младший сын.

В те годы в Багряном Порту было очень много чужеземцев. Город в устье Ан-Эгера еще не успел окостенеть и начать медленное умирание. Тогда он бурно разрастался и проходимцы со всего мира смешивались там в пеструю разноголосую толпу законопослушных граждан империи Тер. В этой толпе затерялся и Саин окс Ханна. В этой толпе он нашел себе жену по имени Стимна, которая показалась варанцу красивой. Южанку, зарабатывавшую себе на хлеб… нет, не торговлей телом, как можно было бы подумать, глядя на ее роскошные формы и миловидное смуглое лицо. Но плетением корзин и корзинок.

– Привыкай к новой жизни, милашка! – поощрял свою новую супругу Саин, красуясь перед ней своими щедрыми тратами, отменными лошадьми и широкими взглядами на жизнь.

Несколько позже он откроет ей тайну своего происхождения, которой мать Лагхи Коалары будет гордиться всю жизнь. «Мы из благородных!» – будет бросать она, споря из-за бельевых веревок с соседками. Но это будет позже, позже, когда деньги, бывшие некогда четырьмя алмазами дивного светло-голубого цвета, а еще раньше – варанским поместьем и содержимым тугого кожаного кошелька, когда эти самые деньги кончатся. Совсем.

x 3 x

Лагха не застал ничего из былого величия своего дома. Все слуги до единого давным-давно получили расчет, последняя лошадь в конюшне, на которой Саин ездил на службу, околела за месяц до его зачатия. Его трое братьев и трое сестер донашивали друг за другом обноски. Лагхе казалось, что если бы они шили себе одежду из коры деревьев, они и то выглядели бы более изысканно.

Его мать по-прежнему плела корзины и, пока ее руки машинально сгибали и заплетали вымоченную ивовую лозу, ее язык беспрестанно произносил одну и ту же фразу. «Куда они подевались? Ну куда же, Хуммер их раздери, они подевались?!» Еще не умея говорить, маленький Лагха догадался, что мать имеет в виду деньги.

«Я иду на службу», – с важным присвистом сообщал обрюзгший, постаревший и сильно поглупевший Саин, почти старик, завязывая поутру штаны. Лагха не спрашивал, что это за служба, в надежде, что его вопрос разрешится сам собой.

А когда Лагха устал ждать этого «сам собой», он однажды поутру увязался за отцом. Тайком, разумеется. Увиденное не поразило и не возмутило его. Он лишь флегматично пожал плечами. Мол, служба как служба.

Саин окс Ханна, в прошлом благородный варанский дворянин, слонялся по Игральной площади в той ее части, где в тени роскошных платановых деревьев располагались столики для игры в кости. А еще точнее – там, где стояли столики для богатых игроков, которым улыбались и подносили прохладное пиво миловидные девушки. Саин ждал момента, когда за одним из столиков возникнет ничейная ситуация. И тогда, согласно старым магдорнским правилам, один из игроков должен будет бросить «длинную руку». То есть зашвырнуть кость так далеко, как только сможет. То есть очень далеко.

Вот тут-то и нужны были такие как Саин. Играющим было лень бежать в центр площади и смотреть, что за комбинация выпала на этот раз. За них эту работу делал высокородный варанец. Делал, сверкая ляжками и тяжело пыхтя, покрываясь потом и наливаясь желчью. Словно гончая, он добегал до костей, делал стойку и орал на всю площадь: «Четыре виноградины и простой Гэраян!».

Саин разогнал прочь всех конкурентов – нищих голодранцев и беспризорных мальчишек, промышлявших тем же. Но он не был жесток. Он никогда не пропускал базарных дней. Он всегда кланялся тем, кто кидал ему в оплату услуг пару мелких монет. Иногда, в хороший день, когда Саин приносил заезжему грютскому магнату доброе известие, сообщавшее о баснословном выигрыше, он получал неплохие деньги. Тогда Саин с удовольствием выбрасывал прочь пару мелких монет – в точности как кости в броске «длинная рука». И Саин никогда не подсуживал игрокам, хотя порою ему представлялась такая возможность.

– Я честный человек! – гордо изрекал отец Лагхи Коалары, падая в плетеное кресло и погружаясь в сумерки веранды. Супруга согласно кивала.

x 4 x

Братья, сестры и родители всегда были холодны к Лагхе. А он платил им тем же.

О причинах этой холодности Лагха никогда не задумывался, принимая ее как должное. Уже став гнорром, гораздо позже, он понял, что любить чужака – дело трудное и мало кому по силам. В своей семье он всегда был чужаком. И подтверждал это ежедневно.

Однажды, в возрасте шести лет, он явился домой и продекламировал наизусть «Геду об Эррихпе Древнем», услышанную поутру в порту в исполнении слепого галерного гребца. Разумеется, Лагха запомнил «Геду» с первого раза и полностью. Запомнил на харренском языке, который слышал первый раз в жизни. В этой жизни, по крайней мере.

В другой раз двенадцатилетний Лагха объяснил матери смысл и значение увиденного ею ночью сна. «Ты хочешь, чтобы отец поскорей умер, потому что тогда ты смогла бы продать этот дом, выдать сестер замуж, отдать братьев в войско и уйти жить к своей семье.» Разумеется, такие откровения не нравились ни матери, ни отцу.

А в третий раз он сказал, что старший брат никогда не вернется из путешествия в столицу. Так оно и случилось – спустя шесть месяцев они получили известие о его смерти.

Домашние относились настороженно к своему необыкновенно красивому брату и сыну Лагхе Коаларе. Да и звали его тогда совсем не так. «Дайл окс Ханна» или просто Дайл. Именно под этим именем знал его Багряный Порт.

x 5 x

Когда высокий сероглазый человек, представившийся господином Кафайралаком, уселся в плетеное кресло на веранде дома семейства окс Ханна и предложил купить у них Дайла, родители вздохнули с облегчением, в истинных причинах которого они боялись сознаваться даже самим себе.

– Сколько? – спросил отец.

– Так мало? – спросила мать.

– Что вы будете с ним делать? – спросил отец.

– Вы же не будете обращаться с ним дурно? – спросила мать.

Триста монет серебром. Это очень много. Человек, пусть даже такой смышленый и миловидный как Лагха, стоит гораздо меньше. Но господин Кафайралак не мелочился. Правда, он поставил одно условие – они не станут болтать когда и кому продали мальчика и никогда, ни за что не станут искать его. «Ну уж это как пить дать не станем», – странновато усмехнулся Саин окс Ханна.

– Мы подумаем. Ответим завтра в полдень, – подытожила Стимна, нервно теребя косу.

Господин Кафайралак, в чьем облике определенно присутствовало что-то рыбье, лишь вежливо улыбнулся. Дескать, подумайте-подумайте. Сомнений в том, что они согласятся, у него не было.

Не было их и у Лагхи, следившего за ходом переговоров из подполья. Несмотря на туман неизвестности, застивший его будущее, он был скорее обрадован, чем опечален. «Когда за тебя дают аж целых триста серебром – это большая честь. За отца вон и десяти не дали бы», – вот о чем думал будущий гнорр в день, когда река его жизни была повернута вспять Ибаларом, сыном Бадалара.

x 6 x

Полдень считается на Юге добрым часом. Выгодным для сделок, удачным для переговоров и торга. Решение было принято загодя – в этот полдень Лагху должны были отдать в пожизненное владение господину Кафайралаку. Мать увязывала жалкие пожитки Лагхи в узел и зашивала его немногочисленную одежонку. В глубине души она была уверена в том, что господин Кафайралак не пожалеет на своего нового раба (или наложницу?) двух серебряных монет и купит ему сносное платье. И все-таки она штопала дыры на варварских штанах Лагхи усердно, даже с нездоровым рвением. Чтобы как-то занять руки в ожидании покупателя.

По этому же поводу отец Лагхи решил отложить поход «на службу» до вечера. Не каждый день, в самом деле, заключаешь такие выгодные сделки. Дочери мели комнаты, сыновья обновляли ограду. А Лагха, предоставленный (опять же ради такого случая) самому себе, отправился на Игральную площадь, лелея в кармане свои сбережения в числе одного серебряного авра.

– Я Дайл, сын Саина, – отрекомендовался Лагха, причалив к крайнему столику из числа тех, за которыми баловались костями богатые горожане. – У меня есть «серебряник» и я хочу сыграть с вами в кости.

– Какого Саина? – недоумевающе пробурчал главный за столом, хозяин самого шикарного веселого дома во всей Северо-Восточной провинции.

– Да того придурка, что за «длинной рукой» обычно бегает, – незлобиво пояснил ему владелец Глухих Верфей.

– Ну сыграй, малец, сыграй, – заключил не слишком удачливый, но с виду ушлый купчина.

Он был уверен, что спустя минуту авр Лагхи перекочует в его карман. Или, на худой конец, в карман одного из его приятелей, чем дело и закончится. Он похлопает мальчишку по плечу и скажет «Не унывай, дурачок, игра – дело тонкое, когда-нибудь научишься».

Но он просчитался.

– «Белое озеро» и «грютская большая», – с удивлением сообщил игрокам хозяин веселого дома, когда Лагха, поставив свой авр на кон, первым бросил кости.

Лучший результат из возможных в первом коне магдорнского «старого» варианта.

Следом за Лагхой бросили все остальные. Ничего отдаленно похожего на успех. С презрительными улыбочками, мол, новичкам всегда везет, каждый игрок отдал Лагхе по «серебрянику».

– Еще, – не попросил, но скорее потребовал Лагха, и поставил на кон четыре монеты.

– Да ты рисковый парень, я таких люблю, – купчина потрепал Лагху по щеке. – Бросай.

Невозмутимый Лагха закрыл глаза, вложил кости в кожаный конус, легко встряхнул его и уверенно хлопнул им о стол. Стукнули кости. Чужая рука подняла конус.

– Гиазиры, вы не поверите… два «белых озера», – вздернув брови, сообщил хозяин скобяной лавки.

Это уже из разряда чудес. Разумеется, никаких чудес у других игроков на этот раз не предвиделось. Самое большее – «две виноградины» и «малый магдорнский».

– Играем дальше, – потребовал папаша всех лучших сладких девочек Багряного Порта.

Денег ему было не жаль, у него их было много. Он был пьян еще с утра и приветствовал любое приятное разнообразие.

Лагха поднял глаза на небо. До полудня оставалось еще достаточно времени. Лагха взялся за конус, не глядя ни на игроков, ни на кости, ни на стол.

За время, оставшееся до полудня, Лагха выигрывал девять раз. Три раза крупно проигрывал – нарочно, чтобы его компаньоны не охладели к игре. И ни разу не устроил ни одной ничьей – ведь не было на площади его отца, несчастного и бессовестного Саина окс Ханны, чтобы сбегать за «длинной рукой».

Триста монет серебром – таков был улов Лагхи Коалары в первой и последней в его жизни партии в кости. Еще выходя из дома он знал, что все произойдет именно так, как произошло. Он ждал этого момента уже не один месяц. Не один год. С того самого дня, как увидел отца, преследующего скачущие по пыльным булыжникам кости. И вот, благодаря господину Кафайралаку, его мечта исполнилась, его уверенность нашла себе подтверждение. Ведь, главное, свершив свой маленький подвиг, Лагха останется безнаказанным. Его отец будет кусать локти, а его новый хозяин никогда и не узнает о его триумфе.

Став старше, гнорр Свода Равновесия никогда не играл в кости. Лагха отдавал предпочтение изменчивому, пестроцветному Хаместиру. Или, на худой конец, ламу – игре мелких магических жуликов, гвардейских офицеров и чокнутых стихопевцев.

x 7 x

Лагха покинул площадь так же стремительно, как на ней появился. На одной из улиц близ порта он обменял серебро на золото, а семь золотых авров старой ре-тарской чеканки положил в потайной карман, приторочений к исподу его латаных-перелатанных штанов. И отправился домой.

Он немного опоздал. Господин Кафайралак уже пил молодую бражку, развалившись в плетеном кресле, а домашние составляли вокруг него подкову, застыв в самых что ни на есть пришибленных и принужденных позах. Появление Лагхи было встречено всеобщим оживлением – Саин окс Ханна, конечно, с радостью прибил бы Лагху оглоблей, но при господине Кафайралаке ему любо было представлять себя понимающим, снисходительным, хотя и угнетенным беспросветной нищетой отцом.

Мать сунула Лагхе узел с его пожитками. Сестры поцеловали его в лоб. Каждая из них завидовала густым черным кудрям, правильным чертам лица и гладкости кожи своего брата и втайне корила родителей за то, что те разделили свою красоту между детьми на такие несоизмеримые доли. Лагха обнялся с братьями – старший (тот, что стал старшим после смерти сгинувшего в столице) процедил сквозь зубы что-то насчет удачи, а средний прыснул со смеху. Они не сомневались в том, что симпатичного и стройного Лагху покупают с самыми что ни на есть грязными целями, а потому показно гордились своей мнимой чистотой и независимостью. Мол, бедные, но гордые.

Быстро покончив с утомительным прощанием, Лагха бросил пустой взгляд на свой дом с покосившимися стенами и подточенным красноголовыми муравьями крыльцом, и поплелся в сторону порта вслед за господином Кафайралаком, которому хватало тактичности воздерживаться от каких бы то ни было комментариев. А семь золотых авров полеживали себе в кармане Лагхи, дожидаясь своего часа. Он наступит спустя год и один месяц.

x 8 x

– Где это он шатался, интересно знать? – просто так, чтобы не молчать, спросил отец Лагхи, утирая случайную слезу, когда Лагха и Кафайралак вышли за порог.

– Кстати, посмотри, не прихватил ли стервец с собой чего нашего! – добавил он, когда его сын и загадочный северянин скрылись из виду. Так, чтобы не показаться излишне сентиментальным.

Ответ на свой вопрос Саин узнал вечером этого же дня. Когда подпоясанный дорогим кушаком, в новой рубахе и с фляжкой отменного гортело на груди он явился на «службу». Базарная площадь полнилась слухами. Хозяин веселого дома – пьяный в стельку, красномордый и удрученный потерей кучи серебряных авров – рассказывал, наверное, в сотый раз, как было дело.

– Эй, Саин, а пацан-то твой, как оказалось – «золотая ручка»! – заорал на всю площадь хозяин скобяной лавки, весь сплошь зеленый от нежданного проигрыша.

Ничего не понимающий Саин подошел ближе. О чем это они?

Пока, то краснея, то бледнея, Саин выслушивал подробности утреннего триумфа своего младшего сына, на языке его вертелось около двух десятков известных ему проклятий, среди которых были и варанские, и южные. Он едва удержался на ногах, когда узнал, что за час игры его сын проиграл лишь трижды. Да и то, как заметил проницательный купчина, «проиграл для виду». Что за час игры его сын выиграл столько, сколько стоил сам по оценке загадочного господина Кафайралака.

Но когда ступор прошел, а первое удивление уступило место истеричной решительности, Саин растолкал толпу собравшихся вокруг себя зевак. Пыхтя и понося все на свете, он помчался в порт. Как бы там ни было, он должен вернуть украденную драгоценность. Сын должен принадлежать отцу, а не какому-то негодяю, собирающемуся тешить свою вельможную похоть! Он должен вернуть Дайла, своего милого сыночка. Он передумал! Отец и сын – одно целое! Такие мысли лихорадочным галопом проносились в голове Саина, пока он, улица за улицей, то быстрым шагом, то бегом, приближался к порту.

Но его праведный гнев так и остался невыраженным. Потому что корабль «Шалая птица», в сдвоенной каюте которого господин Кафайралак и Лагха толковали о том о сем, уже вышел из гавани Багряного Порта.

И Саину окс Ханне только оставалось плюнуть вслед «Шалой птице». А что еще остается, когда крадут твоего любимого сына, который оказался курицей, несущей золотые яйца?


ГЛАВА 7. ГОСПОДИН КАФАЙРАЛАК

<p>ГЛАВА 7. ГОСПОДИН КАФАЙРАЛАК</p> БАГРЯНЫЙ ПОРТ – МЕРТВЫЕ БОЛОТА, 53 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙx 1 x

Господин Кафайралак сразу понравился Лагхе. Во-первых, тем, что он не понравился его домашним. А, во-вторых, своей открытостью. Временами впечатлявшей даже его, Лагху.

– Сыном ты мне не будешь. Любовником – тоже. Братом – о нет! Для друга ты слишком молод. Впрочем, и для соперника тоже. Стало быть, ты будешь моим учеником, – заключил господин Кафайралак, когда они заперлись в каюте «Шалой птицы».

Лагха кивнул. Это даже лучше, чем он думал. Учеником. Ему еще никогда не предлагали стать чьим-то учеником.

– А чему ты будешь меня учить?

– Я научу тебя быть гнорром, – был ему ответ.

– Гнорром? Кем это, а, господин Кафайралак? – поинтересовался Лагха.

– Во-первых, я не хочу, чтобы ты называл меня господином Кафайралаком. Пусть этим идиотским именем зовут меня идиоты. А, во-вторых, кто такой гнорр ты узнаешь, когда мы сойдем с корабля.

– Как же мне называть вас, милостивый гиазир? – оробел Лагха.

– Называй меня именем, данным мне при рождении. То есть Ибаларом.

– Оно странное, – не удержался Лагха.

– Эге, – довольно усмехнулся его новый хозяин. – Потому что это одно из запретных имен народа эверонотов.

– Эверонотов? А я думал это сказки, про эверонотов, – смешался Лагха, в памяти которого тотчас же воскресло то немногое, что он слышал об этом народе полурыб-полулюдей или полужаб-полулюдей, исчезнувшем в морской пучине вместе со своей родиной, островом Хеофор, во времена кровавой войны Третьего Вздоха Хуммера.

– Хорошо, что ты знаешь хотя бы эти сказки, – усмехнулся довольный Ибалар, прихлебывая из чаши. – Тебе понравится язык эверонотов. И его имена тоже, – заверил он Лагху.

– Мне уже нравится, – честно ответил мальчуган, обкатывая на языке имя своего нового хозяина. Или учителя, если угодно. И-ба-лар. Господин И-ба-лар.

– Тогда я дам и тебе такое же. Имя эверонотов. Хочешь?

– Ну… давайте, – откровенно говоря, собственное имя всегда резало ему слух и, вдобавок, напоминало о семье. Лучше любое другое, чем это. И пусть оно будет незнакомым и таинственным. Запретным. Именем эверонотов.

– Тогда я нарекаю тебя Лагхой Коаларой, что на языке народа вод и пещер значит Властвующий и Покоряющийся, – с нарочитой торжественностью изрек Ибалар.

– А над кем я буду властвовать? – нахмурившись, спросил Лагха, пытаясь запомнить кто он теперь такой.

– Над миром, – не изменившись в лице, отвечал Ибалар.

– А кому покоряться?

Ибалар растянул губы в улыбке:

– Мне.

x 2 x

Когда Лагха узнал о том, что его хотят купить, он подумал, что, верно, из него должен получиться очень хороший слуга, раз за него дают такую цену. «Буду выносить ночной горшок за хозяином, подсовывать ему таз с водой поутру, читать ему вслух и подавать еду гостям».

Когда Ибалар объявил ему о начале его ученичества, его представления о будущих занятиях, как ни странно, ушли не очень далеко от чистки хозяйского платья и мытья ночного горшка. Слуга или ученик – не одна ли малина? Все что знал об ученичестве Лагха сводилось приблизительно к одному: вначале ты три года гнешь спину на кухне учителя или поглощаешься какой-либо другой стороной его быта, а потом он начинает тебя учить владению, например, алебардой. Или игре на флейте. Но все это в перерывах между кухней или конюшней. А чем это отличается от жизни слуги?

Но в том-то и дело, что слуга у господина Кафайралака, то есть у господина Ибалара, уже был. Причем в первый же день Саф – так его звали – получил указание обслуживать мальчика с тем же рвением, с каким он обслуживает и самого хозяина.

– Я начну учить тебя когда мы сойдем на берег. А пока отдыхай, думай, вспоминай, – с загадочнейшим выражением лица сказал Ибалар и мимоходом прикоснулся ладонью ко лбу Лагхи.

Как бы невзначай. Так делают лекари, чтобы проверить, не донимает ли больного жар, или, напротив, не околел ли тот ненароком.

Смысл последнего слова Лагха постиг очень и очень скоро. В ближайшее полнолуние Лагха, сытно откушавший и разодетый на варанский манер, стоял на корме корабля и, мучаясь непривычным бездельем, смотрел в черные воды моря, распластавшиеся от горизонта до горизонта. «Вспоминай», – говорил Ибалар. Он знал что говорил. В черные воды моря…

Был полный штиль, корабль разрезал воду, не оставляя ни волн, ни следа. Где-то он уже видел то же самое. Где-то видел, хотя никогда не путешествовал по морю. «Вспоминай», – таков был приказ. Таково было предостережение. Такова была неизбежность.

x 3 x

Лагха не принимал пищи, не пил и не спал три дня. Он вспоминал.

Иногда он видел себя и происходившие события как бы со стороны. Иногда – как бы изнутри. И не только видел, но и слышал, чувствовал, осязал, обонял. Картины сменяли друг друга то быстро, то медленно. Иногда Лагхе казалось, что прошла вечность, иногда – час. Но и то, и другое было лишь разными ликами иллюзии.

Вот он играет в Хаместир с пятнадцатилетним мальчишкой. Мальчишку зовут Лоскир. Лоскир весел, нахален и задирист. И все время проигрывает, а он, Лагха, потешается над ним. Он по-прежнему Лагха, но у него другое, взрослое тело и другие мысли. Лоскир говорит на том же языке, на каком написана «Геда об Эррихпе Древнем» – стало быть, на харренском. Мальчишка называет своего партнера Кальтом. Кальтом Лозоходцем. Надо полагать, это его, Лагху, так зовут внутри этого странного сна. Или звали.

Но земля уходит из-под ног, а доска для игры – разноцветная, манящая – начинает бесшумно вращаться вокруг своей оси. Она кружится все быстрее, расплывается на тысячу самоцветов и превращается в пестрый ковер с длинными пушистыми кистями. На этом ковре сидит, поджав ноги, худенькая, но очень красивая девушка. Нагая и бледнокожая.

Лагха знает, что это продажная девушка, но он очень, очень любит ее. Он целует ее, с сожалением замечая чахоточный румянец, разлитый по ее щекам. Они говорят глупости и шутят. Она, как и тот мальчишка, тоже зовет его Кальтом. Она смотрит ему в глаза и прочит ему великое будущее. Она говорит, что у него бордовая звезда во лбу. Он – стройный и сильный черноволосый мужчина с рельефными скулами северянина, ласково обхватывает ее стан, кладет голову ей на колени, а она гладит его, словно котейку. Но что-то – у Лагхи нет времени понять что – происходит за окном. Что-то или кто-то зовет его прочь и он уходит. Он дарит ей браслет с сапфирами – каждый величиной с лесной орех – и уходит, переносясь куда-то, где небеса и деревья незнакомы и высоки.

Он, Лагха, очень жалеет о том, что не пообещал девушке вернуться за ней, когда все будет хорошо. И стыдится собственных мыслей о том, что негоже возвращаться к продажным женщинам. Она улыбается ему откуда-то из другого мира. И задумчиво глядит в глубину синих камней, лениво поблескивающих на солнце. Ярко-голубая искра, порожденная сияющим камнем, слепит Лагху, он на секунду закрывает глаза и… обнаруживает себя стоящим у саркофага.

«Это саркофаг древнего харренского героя, кажется, Эллата», – знает Лагха. Он проводит двумя пальцами по бирюзовой крышке саркофага с черными прожилками. Он ищет ответ на один очень важный вопрос. И он находит его – судя по тому, что, спустя один порыв ветра, он уже вельможа при дворе какого-то придурковатого и дряхлого царя. Он знает о себе, что его все еще зовут Кальтом, но теперь он благородный вельможа. Дамы кокетливо склоняются перед ним в поклонах, а мужчины вызывают его на поединки чести.

Вот он видит себя в канун одного такого поединка. Он постарел, но лишь слегка. Скорее повзрослел. Он смотрит на противника и целует лезвие своего огромного двуручного меча. «Мне подарили этот меч», – знает Лагха, но не помнит, кто именно, и чем он заслужил такой подарок. На лезвии выгравировано что-то. Лагха напрягает зрение. «Храни себя и меня», – вот, что требует от него меч. И он исполняет его веление. Его противник убит, а женщина, бывшая женой его мертвого противника, любовно подает ему плащ с красивой пряжкой. «Это теперь моя жена», – знает Лагха и целует ее в шею, которая вырастает ввысь, становится шире, больше, белее, раздувается до неба. Нет, это не шея, это колонна. Она – часть какой-то арки, под которой проходят стройными рядами вооруженные люди. Тяжелая конница, пехота, вспомогательные войска, обоз, приблудные шлюхи.

Теперь у Лагхи нет сомнений в том, что он на войне. Он во главе армии. Он устал. Под глазами у него залегли темно-фиолетовые тени. Его меч по-прежнему с ним. Лагха чувствует, что его дела идут неважно. Войско разбито, а подкрепление не пришло вовремя. Он чувствует, что скоро умрет и знает, что его врага зовут Торвент Мудрый. Он знает, что его враг – император Синего Алустрала. Он столь же мудр, сколь и бессердечен. Торвент Мудрый пускает в него стрелу. Не одну, нет. Смертоносный, воющий ураган стрел. Несколько пробивают насквозь его кованый нагрудник. Он, Кальт, умирает, и в этом у Лагхи нет сомнений.

Перед его мысленным взором выстраивается череда добрых дел, совершенных им за жизнь. О нет, не слишком длинная череда. Словно барельефы на фронтоне дворца харренского сотинальма. Их ровно столько, сколько нужно для украшения. Но не больше. Вот он дарит девушке из постоялого двора браслет с сапфирами. Вот он находит какое-то место, которое все называют Золотым Цветком, и глашатай привселюдно объясняет, что сюда будет перенесена новая столица царства. Вот он треплет Лоскира за вихры. И волны качают поврежденный, но помилованный добросердечным Кальтом парусник врага. «Кальт!» – кричит кто-то, но ему лень отвечать, он отмахивается, словно отгоняя назойливую муху, и послушная его руке картина мироздания снова сменяется.

Какой-то седобородый мужчина («Это мой отец», – знает Лагха) учит его находить места для колодцев, домов и кладбищ. «Честные места», – говорит отец. Он учит Лагху сажать лиловый померанец и пользоваться инструментом, сплошь серебряным. «Я – лозоходец», – понимает Кальт. Он еще очень и очень мал – младше, чем Лагха теперь. Отец вставляет в землю тонкий серебряный прут, похожий на струну. Прут звенит на холодном ветру на высокой хрустальной ноте. А он, маленький Кальт, споро берется за лопату и роет землю поблизости. Влажная земля быстро расступается, раздвигаются корни, но что это там? Из земли на него смотрит пустыми глазницами человеческий череп. Кальт в страхе подается назад. Отец удовлетворенно крякает и убирает со лба седые волосы. Кажется, все идет как задумано. Но Лагху это не слишком радует.

– А что будет после того как я умру? – интересуется маленький лозоходец.

– Не знаю. Умрешь – и все. Наверное, ничего, – отвечает отец.

Ему явно недосуг вести с сыном просветительские беседы. Он отнимает у него лопату и продолжает копать землю. Наверное, они ищут клад.

Но маленький Кальт не удовлетворен ответом. Какие-то сомнения внутри него. Какие-то предчувствия. Он не верит отцу.

– Ты врешь! – твердо говорит маленький Кальт, глядя на старика-отца исподлобья, словно ощерившийся со дна ловчей ямы волчонок.

И все внутри Кальта восстает против слов отца, которые кажутся ему ложью, кощунственной и злой неправдой.

– Он врет, – веско и громко произносит Лагха, обращаясь уже не к отцу, а к некой высшей силе, к третейскому судье, к истине, разлитой в пространстве, и… открывает глаза.

x 4 x

– Твой отец действительно соврал тебе, – подтвердил господин Ибалар и мягкая шелковая тряпица легла на лоб Лагхи. Она должна вобрать пот.

Лагха осторожно озирается. Полумрак его собственной каюты. Очень холодно, но он весь в поту, который течет с него прямо-таки ручьями. Рядом с ним, прямо на ложе, сидит господин Ибалар. Он серьезен и его чело изборождено таким количеством морщин, какого Лагха за ним никогда не подозревал. Ибалар кажется старым и озабоченным, словно бы уже прожил тысячу нелегких лет и знает, что будет вынужден прожить еще целую унылую вечность.

«Наверное, я видел сон», – подумал Лагха. Очень длинный и подозрительно реалистический. Но только где это видано, чтобы один и тот же сон видели сразу два человека? Кажется, господин Ибалар тоже видел его. Или, по крайней мере, его конец.

– А откуда ты знаешь, что за сон я видел? – спросил Лагха, приподнимаясь.

– Это был не сон, Лагха.

– А что – просто бред? Я просто бредил вслух, ведь так? Я болен?

– Нет, ты молчал. Ты вовсе не болен. Ты здоров. Просто у некоторых необычных людей бывают такие дни в юности, когда они узнают всю правду о себе. Теперь ты знаешь, кем ты был раньше и что ты делал там, шестьсот лет тому назад.

Эта новость, как ни странно, ничуть не ошарашила Лагху. Вообще-то он так и думал, но не был вполне в этом уверен. А раз господин Ибалар подтверждает его догадку, значит она полностью истинна. Лагха сглотнул воздух и кивнул.

– Теперь знаю. Меня звали Кальт Лозоходец. Правильно?

– Да, ты родился в Северной Лезе, потом стал владыкой Ре-тарского царства, потом на несколько коротких и блестящих недель подчинил себе весь Север и погиб в страшной войне с Синим Алустралом. Теперь ты снова пришел в мир, чтобы Властвовать и Покоряться.

– А ты, Ибалар, ты кем был?

– На горе или на счастье, но я не такой как ты. Я не Отраженный. Мне не дано знать какую жизнь я прожил там, за границей между жизнью и смертью, за границей между жизнью и жизнью. Да и прожил ли какую-то.

– Значит, я особенный? – с надеждой спросил Лагха, вскакивая на ноги.

– Нет. Ты совершенно обычный Отраженный человек. Ты совершенно обыкновенное та-лан отражение Кальта Лозоходца. И это вовсе не причина для того, чтобы задирать нос.

– Я так и думал, – ответил Лагха и с облегчением вздохнул.

x 5 x

Вечером того же дня Ибалар подвел Лагху к зеркалу, которое висело на стене каюты за парчовой занавесью. Подвел совсем близко и отдернул парчу.

Лагха отшатнулся от неожиданности. В человеке, которого Лагха увидел перед собой в зеркале, уже не осталось ничего от прежнего Дайла окс Ханны. От мальчишки, которого купил господин Кафайралак в Багряном Порту, тоже не оставалось почти ничего.

За те три дня, что он пролежал в своей каюте, Лагха необычайно вытянулся и окреп. Его волосы стали длиннее ровно вдвое. Они стали гуще и вились прихотливыми локонами, ниспадающими на спину. Его нос приобрел едва заметную горбинку, очертания скул стали строже. Но самое необычное превращение свершилось с его глазами. Они изменили цвет.

Лагха приблизил лицо к зеркалу и всмотрелся с удвоенным вниманием. Так и есть. Они были карими, а стали светло-серыми – холодными, пронзительными и глубокими. Лагха с удивлением отметил, что его собственные глаза теперь лучились такой внутренней силой, какую он чувствовал только во взгляде своего учителя. Его брови теперь были сомкнуты над переносицей. Его губы были приоткрыты в полуулыбке осознанного превосходства. Лагха обернулся к Ибалару.

– Это я?

– Разумеется, – Ибалар положил руку ему на плечо. – Просто прожив свою предыдущую жизнь заново за три долгих дня, ты повзрослел на три коротких года.

– Это хорошо? – робко спросил Лагха, который никак не мог привыкнуть к тому, что он теперь такой старый, то есть взрослый. И такой ослепительный, такой странный, красивый мужчина.

– Это естественно. Твой внешний облик должен соответствовать твоему внутреннему миру, Лагха.

За три дня он вырос из тех одежд, что пожаловал ему Ибалар, и тот, с шутками и прибаутками, отдал ему штаны и камзол из своих личных запасов. Лагха то и дело подходил к зеркалу и изучал свою новую внешность. Втайне от Ибалара он стал пытаться сделать свои манеры, походку и жесты соответствующими своей новой мужской стати. В общем, ожидания Лагхи оправдались. Как бы там ни было, а его жизнь с господином Ибаларом была по меньшей мере не скучной.

Спустя месяц они сошли на берег в крохотном порту под названием Маяк Скворцов, расположенном при впадении одного из южных рукавов Ориса в море Фахо.

x 6 x

Место, где жил господин Ибалар, можно было со всеми основаниями назвать жутким. Несколько лет спустя Лагха узнал, что та местность зовется Мертвыми Болотами. Господин Ибалар звал ее просто «болотами». И, судя по всему, был от своего жилища на сваях просто без ума.

Никаких слуг. Саф уплыл в неизвестность вместе с «Шалой птицей». Никого кроме Ибалара и Лагхи. А еще – змеи, болотные гады, птицы, надрывающие глотки каждую ночь, и совершенно бешеные четвероногие, снующие по чахлым деревцам. Не то хорьки, не то ласки. Какие-то странные зудящие над ухом комары. Человеческие кости, то и дело лезущие под ноги на тропе, ведущей в дом Ибалара. «Их выплюнуло болото. Вначале оно их проглотило, а потом – выплюнуло», – пояснил Лагхе Ибалар. Таковы были их соседи.

Лагха с нетерпением ждал, когда же ему объяснят, кто такой гнорр. Когда же начнется настоящее ученичество. И ждать пришлось недолго.

– Сегодня я буду читать тебе по-варански и переводить самое непонятное. А завтра читать по-варански будешь ты. И переводить тоже. Я не буду тебя наказывать, если ты будешь нерадив. Я просто убью тебя, – безо всякой угрозы заметил Ибалар. Правда, и безо всякой иронии.

– А зачем мне говорить по-варански? – несмело спросил Лагха.

Хотя его отец Саин окс Ханна и был коренным варанцем, но никогда в присутствии детей не сказал по-варански ни слова. Еще во время службы в Новом Ордосе Саин окс Ханна в совершенстве освоил язык Юга. А приняв решение о бегстве, дал себе зарок никогда не пользоваться наречием своих предков, чтобы ненароком не выдать себя. От него Лагха подспудно воспринял простую мысль о том, что говорить по-варански – вовсе не такая добродетель, как кажется отдельным книгочеям. Хотя в бытность свою Кальтом Лозоходцем он знал варанское наречие неплохо.

Ибалар бросил на него взгляд, подернутый ледком хорошо скрываемого раздражения.

– Ты будешь гнорром Варана. Первым человеком в Варане, а не в Багряном Порту. Стало быть, ты будешь варанцем и будешь говорить по-варански так же хорошо, как говорят на нем пиннаринские аристократы. Это произойдет не позже, чем к началу следующего полнолуния.

«Ага, значит через девять дней я начну болтать по-варански не хуже Шета окс Лагина», – подумал Лагха, дивясь тому, как в его сознании само собой возникло и рассыпалось снопами изумрудных искр это мудреное имя князя из полузабытой легенды. Легенды, которой была жизнь Шета окс Лагина.

Ибалар тем временем отпер сундук и достал пухлый, порядочно зачитанный и замусоленный кем-то свиток. Это были «Хроники Шета окс Лагина, Звезднорожденного».

x 7 x

Лагха не обманул ожиданий Ибалара. За три дня до начала полнолуния он уже изъяснялся на варанском со всей возможной вычурностью и сыпал цитатами из подметного «Исхода Времен», вел с Ибаларом просвещенные беседы о нравах и обычаях столицы и пытался болтать на портовом диалекте, столь любимом матросами и их женщинами. Иногда Ибалар поправлял его или вставлял оборот позабористей. Например, вместо «А не пошел бы ты, приятель, к е…й матери!» Ибалар рекомендовал Лагхе выражаться если не короче, то резче, отбросив прочь всякие околичности. Например: «Пес еб твою мать, мудак!».

Дальше был харренский. С ним было куда легче и куда трудней. Легче – ибо Лагха уже знал многое на харренском наизусть в этой жизни и отлично изъяснялся на нем в бытность Кальтом Лозоходцем. Трудней – ибо все, что он знал, он проговаривал с совершенно неизбывным южным акцентом. Все-таки в этой жизни он был южанином и с этим фактом Лагхе предстояло яростно сражаться. Впрочем, ближайшие семь дней позволили Лагхе преодолеть и эту трудность.

А после того как три языка Круга Земель вошли в плоть и кровь Властвующего и Покоряющегося, господин Ибалар увлек Лагху в иные сферы, к иным материям.

x 8 x

В то утро Лагха проснулся в гробу.

В гробу оринского образца. Известно, что оринцы хоронят своих покойников довольно необычным образом. Они не кладут их на спину или на живот, как то водится у других просвещенных народов, а усаживают в узкие высокие бочки, наподобие тех, которые стоят в дешевых публичных банях. А затем намертво забивают бочку крышкой. И свежая могила у оринцев выглядит не так, как на Юге. Она больше похожа на дыру в земле, оставленную маленьким шардевкатраном. Или на гигантскую кротовину. Туда, в эту дыру, опускают бочку с покойником. Да так, чтобы он оказывался вниз головой, причем глазами на восток. Покойник должен располагаться в гробу в той же позе, в которой младенец ожидает своего появления на свет в утробе матери. Это совершенно обязательно – считают оринцы.

Поэтому ничего удивительного нет в том, что в то утро Лагха проснулся в позе младенца в деревянной бочке. Притом вниз головой.

Бочка не лежала и не стояла. Она качалась на воде, утопая в ней почти полностью. Она была прочной и двойной (Лагха видел эту бочку у черного входа дома на сваях, но не обращал на нее внимания. Теперь ему было совершенно очевидно, что она предназначалась именно для него.) И все равно воду бочка пропускала. Он попробовал ее на вкус – она была гнилой и несоленой. Сбылось еще одно предположение – его бросили в смрадное болотное озерцо в нескольких лигах от их обиталища.

«Чем я провинился перед учителем?» – такой была первая мысль.

«Я ни в чем не провинился перед учителем», – такой была вторая мысль.

«Я провинился перед учителем в чем-то, о чем не имею никакого понятия», – такой была третья мысль. Но Лагха догадывался, что истина находится где-то между этими тремя догадками. Так оно и было.

x 9 x

На глупую шутку это было непохоже. Воды становилось все больше. Она сочилась беспрестанно, хотя и маленькими порциями. Все платье Лагхи было влажным и воняло тиной. Было трудно дышать.

«Быть может, это испытание на физическую силу?» – подумалось Лагхе. Он напряг свои мышцы и попробовал разорвать обручи бочки. Нет, это было совершенно бесполезно. Гроб был сработан на совесть в расчете на весьма норовистого и дюжего покойника. «Может, это испытание на твердость духа?» – подумал Лагха и дал себе зарок, что не позовет на помощь и не попросит пощады. Чего бы это ему не стоило.

Кровь, прилившая к голове, стучала в висках пожарным колоколом. Сидеть было очень неудобно – колени упирались в уши, болел хребет, бочка беспрестанно поворачивалась вокруг своей оси с каждым движением Лагхи. Самым разумным было не шевелиться, но это-то как раз было самым трудным. К счастью, Лагхе удалось раскачать бочку и она опрокинулась набок.

Чтобы как-то развлечься, Лагха стал вспоминать разные исторические анекдоты, но все они отчего-то казались ему пресными и ослоумными. Мысль о том, что его гроб неуклонно погружается, наполняясь болотной тиной, делала плоским даже самый смешной анекдот. Тогда Лагха стал размышлять о том, каким образом господин Ибалар исхитрился засадить его в бочку, заколотить ее, отвезти к озеру и бросить в воду. Причем проделать все это так, что Лагха даже ничего не заметил и не почувствовал. Но от этих пустопорожних размышлений легче не стало.

«Когда я утону, болото выплюнет меня так же, как оно выплюнуло скелеты моих предшественников. Только гроб уже не понадобится», – заключил Лагха и снова закрыл глаза. Смотреть было, прямо скажем, не на что.

x 10 x

То был день, когда Лагха второй раз в жизни всерьез задумался о смерти. Причем, в отличие от первого, задумался не в абстрактном метафизическом ключе. А во вполне приземленном.

«Если я умру, никто не расстроится, даже господин Ибалар», – это казалось Лагхе совершенно очевидным. Оставалась, впрочем, непонятой одна вещь – зачем нужно было покупать его, учить языкам и тащить сюда. Уморить его даже таким экзотическим способом можно было еще в Багряном Порту. И еще одно – неужели он, обыкновенное та-лан отражение, найдет себе смерть столь необычную и вместе с тем совершенно бесславную?

Не понимая зачем, Лагха ощупал потайной карман с семью золотыми аврами старой чеканки, любовно перенесенными из старых штанов в новые. Деньги были по-прежнему при нем. Только что за них купишь в гнилой утробе заболоченного озерца?

Дышать было совершенно нечем. Лагха в десятый раз попробовал высадить крышку головой и дно ногами и в десятый раз потерпел неудачу. Липкий страх сковал его волю, мышцы и притупил чувства. Бочка тонула теперь гораздо быстрее, чем раньше. Словно парусник, разорванный надвое «молнией Аюта». «Будь что будет», – прошептал Лагха, вновь опуская безвольную щеку на мокрые доски бочонка. «Сейчас было бы в самый раз закричать какую-нибудь гадость или потерять сознание». Но ни первого, ни второго не случилось.

Потому что Лагха услышал, как о доски стукнул багор и заерзал по обручам со знакомым металлическим скрежетом. Потом еще раз. И еще. Бочка прянула вверх и, рассекая болотную тину, поплыла к берегу, влекомая сильной рукой господина Ибалара.

x 11 x

– Ты хотел меня убить?

– Нет. Я хотел, чтобы ты почувствовал, что мне очень легко подарить тебе медленную и мучительную смерть.

– Я все время это чувствую.

– Нет, ты не чувствуешь. С одной стороны, ты относишься ко мне слишком хорошо. Я бы даже сказал, нежно. Как к няньке или как к папеньке. Ты должен раз и навсегда понять, что ничего хорошего моя персона в себе не заключает. А с другой стороны, ты все еще не чувствуешь, что такое покоряться. Впрочем, что такое властвовать тоже.

Лагха молчал. С его волос капала вода. Его глаза светились безумным блеском, а зубы выбивали дробь. Он чуть не утонул, в конце концов. Лагха поежился и обнял плечи ладонями. Ему было очень зябко и неуютно.

– Я стараюсь научиться, Ибалар.

– А я стараюсь научить тебя этому. Ради твоей же пользы.

«Ради моей же пользы», – эхом повторил Лагха, разглядывая своего учителя. В руках Ибалара был багор, он залихватски упер ногу в бочку и самозабвенно вещал. С довольным и в то же время суровым выражением лица. Слишком уж он похож на рыбу. Или на жабу. Он что, и вправду эверонот? Может и эверонот, только одержимый.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АРРУМ

ГЛАВА 8. ВАЯ

ГЛАВА 9. СЕРЫЙ ХОЛМ

ГЛАВА 10. ХОЗЯЕВА СЕРОГО ХОЛМА

ГЛАВА 11. МЕЧ ЛОЗОХОДЦА

ГЛАВА 12. СМЕРТЬ ГНОРРА КАРУВВА

ГЛАВА 13. КУХ

<p>ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АРРУМ</p>
<p>ГЛАВА 8. ВАЯ</p> МЕДОВЫЙ БЕРЕГ, 63 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙТретий день месяца Алидамx 1 x

Одним словом, Кух пристал к Эгину крепче банного листа.

Весь неближний путь до Ваи они проделали вместе. Проделали, не оглядываясь. «Гиазира не боится?» – не то вопросительно, не то утвердительно повторял Кух, вообще-то болтливостью не отличавшийся. Под «гиазирой» он разумел, конечно, не себя, а Эгина, и сам трясся словно осиновый лист.

Кух был единственным горцем, проживавшим на территории уезда Медовый Берег вне земель своих сородичей. Чтобы не идти в тягостном молчании, Эгин выспрашивал у Куха подробности его биографии и составлял разрозненные факты, изложенные на отвратительном варанском, в некое подобие стройной картины.

Выходило так, что, совершив некое тяжелое преступление (о котором он ни за что не хотел распространяться), Кух был поставлен советом своего племени перед непростой дилеммой. Либо он становится изгоем и отправляется жить в оплот мерзости Ваю, либо его связанным оставляют в горах и он превращается в сытный обед для семейства горных росомах или в легкий завтрак для одного желтого медведя.

Кух выбрал изгнание. Но удивило Эгина не это. А то, что, по уверениям Куха, буквально все преступники, которых ставили перед таким выбором до него, выбирали второе. То есть смерть.

Это было по крайней мере два года назад и за эти два года Кух успел овладеть чуждой горцам варанской речью, завести себе жену из числа вдовушек в деревне Круста Гутулана, а также похоронить ее, так и не дождавшись детей. Круст Гутулан был неплохим хозяином, но, судя по всему, большим авторитетом для Куха не являлся и плакать о его безвременной гибели Кух был явно не намерен. Вот тут-то и начиналось самое забавное. Эгин произвел на Куха, исстрадавшегося за «настоящей службой» (по его собственному уверению), неизгладимое впечатление. И Кух, сраженный наповал героизмом и достоинствами Эгина, части которых он был свидетелем, когда тот спасался из гибнущей Кедровой Усадьбы, мгновенно заболел идеей стать Эгину тенью.

– Я, гиазира, твой буду раб, – уверял Эгина Кух. – И теперь я есть тебе служить. Что хотишь, то делаешь. Хотишь – мне голову отрезать. Хотишь – меч жаловать. А я тебе все. Кух теперь раб гиазиры, – произнеся эту тираду, Кух просиял.

В иное время и в ином месте Эгин подумал бы, что его собеседник мертвецки пьян, но только мастерски это скрывает. Слыханное ли дело – самого себя добровольно отдавать в рабство к человеку, которого видишь первый раз в жизни? Причем не за провинность и не за благое дело. А просто так – чтобы хлебнуть «настоящей службы». А будучи в плохом настроении, он скорее всего накостылял бы по шее этому смуглокожему низкорослому человечку с простодушным взглядом и детскими мыслями. Чтобы знал, зачем таким дуракам, как он, дается здоровое тело и голова. Уж точно не за тем, чтобы отдавать и то, и другое в пользование кому-то.

Но сейчас настроение Эгина не было плохим. Оно было отвратительным. И аррум лишь пожал плечами. Сил на то, чтобы вправлять кому-нибудь мозги, у него не оставалось.

Все тело гудело, в голове свистел дурной ветер, перед глазами то и дело проплывали зеленые и красные огни, ухо было надорвано стрелой, несколько шишек на затылке и на темени чесались и болели одновременно. Ноги, на долю которых сегодня выпало тяжелое испытание, были целы, но сплошь покрыты ссадинами, царапинами, синяками. Правое бедро сочилось свежей кровью при каждом шаге.

– Что за бред ты несешь, а, Кух? Какой раб? Мне не нужен никакой раб! – устало отмахнулся Эгин, вдыхая полной грудью ночной воздух.

О Шилол! Кажется, одно ребро сломано. Или треснуло.

x 2 x

Но Кух не сдавался. Он был столь же напорист, сколь и наивен, а потому продолжал гнуть свое.

– Я делать еда. Я плести шапка. Зверя убивать, – продолжал он.

– Да мне не нужен раб, я же тебе сказал. Еда у меня есть, шапка – тоже, а охотой я не интересуюсь. Значит, ты мне не нужен. Наслаждайся свободой!

– Те еще не знаешь, нужен или не нужен, – парировал Кух. – Вот посмотришь, я буду хороший, а ты будешь со мной делиться своей большой сила.

– Большой силой? – переспросил Эгин.

– Ну, у тебя столько много силы! Тебе не жалко будет со мной поделиться. Куда ты пойдешь, туда и я. Твоя слава это будет немножко моя слава. Это будет хорошо, – мечтательно сказал горец.

Эгин шел молча. Из «Земель и народов» их беседа потихоньку превращалась в столичный фарс. Продажная девица уговаривает смазливого матроса взять ее даром, а тот не соглашается. Утомительно, хотя местами все-таки смешно.

– Кух полезный. Он знает где живет мое племя. Про мед знает. Про Большую Пчелу много знает.

– Про мед? – оживился Эгин, который был слегка заинтригован – последние слова Круста Гутулана были посвящены именно меду. – А твой предыдущий хозяин, Круст, он что – тебе больше не хозяин?

Кух поморщился и, скроив уморительную рожу, отвечал.

– Не-ет. Круст трусливый, он не воин. И хозяином меня не бывал. Не-ет, такой человек не может мне быть за хозяина. Я ему продал немного меду, а он мне за это позволил жить у себя. Я не быть ему раб. Другие – да, а я – нет. Я только тебе, гиазира, буду раб… Ну что, здорово? – с надеждой, с настоящей и неподдельной надеждой спросил Кух, остановившись, как вкопанный, перед Эгином.

Эгин тоже остановился. Скрестил руки на груди. Осмотрел Куха с ног до головы. В неярком розовом свечении утренней зари горец казался совсем смуглым. На его лице застыла блаженная, немного глуповатая и совсем детская улыбка. Кто бы мог подумать, что можно так радоваться возможности попасть в рабство? Затем Эгин вспомнил о Прокаженном и о личном задании гнорра, которое так и осталось невыполненным. Возможно, этот странный парень окажется ему полезен. И мед. Кто еще знает про этот проклятый мед больше, чем один из горцев?

– А если я буду плохим хозяином? – с хитрым прищуром спросил Эгин.

Кух соображал и решал довольно долго. Похоже, для него такой вопрос был равноценен вопросу «А если твой хозяин будет ходить не на ногах, а на руках?». А затем, собрав в кулак всю свою волю и риторические способности, ответил:

– Если плохим, тогда Кух уйдет. Здорово? – с неподдельной серьезностью заявил он.

– Здорово. Договорились, – Эгин, как ни старался, не смог сдержать улыбки.

Хорошенькие рабы здесь на Медовом Берегу!

x 3 x

Когда Есмар, предававшийся утреннему бритью, увидел своего начальника и тайного советника Йена окс Тамму через распахнутое окошко, его лицо противоестественно вытянулось.

Есмар был удивлен. А удивляться, прямо скажем, было чему. Тайный советник был грязен в буквальном смысле как свинья, а также потен, окровавлен, изможден. Одежда советника была изодрана и кое-где покрыта корками спекшейся крови, спутанные волосы были собраны в неопрятный узел на затылке, а над ножнами курился едва уловимый пар – дух тяжелой ночной работы. Таким Есмар еще не видел Эгина никогда.

Рядом с Эгином семенил низкорослый мужичок, одетый как пастух Круста Гутулана, с которым тайный советник, представьте себе, даже не брезговал разговаривать. Есмар завязал штаны, быстро стер островки мыла со щек и натянул рубаху. Что-то подсказывало ему, что первым делом разбираться будут с ним.

Есмар опрометью бросился к пустующей комнате прислуги и выпустил оттуда Логу.

Пес выглядел мятым, обиженным и злым. Раньше хозяин никогда не отправлял его в изгнание на всю ночь. А в эту ночь – отправил. Логу огорчало, что столь многие и важные вещи, которые он пытался объяснить своему хозяину лаем и воем, сегодняшней ночью остались не поняты и не приняты.

Учуяв приближение тайного советника, Лога заметно повеселел. Наконец хоть кто-то объяснит его хозяину на человеческом языке то, что он, Лога, не смог объяснить ему на своем, собачьем.

x 4 x

Так оно и случилось. Эгин был скуп на описания, угрюм, но не пропустил ничего существенного. Ни выползков, ни проседающие строения, ни «гремучий камень», ни нравы костеруких.

Есмар слушал Эгина, подперев ослабевшую челюсть коленом. Его, конечно же, учили, что в жизни случаются разные неприятные и непредвиденные вещи. И что некоторые вещи являются предметом особого внимания офицеров Свода Равновесия, к числу каковых он, Есмар, относится. Но вот в то, что на Медовом Берегу, в этой дыре, где только сто лет назад начала кое-как ходить варанская монета, как раз и случаются именно такие вещи, Есмар все еще не мог поверить. Хотя и стремился к этому всей душой.

– То-то я думаю! Лога всю ночь бесновался, будто повредился в уме! – сокрушенно затянул Есмар, которому было и страшно, и интересно в одно и то же время. – Я думал, у вас там гроза, а то был «гремучий камень»!

Эгин бросил одобрительный взгляд на пса. Он был о его проницательности значительно худшего мнения. Твари они и есть твари. Что с них взять. Кстати, о тварях…

Эгин взглянул на Есмара с бесшабашным весельем смертельно усталого человека и потребовал:

– Ладно, хватит попусту жрать воздух. Неси мне альбатроса. Пора ему лететь в Пиннарин.

– Я так и думал, сейчас его позову, – с готовностью отвечал Есмар и скрылся за дверью.

x 5 x

Некоторые птицы могут жить в неволе. Некоторые – нет. Альбатрос как раз из вторых. Сколь бы ни была велика клетка, сколь бы ни был хорош корм, альбатросу не просидеть в ней более трех недель. Причем три недели – это срок для альбатросов, выпестованных в Своде Равновесия Опорой Безгласых Тварей. Остальные не сносят в неволе и трех дней.

Альбатрос, которого привезли с собой из Пиннарина Эгин и Есмар, получил свободу в тот же день, когда офицеры устроились в новом жилье. Но свобода эта была, конечно, относительной. Здесь действовал общий принцип, распространявшийся на всех, кто когда-либо имел отношение к Своду Равновесия. Тебе может казаться временами, что ты свободен, но в более трезвом состоянии духа, конечно, понимаешь, что эта свобода – не более, чем иллюзия. Хотя отнюдь не худшая из иллюзий.

Альбатрос должен был являться по первому зову Есмара в промежуток времени не больший десяти коротких варанских колоколов, причем звать его Есмар выходил на крышу того самого дома, где они жили. Как он это делал, какие слова говорил и говорил ли вообще какие-нибудь слова, Эгин не знал. Да ему это было, в сущности, безынтересно. Каждый должен заниматься своим делом. Офицер Опоры Благонравия – пресекать Крайние Обращения, офицер Опоры Писаний – находить и уничтожать вредные книжки о Звезднорожденных, а офицер Опоры Безгласых Тварей – повелевать альбатросами. Эгин уже однажды был свидетелем, как Есмар вызвал птицу среди ночи. Вызвал, когда на море лютовал шторм, а на суше хлестал ливень, и сделал это очень быстро. Видимо, слово Есмара было для альбатроса законом. Более непреложным, чем веления собственного естества.

Одним словом, в том, что Есмар вернется с минуты на минуту, Эгин не сомневался. А потому он поспешил в свою комнату, чтобы достать письменные принадлежности и попытаться собрать разбегающиеся мысли. Ибо составлять письмо гнорру Свода Равновесия, находясь в подавленном состоянии духа и при отсутствии предельной ясности в мыслях – все равно что писать прошение о своей отставке. А когда молодой офицер Свода вдруг просит отставки – это значит, что он получит ее незамедлительно. В Жерле Серебряной Чистоты.

А легко ли иметь вдохновение к писанию после ночи, проведенной в гостях у Хуммера?

x 6 x

Однако Есмара все не было. Эгин успел густо залепить кляксами весь черновик письма, которое обещало быть коротким, но крайне содержательным, выпить чашку сельха с корнем забубонника и даже написать такое прочувствованное начало:

«Особой важности. Лагхе Коаларе, гнорру Свода Равновесия.»

А Есмар все не шел.

Эгин окинул Ваю мысленным взглядом, исполненным жалости и сострадания. Что-то с ней будет, когда выползки и костерукие доберутся и до нее? Затем взглянул на свою постель и пришел к неутешительному выводу – если он сейчас же не заснет и не проспит по меньшей мере три часа, то такие полезные качества, как Зрение Аррума, покинут его надолго. Если не навсегда. Эгин, конечно, мог пробыть без сна два, а то и три дня. Но пробыть эти три дня настоящим полнокровным аррумом – нет уж, увольте. Для того, чтобы быть аррумом, нужно спать. И письма писать следует, только хорошо выспавшись.

Наконец Есмар явился. Обескураженный, с вытаращенными глазами и отвисшей челюстью.

– Да Хуммер его раздери, этого гада… Четыре года эрм-саванн, а такого не видал! Я его звал восемь раз. У меня чуть виски не лопнули, а он все не летит.

– Может, он сдох, или зашиб его какой-нибудь идиот из челяди этих чокнутых землевладельцев? – спросил Эгин.

– Ну уж нет! – запротестовал Есмар. – Он живой, я это чувствую, но он отчего-то не летит. Может, еще попробую погодя…

– Ну попробуй, попробуй… – развел руками Эгин, мысленно прикидывая, что до следующего корабля, который придет в Ваю за медом и почтой, им остается ждать два с лишним месяца.

Время, достаточное для того, чтобы вывернуть Ваю наизнанку столько раз, сколько ночей в этих проклятых двух месяцах.

x 7 x

– Я ложусь спать.

– Понял.

– Разбудишь меня ровно через три часа. К моменту моего пробуждения должно быть безукоризненно сделано следующее. Во-первых, солдаты Тэна окс Найры должны быть приведены в полную боевую готовность. Скажи этим кретинам, что на сей раз речь идет не о нагоняе, который я им задам, если они будут нерадивы и неряшливы, а об их собственных жизнях.

– Скажу-скажу, – злорадно осклабился Есмар, не упускавший ни единого случая злоупотребить властью офицера Свода над прочими служилыми княжества.

– Дальше. Скажи градоуправителю, чтобы поднял свою толстую задницу и собрал весь народ Ваи на пристани к моменту моего пробуждения. Как он это будет делать – меня не интересует. Иначе я отрежу ему голову. Так и скажи. И чтобы к этому моменту у пристани уже были собраны все пригодные для плавания рыбачьи лодки до единой. А в них лежали запасы продовольствия. Все запасы. Без остатка. Понял?

– Понял. Так мы что, уплываем в Ают? – попробовал пошутить Есмар, но шутка вышла явно неуместной. Потому что «уплыть в Ают» для варанца – то же самое, что покончить с жизнью путем посажения самого себя на кол.

– Мы уплываем отсюда. А в Ают или нет, я еще не решил, – сказал Эгин с видом человека, который не то что лишен чувства юмора, а вообще не знает, что это такое.

– Все?

– Нет. Там, под дверями, топчется мой новый раб по имени Кух. Устрой его в комнате прислуги. Временно.

Есмар не стал переспрашивать. Новый раб. А что – был когда-то старый? Нет, лучше отложить этот вопрос до тех пор, пока начальник не проснется. И да ниспошлет ему Шилол доброе расположение духа по пробуждении.

x 8 x

После сна, короткого купания, еще одной чашки сельха и приятной трапезы под ласковыми солнечными лучами Эгину стало гораздо лучше.

Сумбур в голове прекратился, перестало рябить в глазах и даже ребро больше не прошивала боль при каждом вдохе-выдохе. Одним словом, Эгин был готов говорить с народом.

Есмар не терял даром времени и смог запугать всех ровно настолько, насколько требовалось. Не так сильно, чтобы все стали выть и паниковать, а так, чтобы все ходили бледные, как смерть, и разговаривали шепотом.

Правда, эту деловитую суету чуть было не испортили, превратив в панику, двое пастухов Круста, которые прибежали в Ваю немного погодя после Эгина. Окровавленные, обезумевшие от страха и притом пьяные до безобразия. К счастью, от хмеля и усталости они не могли сподобиться на подробный рассказ, а завалились спать тотчас же после того, как почувствовали себя в безопасности.

Говорить с народом Эгин умел, но не любил. Эгин, как и многие боевые офицеры Свода, считал риторику искусством полезным, но все-таки постыдным. И в самом деле – тому, кто носит в ножнах реальную и беспощадную власть, незачем распинаться перед чернью. Но сейчас был явно не тот случай. Время для Власти Карающей наступит позже. Сейчас надо выступить в качестве Власти Оберегающей.

Словно суровый, но не лишенный доброты пастырь, Эгин рассказал горожанам все, что считал нужным. Об остальном он умолчал. «Нужно отплыть на запад в надежде достичь Нового Ордоса. Причем сделать это надо как можно быстрее», – вот какой сок можно было бы выжать из речи Эгина, переотягощенной географическими подробностями и туманными намеками на государственную тайну во всем, что касалось конкретного обличья опасностей, грозящих Вае.

После этого площадь загудела и выяснился ряд пренеприятных обстоятельств. Во-первых, сколь ни малочисленны жители Ваи, а лодок все же значительно меньше. И значит этих лодок, как ни старайся, на всех не хватит. А, во-вторых, половина из наличных девяти лодок находится в полуплавучем состоянии. Это значит, что плыть на них можно лишь в виду берега, да и то не больше чем полдня. А потом хорошо бы успеть причалить и просмолить днища заново.

Эгин безмолвно выругался, благословил присутствующих на дальнейшие приготовления и сделал два вывода.

Первый: отправку беженцев можно будет начать не раньше, чем вечером.

Второй: на площади были все, кроме Люспены. Она что – столь безутешно скорбит там у себя по пропавшему Сорго?

x 9 x

Есмар стоял на крыше с закрытыми глазами и водил головой туда-сюда, что придавало ему сходство с крупным цветком хризантемы в осеннем саду. С цветком, ставшим добычей ленивого ветра. Сколь бы поэтичным не казалось это сравнение, на пользу Есмару оно не шло. Ибо уста его исторгали самые забористые ругательства пиннаринских припортовых подворотен.

Чувствовалось, что дело не клеится. А должно бы. Потому что чем быстрее он отправит письмо гнорру, тем лучше для Медового Берега. Потому что какова бы ни была нежить и сколь бы сильны ни были эти проклятые выползки, от этой болезни лучшего лекарства, чем вмешательство гнорра и отборных сил Свода, не найдешь.

Чтобы не мешать Есмару, а заодно понаблюдать немного за его работой, Эгин стал у него за спиной.

«Интересное дело, – подумал он. – Еще две недели назад я был уверен, абсолютно уверен в том, что мое назначение в Ваю – самая обыкновенная ссылка. А все дела, о которых в письме уведомлял меня Лагха Коалара – дела самое большее липовой важности. И надо же, получается, что с сегодняшнего дня Медовый Берег становится самой больной занозой в теле княжества Варан, а я – тайный советник Медового Берега – могу снова кровавить меч сколько мне вздумается. Какая уж тут ссылка! Тут, можно сказать, ответственнейшее задание…»

И еще – Эгин вдруг вспомнил, что совсем забыл об убийстве рах-саванна, с расследования которого в общем-то и заварилась вся эта неаппетитная каша.

– Нет, гиазир Йен, то ли он в капкан попал, хотя какие на альбатросов капканы, то ли заболел, но на Шаль-Кевра лучше не рассчитывать, – удрученно сказал Есмар, глаза которого были красны, а волосы взъерошены.

Эгин молча кивнул. Мол, «а я и не рассчитываю». Вообще говоря, по Уложениям Свода Есмара полагалось повесить.

x 10 x

Есмар ушел, а Эгин полез на наблюдательную вышку единственного в Вае двухэтажного дома. Он глядел вдаль. В море. А точнее – в ту часть моря, которая зовется Наирнским проливом, по ту сторону которого в такой вот ясный летний день можно различить береговые скалы самой загадочной страны во всем Круге Земель. Страны под названием Ают.

В руках Эгина была дальноглядная труба, которой он еще совсем недавно щеголял перед капитаном «плавучего сортира», доставлявшего офицеров Свода (числом два) в Ваю. Капитану такая, разумеется, и не снилась, потому что стоила столько же, сколько стоит половина корабля. Лучшая половина. А Эгину она была по сути дела не нужна, ибо все, что следует видеть, он видел и так. А на то, что не следует, не смотрел. Вдобавок, Зрение Аррума давало Эгину гораздо больше преимуществ, чем всякая игрушка. И вот надо же – пригодилась и она.

В самом деле, в море происходило нечто интересное. Аютский, определенно аютский, корабль (и в этом не было никаких сомнений – такие странные косые паруса у мореходов Варана не в почете) стоял на якоре довольно близко, лигах в двух от берега. Эгин видел его и невооруженным глазом, но в дальноглядную трубу, конечно, куда лучше. И, главное, в дальноглядную трубу был виден капитан.

Это была женщина. Женщина средних лет, но стройная, со следами былой красоты на лице, с густыми черными волосами, чуть тронутыми сединой. Рядом с ней топтались двое мужчин в неброском гражданском одеянии. Как бы купцы. Все трое смотрели на Ваю и время от времени о чем-то переговаривались.

О, сколько раз подобную картину Эгин наблюдал на варанских кораблях! Капитан и его «помощники» из Опоры Единства. И все было бы хорошо, если бы аютский корабль был боевым. Если бы не рядился в гражданские одежды «купца». И если бы его вздернутая корма не была столь показательно загромождена огромными бочками. В Варане торговля с Аютом запрещена. И в Аюте с Вараном – тоже. Существует только слабая посредническая торговля через вселенскую ярмарку на Празднике Тучных Семян в Нелеоте. Но до Нелеота отсюда путь неблизкий. Равно как и до Праздника Тучных Семян. А зачем купеческому кораблю стоять на рейде Ваи, если ни о какой торговле речи идти не может?

Вывод: корабль принадлежит Гиэннере. И это хуже, чем целая галерная флотилия харренитов или «черепаха» южан. Эгин был готов прозакладывать Внутреннюю Секиру аррума вместе с левой рукой, что бочки на корме аютского «купца» заполнены в лучшем случае песком. Отнюдь не золотым. И что скрываются за фальшивым прикрытием бочек длинные бронзовые рыбины. «Молнии Аюта». И если только этой черноволосой бабе или ее спутникам (каждый, небось, со своим сюрпризом в ножнах) что-то здесь не понравится…

Эгин вспомнил, как в прошлом году на его глазах «молнии Аюта» разнесли в щепу один из лучших кораблей варанского флота вместе со всей командой, и его передернуло. Он оторвался от наблюдения и протер запотевшее стекло.

Нет. Чушь. Ерунда. Ают с незапамятных времен таит свою чудовищную мощь в своих пределах и лишь благодаря этому его старинный уклад и дивное цветение не претерпели ущерба от многих волн безумия, что кровавыми потоками затопляли Круг Земель от Эррихпы Древнего до Таная Бездетного.

Новое движение на мостике аютского корабля заставило Эгина вновь прильнуть к протертому стеклу.

Женщина-капитан была счастливой обладательницей дальноглядной трубы на треноге – гораздо более мощной, чем труба самого Эгина. В такую, небось, видны и хребты Суингонов, и мелкие царапины на руке Эгина.

Он невольно залюбовался диковинным приспособлением тайного врага, как вдруг на линзе трубы аютского капитана сверкнул солнечный зайчик.

Но солнце-то – у аютцев за спиной, милостивые гиазиры! Как же сие возможно – солнечный зайчик? Эгин напряг зрение. Неужели показалось?

Но нет. За первым отблеском сверкнул второй. И третий.

Ну да… все яснее ясного. На Медовом Берегу есть некий добрый человек, который сейчас сидит у себя на чердаке и, используя зеркальце, а, скорее, целый «световой ящик», пускает солнечные зайчики в лицо аютскому капитану.

Пускает просто так, для развлечения?

Едва ли, милостивые гиазиры. Едва ли он развлекается. Он работает. Он повествует, как идут дела на Медовом Берегу. Иными словами, человек Гиэннеры доносит до своих хозяев некие свежие новости. Какие?

x 11 x

Как ни странно, пока Эгин наблюдал за аютским «купцом», Есмар навел в Вае полный порядок. Солдаты чистили оружие. Женщины паковали тюки с «самым необходимым», дети играли в героев и чудовищ, а мужчины коротали время, оставшееся до отплытия, за беседой, в которой самыми популярными выражениями были «думается» и «видать». На аютское судно никто не обращал внимания. Видно, для жителей Ваи такие необычные для Эгина расклады не были редкостью.

И тут Эгин понял, что должен навестить госпожу Люспену. Что это просто необходимо. И, как человек долга, он так и сделал.

«А вдруг ее никто не предупредил о том, что происходит? С этих недоделанных станется», – думал Эгин, приближаясь к окраине городишка, где располагался милый домик единственной вайской куртизанки.

А еще он собирался поведать Люспене о геройской смерти, которую скорее всего нашел-таки в Кедровой Усадьбе ее бывший приятель и кормилец Сорго. И еще ему хотелось поболтать о чем-нибудь вежественном и легком. Лорма, конечно, славная девушка. Но уж больно необразованная.

Как и в прошлый раз, Люспена встретила Эгина на пороге. Интересно, как ей удалось пронюхать, что к ней идет гость? Наверное, у куртизанок особое чутье на приближение мужчин. Развивается со временем. Как магические способности, к примеру. Эгин улыбнулся во все тридцать два зуба и открыл калитку.

– Вы, должно быть, уже собрались, госпожа? – спросил Эгин, пока его взгляд отдыхал на ладном платье девушки и на смущенном румянце, горевшем на ее щеках.

– Я никуда не поеду, – очень по-свойски сказала Люспена и обаятельно поправила локон, выбившийся из прически.

– Тем лучше, госпожа, тем лучше, – бросил Эгин, нетерпеливо затворяя за собой дверь домика и подхватывая Люспену на руки.

x 12 x

Больше они не говорили ничего. И поступали правильно. Потому что в некоторых ситуациях руки, глаза и губы говорят гораздо лучше языка. И, в отличие от последнего, никогда не болтают лишнего. Это был тот самый случай.

Госпожа Люспена была одна и была праздна.

В тот день она была (или только казалась?) легкомысленной, красивой и очень обаятельной. Она ждала Эгина и в этом нельзя было усомниться – во всех комнатах было прибрано, сама Люспена благоухала, словно лилия, а кружева, оторачивающие ее запястья, были самыми нежными кружевами, которые Эгину приходилось встречать в своей жизни. Одета Люспена была явно «к случаю». На Сорго она, разумеется, плевать хотела. Или, не исключено, наоборот. И потому очень умело скрывала свое горе. Но, так или иначе, приходом Эгина Люспена была явно обрадована.

После того, как их тела сплелись в объятиях, а губы слились в первом и очень крепком поцелуе, в котором не было ничего от влюбленности, но много от страсти, Эгин уже не вспоминал ни о выползках, ни о костеруких, ни о кошмаре, который ему пришлось пережить наяву прошедшей ночью в Кедровой Усадьбе. Весь мир на время замкнулся в крохотной спаленке госпожи Люспены и Эгин не испытывал по этому поводу сожаления.

Ожидания Эгина подтвердились – Люспена была нежна и умела. Ее желание доставить Эгину удовольствие было подкреплено ее милыми ухватками и большим опытом. Правда, Эгин сам был не из тех, кто толком не знает, что это за существа – женщины и как с ними следует обращаться, чтобы улыбки их были неподдельно счастливыми, а речи сахарными.

У них вышел замечательный дуэт. Правда, в самом начале он любил ее неаккуратно и торопливо. Даже не добравшись до спальни. Но когда жгучий любовный голод был утолен, настала очередь легкого гурманства. И за первым воспоследовал второй раз – уже в спальне. И даже соображение того рода, что придурок Сорго еще двое суток назад, возможно, любил на этом самом месте эту же самую женщину, не испортило дело. Мало ли кто, что и в каком месте? Настоящее всегда перечеркивает прошлое. Особенно в любовных делах.

Это была опасная мысль – о настоящем и прошлом. Ибо ее изменчивая тропка привела скачущие галопом мысли Эгина к Овель исс Тамай, о которой он так старательно, даже рьяно забывал последние двое суток. Он сам любил Овель, унаследовав ее тело от ее дяди, пользовавшегося им бесстыдно и многократно, и впоследствии ставшего Сиятельным Князем Хортом окс Тамаем. А от него, Эгина, ее тело перешло к Лагхе Коаларе, гнорру Свода Равновесия. И гнорр, кажется, тоже не испытывал по этому поводу сожаления, как то пристало по-настоящему мужественным и умным мужчинам. «Одним словом, если кого-то ревновать, так это отнюдь не Люспену „к несравненному Астезу“, Хуммер его раздери», – несколько нервно заключил Эгин и вошел в Люспену настолько глубоко, насколько позволяли проникать телам в тела оковы бренной плоти.

Когда Люспена с шалой улыбкой поцеловала Эгина в синяк на скуле, а ее руки обвили шею Эгина со спокойной радостью свершившегося счастья, Эгин крепко обнял ее и сказал ей на ушко что-то очень лестное и приятное. Сам же он в этот момент пытался мысленно восстановить один трюизм, слышанный им от наставника еще в Четвертом Поместье. Кажется, так: «Счастье мужчины – „я хочу“. Счастье женщины – „он хочет“. Кто же это сказал, о шилоловы козни? Ну не спрашивать же у Люспены в самом деле!

<p>ГЛАВА 9. СЕРЫЙ ХОЛМ</p> МЕДОВЫЙ БЕРЕГ, 63 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙВечер Третьего дня месяца Алидамx 1 x

– Милостивый гиазир тайный советник!

«Ишь ты, из-под земли достанут», – подумал Эгин, оборачиваясь. От дома Люспены он не успел отойти и на пятьдесят шагов, а вот на тебе – снова кому-то нужен. Впрочем, времена для Медового Берега настают такие, что аррум Свода Равновесия скоро будет нужен всем и каждому. Свой, личный аррум.

– Ну я. Чего тебе?

– Вам письмо от милостивого гиазира Багида Вакка.

Эгин посмотрел на малого в яркой пурпурной рубахе, расшитой золотыми птицами и морскими единорогами, повнимательнее. Ага, невысок, крепок, с лица – сер, глаза – красные, в тон рубахе. Да, этот точно багидов. Вот таких же братков этой ночью на меч ставил…

Больше всего в мире Эгину сейчас хотелось поставить на меч и этого подвижного мальца, который, разумеется, «мальцом» не являлся и было ему уже за тридцать. (А попорчен брагой он был на все сорок пять.) Но убивать парламентера – а на голове багидова посланца был повязан черный платок – благородным гиазирам не пристало.

– Ну а ты-то сам кто будешь? – буркнул Эгин, на всякий случай шаря взглядом под одеждой посланца. Мало ли что там? Впрочем, как ни странно, никакого мертвящего металла при холопе не было. Только на поясе, на двух цепочках, висел футляр для писем.

– Я, извольте видеть, милостивого гиазира Багида Вакка первый конюх.

– На Кедровую Усадьбу ходил этой ночью? – дернул Шилол Эгина за язык.

– Не знаю я никакой Кедровой Усадьбы, недосуг мне, – буркнул посланец Багида, разглядывая заляпанные грязью носки своих сапог.

«Ходил, ходил значит как миленький. Эх, под „облачный“ клинок бы тебя, братец…» – мысленно вздохнул Эгин. И успокоил сам себя: «Ну да это успеется.»

– Ладно, письмо давай.

x 2 x

Первой странностью была бумага. Добротная, яично-желтая, с искусной миниатюрой в правом верхнем углу. Миниатюра символически изображала пчелиный сот (три правильных шестиугольника) и пчелу. Если сот был еще туда-сюда, то пчела с двумя ярко-красными яростными бусинами глаз, с тщательно проработанными коготками на лапках, с излишне перепончатыми крыльями больше походила на бредовый сон малолетнего Хуммера.

Второй странностью был почерк. Твердый, добротный, несгибаемый. Это не письмо сумасшедшего землевладельца, которому вздумалось свести со свету своего соседа. Это письмо, это письмо… как ни странно, уверенного в себе офицера Свода Равновесия. Он сам, Эгин, имел приблизительно такой же, хотя все-таки чуть более расхлябанный.

Взор Аррума обшарил лист сверху донизу. Никакого свежего Следа. Никакого, если не брать в расчет, разумеется, его собственный, Эгина, след. И это было третьей странностью, потому что когда человек пишет, он должен придерживать лист бумаги рукой. И рука должна оставлять След. Можно, конечно, не придерживать. Можно укрепить лист бумаги на столе при помощи какого-нибудь приспособления. Например, для человека однорукого. Но у Багида Вакка было две руки. И две черных ноги.

«Йену окс Тамме, тайному советнику уезда Медовый Берег

Милостивый гиазир!

В ночь с двадцать девятого на тридцатый день месяца Белхаоля на мое родовое поместье напали неведомые существа, от которых произошли великие несчастья. Внешний вид этих тварей остался для нас загадкой. Известно лишь, что они появляются из-под земли…»

Длиннейшее, утомительно-скучное и напрочь лишенное новых подробностей описание выползков Эгин пробежал глазами через строчку. А вот дальше было интересно. Очень интересно.

«…Я счел преждевременным уведомлять вас о случившемся загодя, ибо пребывал в уверенности, что „слизни“ находятся в полном услужении у Свода Равновесия, являясь новым тайным средством, задуманным против врагов Князя и Истины. Также я полагал, что упомянутые „слизни“ оказались в моих землях по ошибке, каковые для Свода Равновесия вполне простительны.

С немалыми трудами мои мужики смогли отогнать непрошенных гостей прочь. Желая все же увериться в своих догадках, я приказал отыскать логово «слизней». Руководствуясь указаниями нашего рудознатца, мои люди в течение двух ночей выслеживали тварей под землей. К моему превеликому удивлению, следы «слизней» приводили к Кедровой Усадьбе. Принимая в расчет, что «слизни» в моих пределах сотворили чистого убытка в тысячу двести серебряных авров, а равно и истребили одного только мужеского пола девятнадцать холопов, я не смог совладать с гневом своих людей и прошлым вечером они ушли мстить гиазиру Крусту Гутулану. Каковое мщение и свершилось.

Я, разумеется, сейчас только приступил к расследованию промеж своих холопов с целью изыскать зачинщиков и еще не довел его до конца. Да и вообще, неподвластные пониманию смертных дела, что творятся этим летом на Медовом Берегу, требуют тщательнейшего расследования.

Прошу вас, милостивый гиазир тайный советник, со всей возможной поспешностью прибыть в Серый Холм для довыяснения обстоятельств дела.

Багид Вакк, землевладелец.

После Письма: я приношу вам, милостивый гиазир Йен окс Тамма, свои глубочайшие извинения и нижайше прошу не держать гнева на меня лично за безрассудство моих людей, от которых вы немало натерпелись. В качестве извинения прошу принять от меня жизни спасенных среди руин Кедровой Усадьбы дочери покойного Круста Гутулана, а равно и нашего всеобщего любимца Сорго, «несравненного Астеза». К сему добавляю, что небывалая белая птица была обнаружена пойманной у одного из наших мужиков. Быть может, и она будет вам интересна.»

Эгин дважды перечитал «после письма» и только на третий раз ухватил суть, захороненную Багидом под несусветными нагромождениями словесных витийств.

Лорма и Сорго живы. О Шилол Изменчиворукий!

А почтовый альбатрос – в Сером Холме. О Трижды Изменчиворукий!

x 3 x

Вечерело. Дорога лениво вилась между невысоких холмов, поросших низкорослыми деревцами, кустарником и гудящими от стрекота кузнечиков высокими, но какими-то безжизненными южными травами.

Их было пятеро.

Есмара с его неразлучным псом Эгин взял с собой, потому что эрм-саванн без его аррумского руководства все равно стоил не больше, чем просто один профессиональный солдат.

Здоровенного профессионального солдата, самого подтянутого из распущенной оравы Тэна окс Найры, Эгин взял с собой потому что не сомневался: этот стоит троих, а под его аррумским руководством – семерых. Солдата звали Гнук, он был беглым рабом с харренских галер и вообще производил впечатление человека надежного.

Еще с Эгином был главный конюх Багида Вакка, который так и не удосужился отрекомендоваться. А Эгин так и не удосужился спросить его имени.

Конюх ехал отнюдь не на коне. У него был мощный мул – явно один из выкормышей крустовых пастухов. И, не исключено – добытый накануне в ночной схватке. Но кругом творилось такое, что до мародеров Эгину сейчас дела не было. Ими будут спустя полтора месяца заниматься трибуналы морской пехоты. А он, Эгин, будет вести трибуналы Свода. И кто-то – скорее всего, пресловутый Прокаженный – заплатит за весь этот кровавый хаос сполна. В общем, пусть пока малый Багида щеголяет своей пурпурной рубахой. Пусть.

Пятым был Кух, которого за этот один-единственный неполный день Эгин уже успел научиться воспринимать как собственную тень. Тень она и есть тень. Пусть ходит по пятам, лишь бы не бунтовала.

Лошадь Эгина, одолженная им в свое время у Круста, у Круста же и осталась, сгинув без вести в кошмарном водовороте событий вчерашней ночи. Поэтому у Эгина тоже был мул и тоже весьма крепкий. На этот раз он решил совершенно честно купить мула у Вицы, но когда замордованный его рассказами до полусмерти градоуправитель увидел на ладони аррума деньги, то перепугался как при виде костерукого.

Эгину вновь не удалось оплатить чужие услуги. В общем, хорошо быть аррумом. До тех пор пока не появляется пар-арценц.

Есмар и Гнук шли размашистым маршевым шагом. Лога мелькал где-то впереди, то и дело принюхиваясь к северному ветру. Кух как-то внешне комично, но очень быстро семенил близ правого стремени Эгина. До Серого Холма оставалось не больше полутора часов пути.

Эгин вновь вернулся мыслями к письму Багида Вакка. Там была ложь. Там была правда.

Судя по раболепски-развязному тону письма, в Сером Холме его, Эгина, могло ожидать что угодно. В том числе – смерть. На этот случай Эгин оставил Тэну окс Найре свою Внешнюю Секиру аррума. Это было чудовищным нарушением Уложений Свода, но у Эгина не было выбора. Если Эгин не вернется к завтрашнему полудню, Тэн должен взять лодку, достичь аютского корабля, который по-прежнему торчит на якоре в двух лигах от берега, предъявить Внешнюю Секиру аррума (а к таким вещицам аютская Гиэннера относится с ба-альшим уважением) и совершенно искренне объяснить обстановку на Медовом Берегу. А вслед за этим потребовать от аютцев доставить его в Новый Ордос столь быстро, сколь это возможно. Ну а в Новом Ордосе Тэн должен идти в местный Свод Равновесия и докладывать обо всем. И, в первую очередь, о том, что убийцей аррума Опоры Вещей Эгина стал Багид Вакк. Со всеми вытекающими отсюда для Багида последствиями.

Ают и Варан не были явными врагами. Не были они и друзьями. На борту аютского корабля Тэна могли без каких бы то ни было разговоров нарезать карнавальными ленточками как варанского соглядатая. Поэтому план Эгина был очень слаб. Но все же он был лучше чем его отсутствие.

Конечно, Багид Вакк знал, как надавить на него, на Эгина. Лорма и Сорго – это даже не самое главное. В конце концов, не все ли равно тайному советнику, что сталось с какой-то девкой и каким-то безумцем? Другое дело – расчет на его, Эгина, офицерский долг (понимает же этот сучий потрох из какого-такого «вашего ведомства» берутся тайные советники уездов!). Вот, гляди, сыскался альбатрос-то! А ведь письмо в Пиннарин иначе и не отправишь, правильно? Так что приходи в гости, дорогой гиазир советник, потолкуем…

Эгин смачно сплюнул.

– Правильно плюется гиазира, – одобрительно покачал головой Кух. – Не надо ходить холма. Дерьмо там.

– Крепко сказано! – гоготнул Гнук.

– Не хочешь – не ходи, – равнодушно пожал плечами Эгин. На споры не было ни времени, ни желания.

– А я и не хожу, – донеслось уже из-за спины аррума.

Вот так да! А как же «силы наберусь» да «везде за тобой ходить буду»?

Эгин обернулся насколько позволяло неудобное седло и, выворачивая шею, увидел Куха, который с независимым видом уселся посреди дороги, сложив ноги в «южный крест».

– Что же ты, Кух?

– Здесь посижу, – буркнул горец. – Тебя подожду. Если в тебе и вправду та сила, что мне думается, дождусь.

Эти слова были произнесены Кухом с такой убежденностью, что Эгин счел разговор законченным.

x 4 x

Из-за невысокого холма, на котором торчала ажурная стрелковая вышка из свеженаструганных жердей, медленно выползал другой холм. Широкий, основательный, серый. А на нем громоздились грязно-желтые бастионы поместья Багида Вакка.

Отличное место. Отличное! Прибрал бы его Шилол со всеми обитателями!

Было уже почти полностью темно и Эгин едва успел остановить своего мула перед незаметно подкравшимся из наступающей темноты рвом. Ров был тоже свежий, как и стрелковая вышка, за рвом высился земляной вал, а в валу Эгин увидел неширокий проем, в котором чернели фигуры нескольких людей.

– Стоять! Назови ключ-слово! – гаркнул один из стражников в проеме вала.

– Тернаун! – выкрикнул главный конюх.

– Па-асторони-ись!

Стражи перестроились и прямо под ноги эгинову мулу с того конца рва стал неспешно выползать перекидной мостик. Свежий, как и ров, как и стрелковая вышка. С перильцами.

– Тоже мне, играют тут в Тардер, Эстартою осажденный! – беззлобно процедил сквозь зубы Есмар.

Эгин недовольно покосился на него.

– Есмар, люди боятся, – сказал он таким многозначительным голосом, какой прорезается у офицеров Свода обычно только к сорока годам. У него, Эгина, прорезался в двадцать восемь.

Гнук играючи перебросил с плеча на плечо боевой молот и одобрительно крякнул. Гнук знал, что в лагере врагов надо держать язык за зубами. До поры до времени. Пока он, язык, не развяжется в безудержном боевом сквернословии. А в том, что рано или поздно это произойдет, Гнук не сомневался. Потому что перед самым выходом из Ваи тайный советник Йен окс Тамма приобнял за плечи его и Есмара и тихо сказал: «Милостивые гиазиры, вести себя надо очень, очень спокойно. До тех самых пор пока на нас не нападут в открытую. Либо – пока я не скажу „С нами нет одного человека“. Вы поняли? Если я произнесу эту фразу, вы должны убивать всех, кого видите. Потому что все, кого вы увидите, кроме нас троих и Логи будут нашими смертельными врагами.»

x 5 x

– Нет. Оба, точнее, все трое, – (Эгин имел в виду и Логу) – пойдут со мной. И притом при оружии.

Главный конюх, у которого явно имелись на этот счет очень строгие предписания, недобро посмотрел на Логу. На Есмара. На Гнука.

– Хорошо. Я передам ваше пожелание гиазиру Багиду Вакку.

Сказав так, он повернулся и уже собрался пройти под двумя скрещенными алебардами («Неужели в этом захолустье кто-то умеет обращаться с настоящей трехлезвийной алебардой?» – мысленно пожал плечами Эгин) двух не удивление неплохо экипированных мужиков.

Эгин понял, что так дело у них не заладится с самого начала. Двумя пальцами левой руки он ловко ухватил конюха за ухо и рывком развернул обратно. Идя на поводу у такой боли, повернется любой.

– Спа-акойно! – рявкнул Эгин алебардистам, лица которых вытянулись в предвкушении кровавого разбирательства.

– Та-ак, – протянул Эгин уже в адрес конюха, старательно наступая ему на левый носок. – Мне насрать на то, что ты передашь Багиду. Мне важно, чтобы впустили всех. Если этого не произойдет ровно через один короткий колокол…

Говоря так, Эгин свободной рукой вытянул меч. По клинку медленно ползли тяжелые грозовые тучи. Чего-то подобного он и ожидал. Эгин сунул клинок под самый нос съежившемуся конюху.

– …если вообще твой хозяин мне не понравится с первого же взгляда…

Вряд ли конюх мог сейчас чувствовать, что в действительности сотворяет через нечеловеческое напряжение аррум Опоры Вещей с его сознанием и волей, вряд ли он мог исчислить, сколько жизненного ветра сейчас уходит из его тела через пальцы Эгина и какой силой полнятся сейчас глаза этого страшного слуги Князя и Истины. Конюх мог лишь бояться. Бояться всего происходящего, и превыше всего – невиданного трескучего меча, от близости которого крохотными иглами кололо лицо и шевелились под черным платком его черные волосы.

– …тогда, смерд, разговор будет таким.

Пальцы Эгина на ухе конюха разжались и тотчас же дали ему сильного тычка в подбородок. Эгин убрал ногу с его носка и конюх в полном бессилии начал заваливаться на спину. И тогда «облачный» клинок Эгина ринул вниз.

Сталь клинка лишь едва прикоснулась к бронзе футляра для писем, висевшего у конюха на поясе. Раскат близкого злого грома прокатился по двору и ушел в небеса – туда, где и положено обитать грому. А футляр с глухим треском раскололся на десятки раскаленных докрасна обломков и просыпался на плиту под ногами Эгина невиданным дождем.

Конюх, кое-как подымаясь на колени, в полной прострации воззрился на обломки – красные, трескучие, такие бессмысленные.

– У тебя один короткий колокол, – спесиво напомнил Эгин, неторопливо доставая льняную тряпицу.

После таких трюков кажется, что вся пыль мира стремится облепить «облачный» клинок. А самое плохое то, что повторить сегодня такой же трюк он сможет только один-единственный раз. Пар-арценц мог бы и трижды, и четырежды. Он, аррум, нет.

x 6 x

Они стояли внутри поместья, которое сейчас больше походило на осажденную крепость. И притом крепость, уже выдержавшую одну осаду.

Багид не лгал. По крайней мере, он не лгал в том, что выползки побывали на Сером Холме. Две наспех засыпанные землей огромные канавы, наискось пересекавшие мощеный добротными каменными плитами двор, свидетельствовали о том, что твари выходили здесь на поверхность. И, судя по бурым пятнам засохшей крови на уцелевших плитах, пожали здесь знатную жатву жизней. Одна из стен, которые на Сером Холме были сложены из больших блоков обожженной глины (язык как-то не поворачивался назвать их кирпичами), просела и разрушилась почти на всю свою немалую длину. Ничего не осталось от конюшен и от южной башни. Две неплохих лошади и три мула (одним из которых был тот, на котором Эгин прибыл в Серый Холм) топтались у импровизированной коновязи, наспех устроенной близ развалин конюшни.

Итак, Серый Холм пострадал преизрядно. Зато на трех уцелевших башнях, на вынесенных из бойниц балках, которых Гнук насчитал девять, а более образованный Есмар одиннадцать, на всех балках болтались голые окровавленные тела. Весело, страсть как весело и беззаботно живет народ Серого Холма!

Лога поднял печальные глаза к вершине северной башни – самой высокой из уцелевших – и печально завыл. Похоже, рычать и переубеждать своих хозяев у него, как и у Куха, не было сил. Будь что будет.

Ровно через один варанский колокол на крошечном балконе второго этажа господского дома, к которому слово «дом» было применительно лишь с огромной натяжкой (больше подходили «форт», «бастион» и, лучше всего, «тюрьма»), тусклой красной тряпкой из темноты проявилась фигура главного конюха, освещенная падающим откуда-то изнутри светом.

– Пра-апустить милостивых гиазиров. Всех! – и рожа придурка расплылась в угодливой масляной улыбке.

x 7 x

Нет, угощений им не предлагали. Багид был не настолько глуп. Он принял их не в гостевом, а в оружейном зале. Здесь не было окон. Ковры. Сплошные ковры. На них – скрещенные алебарды, копья, несколько очень неплохих мечей, четыре герверитских самострельных лука и множество щитов. В том числе очень редкий полноростный грютский – неотъемлемый атрибут царских телохранителей, знаменитых «щитоносцев». До этого Эгин видел такой только раз в жизни – на Высшем Цикле Староордосской Крепости.

Но все это было ничем по сравнению со светильниками под самым потолком. Похожие Эгин видел только в коридорах Свода. Очень хорошие светильники. За одни такие хрустальные шары, в которых живет яркая и подвижная голубая жидкость, их хозяину со всей неизбежностью грозило Жерло Серебряной Чистоты. Интересно, видел ли эти светильнички предыдущий тайный советник? И если видел, то что думал по их поводу?

Центр небольшого зала был явно не без умысла перегорожен длинной оружейной стойкой в полтора человеческих роста. Похоже, обычно она стояла у стены, но вот кто-то случайно, совершенно случайно переставил ее сюда (подметал под стенами, наверное?) и забыл вернуть на место, бездельник. Сечь таких надо. На стойке не было оружия, зато на ней во всю длину были развешены ковры. Что под коврами – Эгина не очень интересовало. Почти наверняка – старые кольчуги, нагрудники, щиты. В общем, милостивый гиазир Багид Вакк хотел сказать, что так уж просто, за здорово живешь, покуситься на его убийство не получится. Впрочем, а где же сам Багид?

Вслед за Эгином и его крошечной свитой ввалились главный конюх и еще двое холопов Багида, занося три роскошных кресла, сработанных из черной смоковницы. Кресла они установили в центре той половины зала, в которой оказались Эгин и его спутники. Затем главный конюх подошел к ковровой занавеси на оружейной стойке и отвернул угол одного из ковров в сторону. Образовался треугольный просвет размерами приблизительно локоть на локоть. И в нем Эгин, заняв без лишних приглашений место в центральном кресле, увидел зеркало, установленное наискось по ту сторону ширмы. А в зеркале – мертвенно-бледное, недужное лицо Багида Вакка с глубоко запавшими темными глазами.

Ну что же, неплохо придумано. Не исключено, за ширмой целая система зеркал. Не исключено, что там прячется охрана Багида. И если бы Эгин не был аррумом, ему бы оставалось только гадать, в каком месте оружейного зала находится сам Багид.

– Разрешите представиться. Саданг, аррум Опоры Безгласых Тварей. Или, если угодно, Багид Вакк, землевладелец.

Эгин, который ожидал услышать все, что угодно, но только не это, с колоссальным трудом сохранил самообладание. Да, он удивлен. Да, он испуган. Но удивление надо отмерять аптекарскими дозами, а испуг упрятать на самое дно души.

– Вот как? Приятно встретить своего коллегу в таком захолустье живым и невредимым. Мое истинное имя – Эгин, аррум Опоры Вещей, о чем, впрочем, вам наверняка сообщили ваши люди, которые выпустили в ответ на такие мои слова четыре стрелы. Мои спутники – Есмар, эрм-саванн Опоры Безгласых Тварей, и Гнук, солдат вайского гарнизона. Разрешите посмотреть вашу Внешнюю Секиру, аррум.

– Будьте столь любезны, – сказал Багид и рядом с его жутковато ухмыляющейся рожей появился блестящий жетон. И Сорок Отметин Огня отозвались своему владельцу голубыми искорками.

– О Шилол Изменчиворукий! – пробормотал вконец одуревший Есмар.

– Ну что же, все правильно, – выдохнул будто бы с неимоверным облегчением Эгин и с усилием растянул свои губы в приветливую улыбку. – В таком случае, аррум, если вы не возражаете, сразу перейдем к делу.

– С удовольствием, – кивнул Багид. Он же якобы Саданг, аррум Опоры Безгласых Тварей.

– Прежде всего я бы хотел увидеть живыми и невредимыми трех существ, о которых сообщало ваше письмо: Лорму, Сорго и почтового альбатроса по кличке Шаль-Кевр.

– Да, безусловно. Людей сейчас приведут, альбатроса – принесут. Люблю точность, – Багид идиотически захихикал.

На другом конце зала скрипнула дверь. Видать, кто-то из людей Багида отправился выполнять его указания.

Легкость, с которой Багид согласился выдать им своих не то найденышей, не то заложников, еще больше насторожила и испугала Эгина. Похоже, этот тип ни при каких условиях не выпустит их отсюда живьем. Ни при каких. Эх, надо было садиться на лодку и плыть к аютскому кораблю. Лучше пусть тебя повесят на рее женщины-офицеры просвещенной Гиэннеры, чем забьют колунами безумные мужики безумного землевладельца.

– Ну а пока, – продолжал Багид, отхихикав, – разрешите размотать перед вами нить происходящих событий.

Эгин не возражал. Нить происходящих событий – именно то, что ему сейчас более всего нужно.

– Вы находитесь в Семнадцатом Поместье… – начал серым, затертым голосом Багид.

x 8 x

Если хочешь что-то спрятать – спрячь на дне моря, в глухой пещере, среди непроходимых болот. Или оставь у всех на виду. И это будет самым надежным укрытием для твоих тайн. Многие тайны Свода Равновесия таятся в его главной цитадели, расположенной в столице. Но многие другие, подчас не менее значительные – разбросаны по всему Варану от Грютских Столпов до Вергрина, от Урталаргиса до Медового Берега. «Да-да-да, до самого Медового Берега», – с крысиным смешком повторил Багид.

Серый Холм был куплен Сводом Равновесия у рода Вакков через подставных лиц восемнадцать лет назад. Об этом мало кто знал. Просто прежние Вакки мало-помалу исчезли (вроде как умерли – говорили в округе), а он, Саданг, тогда еще сравнительно молодой рах-саванн, изображающий из себя новоприбывшего наследника, стал главой Серого Холма. Свод Равновесия отнюдь не безразмерен и больше людей Опора Безгласых Тварей ему выделить не смогла. Вот разве только офицера, названного в его письме «рудознатцем». Он представляет здесь Опору Единства. Вдвоем с «рудознатцем» они при помощи местных темных мужиков обустроили здесь превосходное Семнадцатое Поместье, где вот уж много лет работали на благо Князя и Истины.

Эгин знал, где находится настоящее Семнадцатое Поместье, именуемое также «Сапфир и Изумруд». Знал, потому что там в свое время служила его любовница, Вербелина исс Аран. Оно действительно принадлежало Опоре Безгласых Тварей, но ничего общего с Медовым Берегом не имело, ибо находилось неподалеку от Пиннарина. Эгину не составляло никакого труда уличить Багида Вакка во лжи. Но он молчал. Молчал и слушал.

Суть изысканий, которые проводит здесь он, Саданг, не может быть открыта им даже теперь, даже ему, Эгину, не говоря уже о его спутниках. Ибо лишь два человека – гнорр и пар-арценц Опоры Безгласых Тварей – имеют о его изысканиях полное представление. Он, Саданг, может лишь сказать, что его изыскания касаются изготовления не то чтобы Сделанных Человеков, но скорее Переделанных Человеков (здесь Багида вновь пробил омерзительный смех), при помощи которых Варан мог бы рассчитывать в будущем отразить любое нашествие извне и подавить любую смуту внутри.

Во имя сохранения тайны, он действовал, не вступая ни в какие особые сношения с местным тайным советником, не говоря уже о городских властях. Играл, так сказать, роль нелюдима, самодура и невежи. Чтобы, с одной стороны, лишний раз через его владения не шлялись, а с другой – чтобы не вызывать никаких излишних подозрений.

Все было бы хорошо и ему, Садангу, не пришлось бы никогда вести этот разговор с Эгином, если бы не зловещие события последних недель, которые показали, что все принятые меры предосторожности были все-таки далеки от совершенства.

Судя по всему, на Медовый Берег удалось проникнуть врагам Князя и Истины. Возможно, людям Гиэннеры. Возможно, южанам. Не исключено – смегам или каким-то злокозненным офицерам из самого Свода Равновесия. Судя по всему, по меньшей мере один загадочный враг, известный местным жителям как Прокаженный, обитает здесь уже довольно давно.

И вот когда их изыскания уже подходили к своему блистательному завершению, а он, Саданг, готовил обстоятельный отчет для нового пар-арценца Опоры Безгласых Тварей, все пошло из рук вон плохо.

В этом месте его рассказа где-то на другой половине зала вновь скрипнула дверь и спустя несколько мгновений рядом с лицом Багида пару раз взмахнуло крыло альбатроса и, приглушенный коврами на оружейной стойке, раздался печальный, потерянный крик морской птицы.

– Ну вот, Шаль-Кеврика уже принесли. Скоро приведут остальных, – сказал Багид слащавым голоском. И резко, изменив тон, добавил:

– Впрочем, все ближе и ближе к делу, милостивые гиазиры. Все сказанное мной некогда являлось государственной тайной Варана и в силу последних событий таковой быть перестало. А вот то, что я скажу сейчас, является моей личной тайной и я бы очень хотел, чтобы вы, аррум, отнеслись ко мне как нельзя более снисходительно.

Последние слова были сказаны Багидом плаксивым, безвольным голосом. «Ну дает кровопийца!» – мысленно восхитился Эгин. На словах же он сказал:

– Безусловно, аррум. Свод Равновесия в моем лице гарантирует вам полное снисхождение и милосердие, которым славится издревле. При условии, разумеется, вашей беззаветной искренности.

«Вот так да! Во мне, оказывается, дремлет пар-арценц Опоры Единства!» – этот восхищенный крик души Эгин адресовал самому себе. К чему клонит Багид, он окончательно перестал понимать.

x 9 x

Вначале из-за происков Прокаженного из-под его власти вышли несколько Переделанных Человеков. И к его, Саданга, неимоверному сожалению набрели на тело убитого рах-саванна. Да, он не станет скрывать, что именно они вырвали ему сердце. Но стреляли ему в спину не они, и в том он может ручаться головой. Стреляла в рах-саванна Люспена. Стреляла из сборного и исключительно мощного аютского лука, который, будучи вдвое меньше варанского тисового, не уступает ему в дальности и превосходит в меткости. Об этом он узнал от беглых Переделанных Человеков, которых ему все-таки удалось вернуть к повиновению спустя два дня.

По мнению Саданга, Люспена является офицером Гиэннеры и действует в связи с Прокаженным. Именно она и никто другой привела к тому, что из почти мертвых яиц все-таки вышли шестеро шардевкатранов. (Последней фразы Багида не понял даже Эгин, не говоря уже о его спутниках, но почел за лучшее промолчать.) Именно она натравила шардевкатранов и на поместье Круста Гутулана, и на Серый Холм. Причем если Серый Холм она собиралась уничтожить именно как Семнадцатое Поместье, то есть как место выведения Переделанных Человеков, то Кедровую Усадьбу – дабы замести следы и отвлечь внимание Свода, ибо именно там в действительности находилось обиталище шардевкатранов.

Узнав о последнем обстоятельстве, он, Саданг, напал на Кедровую Усадьбу, надеясь под видом соседской усобицы захватить обиталище шардевкатранов и распустить по их подземным ходам дурной дым. У него, у аррума Опоры Безгласых Тварей, нет и не может быть никакой личной вражды к Крусту Гутулану. Все, что он делал, было продиктовано долгом перед Князем и Истиной, но у него не было ни времени, ни возможности посвятить в обстоятельства дела Эгина.

Увы, произошел ряд досадных оплошностей и недоразумений. Во-первых, шардевкатраны оказались сильнее, чем он предполагал, и уничтожить их не удалось. Во-вторых, на приеме у Круста не оказалось Люспены, а ведь она должна была на нем присутствовать, чтобы избавить себя от подозрений, да и вообще как любовница Сорго. В-третьих, там случайно оказался Эгин, хотя он, Саданг, был уверен, что последний привык к добродетельной жизни офицера Свода и ни за что не станет шляться по уездным пьянкам. И, в-четвертых, после встречи с шардевкатранами часть Переделанных Людей исчезла. Скорее всего, они разбредутся по всему уезду, неся смерть всякому, в чьей груди стучит сердце. Даже если это сердце размером с голубиное.

«Хуммерово варево. Ложь, кое-где поперченная истиной», – вынес свой вердикт Эгин. И в этот момент не выдержал Есмар:

– Простите, аррум, а зачем Люспене было убивать предыдущего тайного советника?

В ответ прозвучал снисходительный смех Багида.

– Ах, молодой человек, молодой человек! Ну посудите сами, женщина-офицер Гиэннеры! Вы что – не понимаете что это такое? У них даже на чеканке доспехов, простите, совокупляются в недозволенном взаимном положении, а тут – молодой красавец из Свода… Я думаю, она убила его за то, за что у даллагов в обычае убивать женщин. За то, что он отказался преступить Уложения Жезла и Браслета и возлечь с ней, городской куртизанкой.

«Чем дальше – тем гаже», – подумал Эгин, который сам каких-то семь часов назад преступал Уложения Жезла и Браслета. Преступал не с кем-нибудь, а именно с Люспеной…

– Ну вот что, – резко вступил Эгин. – Вы, эрм-саванн, придержите язык за зубами, пока говорят старшие по званию. А вы, аррум, будьте любезны перейти к самой сути вопроса.

Эгин напрягся. Мысленно он уже скатывался прочь со своего кресла, выхватывал меч, выкрикивал боевой клич и крыл последними словами пока еще невидимых противников.

– К самой сути… – вздохнул Багид. И, заискивающе улыбнувшись, добавил:

– Именно к самой сути мне бы хотелось переходить меньше всего. Ну, впрочем, ладно. Как говорится, назвав Алд – назови Хок. Сейчас положение таково, что нам не удастся своими силами сдержать скверну, которая затопляет Медовый Берег. А, учитывая особую опасность шардевкатранов, скверна должна быть уничтожена полностью, причем сделать это надо в ближайшие пять недель. Я бы очень хотел, аррум, чтобы вы, как официальный представитель Свода в уезде, составили обстоятельное письмо гнорру. Вам он поверит. Мне, после всего того, что произошло – едва ли. Я бы хотел, чтобы перипетии произошедших здесь событий дошли до гнорра как можно позже, когда шардевкатраны и беглые Переделанные Человеки будут уничтожены. Истинный размах наших бедствий таков, что без личного вмешательства гнорра и пар-арценцев трех основных Опор – не говоря уже о «лососях» – справиться не удастся. Итак, вы пишете письмо, отправляете его и остаетесь под защитой моих людей вплоть до появления здесь основных сил Свода. Возможно, вы сможете оказать мне помощь в поимке Прокаженного. За его голову гнорр наверняка простил бы и меня, и вас. Мы ведь вместе не смогли удержать в руках ситуацию на Медовом Берегу, не так ли, аррум?

А вот теперь Эгин удивился. Это что же получается, милостивые гиазиры? Этот подозрительнейший тип, который явно держит лапу на тайных нитях всех здешних зловещих событий, хочет того же, чего хочет и он, аррум Опоры Вещей? Появления здесь гнорра и пар-арценцев? Он хочет жара всеиспепеляющих молний, посвиста Поющих Стрел, жужжания змееживых бичей, рыка животных-девять и трепета голубых штандартов морской пехоты? Очень и очень странно. Это значит, по меньшей мере, что ни гнорру, ни пар-арценцам здесь на самом деле лучше бы не появляться. Это значит, что письма гнорру не видать. По крайней мере письма, составленного под дудку Вакка. Но что же делать?

– Я рад, что между нами установилось полное взаимопонимание, аррум, – с деловитой миной заявил Эгин. – А теперь я хотел бы в качестве знака вашей доброй воли увидеть Лорму и Сорго. Здоровыми и невредимыми.

– А не являются ли пока достаточным знаком доброй воли одиннадцать казненных смердов, уличенных мной в прямом или косвенном покушении на вашу жизнь, аррум?

Эгин вспомнил обнаженные окровавленные тела на башнях Серого Холма и его передернуло.

– Нет, аррум, – твердо сказал Эгин. – Сорго и Лорма. Здоровые и невредимые.

– Не было бы ничего проще… – протянул Багид, как показалось Эгину несколько разочарованно. – Однако, пока мы вели с вами эту приятную беседу, мне сообщили, что Лорма и Сорго бежали.

«Ну все, дядя. Теперь ты точно покойник, – сцепив зубы едва ли не до хруста, подумал Эгин. – Я – покойник. Но и ты покойник тоже.»

– Вот как? – Эгин иронично заломил правую бровь. – Это не есть очень хорошо, как говаривал один мой знакомый из «Голубого Лосося». И как же вы, аррум, надеетесь снискать прощение у гнорра, если из-под вашего носа умудряются бежать слабая девушка и придурковатый учитель изящной словесности? Не удивительно, что Переделанные Человеки разбрелись из-под вашей заботливой опеки по всему Медовому Берегу.

– Вы остры на язык, аррум, – прошипел Багид, пришедший, судя по всему, в состояние слепой ярости. – Но я бы посмотрел на вас, если бы пол вашего родного пиннаринского кабинета был изъеден шардевкатранами, а за стеной по коридору разгуливал Прокаженный. Я не сомневаюсь в том, что их побег – это его рук дело.

«Ага, клюнул, дядя!» – мысленно возликовал Эгин.

– Хорошо, аррум. В таком случае докажите мне, что вы сделали все от вас зависящее, дабы уберечь своих невольных пленников от посягательств Прокаженного. Докажите – и в письме гнорру не будет ничего о ваших проступках. Клянусь Князем и Истиной.

– Идемте! – рявкнул Багид, исчезая из зеркала. Судя по грохоту кресла, неторопливые речи Эгина разозлили его не на шутку.

x 10 x

– Да, аррум. Теперь я вижу, что вы были совершенно правы.

– Я запер их здесь для их же собственной безопасности, – развел руками Багид. – Они пугались буквально каждого резкого движения и производили совершенно невменяемое впечатление. Проклятые шардевкатраны!

Добротный и на удивление сухой каменный погреб, в котором стоит едва уловимый запах меда. Похоже, при прежних Вакках здесь была кладовая. При нынешнем – тюрьма. Куча соломы и скомканные бараньи шкуры в углу. В другом углу – два порожних кувшина, в которых еще жив слабый запах дешевого вина, и две миски, измазанные жиром. А в центре погреба самое интересное – аккуратная квадратная дыра в каменном полу. Просто не хватает одной плиты. Будто бы она взяла и вместе со всем грунтом, бывшим под ней, устремилась к самому дну хуммеровой бездны.

Лога рвался внутрь, лаял, но Есмар, крепко придерживая его за холку, что-то нашептал псу в ухо, и тот вроде бы успокоился. Эгин покосился на пса и, отобрав факел у одного из охранников Багида, переступил порог погреба. Он переворошил солому и не нашел в ней ничего интересного. Эгин пощупал овечьи шкуры, убедился в том, что одна из них действительно хранит очень слабый, но сравнительно свежий След Лормы, и подошел к квадратному провалу. Эгин лег на живот, просунул руку с факелом в провал, перегнулся через край. Толщина плотно утрамбованной глины под ним не превышала одного локтя и ему удалось-таки заглянуть внутрь подземного лаза.

«Сорок Отметин Огня на мой хрен, если я когда-нибудь видел нечто подобное.»

Лаз, или, правильнее было бы сказать, туннель, имел в поперечнике около двух человеческих ростов, что в точности отвечало представлениям Эгина об этих, как он бишь их там называл… шардевкатранах. Но вот стенки туннеля были сплошь покрыты каким-то совершенно неизвестным Эгину веществом. Темно-серым, чуть шероховатым, на вид твердым. Вроде как яичным раствором, на котором строят особо важные мосты или самые новые северные крепости. Эгин ковырнул ногтем потолок туннеля, из которого сейчас торчала неожиданным украшением его голова. Да, так и есть. Твердый как камень.

И вот в этом-то очень прочном с точки зрения Эгина веществе было проделано, мягко говоря, немаленькое квадратное отверстие, в которое провалилась каменная плита пола! И притом провалилась совершенно бесшумно, потому что люди Вакка ничего не слышали. А, провалившись, исчезла совершенно бесследно. Ну, разумеется, ее унесли Сорго и Лорма. Не поленились.

Учудил ли все это пресловутый Прокаженный, шардевкатран или кто еще – Эгину было разбираться совершенно недосуг. Надо было решать вопросы по мере их возникновения. А самым насущным вопросом сейчас был такой – переживет ли он, Эгин, аррум Опоры Вещей, эту долгую ночь?

<p>ГЛАВА 10. ХОЗЯЕВА СЕРОГО ХОЛМА</p> МЕДОВЫЙ БЕРЕГ, 63 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙНочь с Третьего на Четвертый день месяца Алидамx 1 x

– А скажите, аррум, ваши люди не пытались спуститься в этот лаз и обследовать его?

– А что толку? Встретить там, внизу, шардевкатрана – все равно что червю повстречаться с голодной саламандрой. Никаких шансов.

– А как же Прокаженный?

– Полагаю, что Прокаженный через свою связь с Люспеной пользуется у тварей неким особым расположением.

– А зачем ему, как вам кажется, Сорго и Лорма?

Это бессмысленное с точки зрения Эгина общение происходило довольно необычно. Они сейчас подымались по крутой лестнице из подземелий наверх, в центральный коридор багидова дома. Как определил Эгин, когда они шли в к погребу, вперед и направо по коридору находился выход из дома во двор, охраняемый двумя алебардистами. Вперед и налево была лестница, ведущая на второй этаж. Там, в частности, находился оружейный зал, где они вели переговоры.

Впереди всех шли двое мужиков в красных рубахах. Эти несли факелы и были с виду безоружны. За ними подымались Есмар, Лога, Гнук и Эгин. Именно так – своих спутников Эгин умышленно пропустил вперед. Прямо в затылок Эгину дышали уже более серьезные люди. А именно шестеро в кольчугах, заросшие бородами до самых глаз и вооруженные топорами. Не дровяными и не мясницкими, а здоровенными боевыми топорами. За ними двое особо доверенных телохранителей вели под руки Багида Вакка. Хозяин Серого Холма был, оказывается, не только черноног, но еще и хромоног. Телохранители имели мечи. Да, вполне сносные кавалерийские мечи южной ковки, как определил Эгин по рукоятям. Мечи эти, как и топоры, были не самым удобным оружием в плотной потасовке.

За спиной Багида история повторялась, но с вариациями. Четверо кольчужников с факелами и длинными ножами у пояса. И двое – в самом хвосте. Эти, насколько мог заметить Эгин, вооружены не были. Да и вообще, похоже, людьми не являлись, ибо были облачены в совершенно закрытые одежды, в кожаные перчатки и старомодные шлемы с наличниками. Это, понятное дело, были костерукие. И один из них нес злосчастного альбатроса. Птица с перепугу сидела в его кожаных перчатках как мертвая.

– Ну… – донесся из-за спин кольчужников слабый голос Багида. – Даже и не знаю. Видимо, он полагает, что все гости моих подземелий – мои заклятые враги. И, похищая моих врагов, он тем самым приобретает союзников, а заодно просто досаждает мне. Вообще, Прокаженный…

Развить мысль Багиду было не суждено.

«Так. Сейчас вся процессия – на лестнице. Подошвы сапог двух верхних, в красных рубахах, уже готовы прикоснуться к последней ступени лестницы. Костерукие – наоборот, в самом низу, вот-вот окажутся на первой ступени. Лучшего момента не будет.»

– А-а-ах, Ш-шил-лол! – досадливо хлопнул себя по лбу Эгин, резко останавливаясь и поворачиваясь. Кольчужники с топорами сделали лишний шаг и пара верхних расширившимися от недоумения глазами вперилась прямо в грудь аррума. – Как я мог забыть!? С нами нет одного человека!

Последние звуки этого театрального возгласа еще таяли в воздухе, а кулаки аррума уже врезались в бородатые подбородки кольчужников со скоростью броска степной гюрзы, с силой добрых молотов.

«С нами нет одного человека», – вспыхнула ключевая фраза в мозгу Гнука и быстрее, чем его мысль вернулась на несколько часов назад, в Ваю, к словам тайного советника, его крепкие руки обрушили настоящий, стальной молот на затылок правого факельщика.

«С нами нет одного человека», – Есмар соображал чуть дольше Гнука и левый факельщик встретил его клинок не спиной, а боком, не легким, а печенью.

– Лога, враг – человек! – выкрикнул Есмар, для верности разрубая падающему факельщику ключицу.

Животные-девять очень понятливы. Приняв приказ хозяина и убедившись, что две ближайших жертвы уже мертвы, он юркнул между Есмаром и Гнуком вниз. Туда, где Эгин, оглушивший первых двух противников, извлекал из ножен свой меч, одновременно опрокидывая обмякшее тело правого бородача ударом ноги вниз – на его оцепеневших от неожиданности собратьев.

– Гнук, держи коридор, Есмар – ко мне! – с этим криком Эгин, ухватив за бороду левого мужика, из разжавшихся пальцев которого на лестницу с грохотом и звоном выпадал боевой топор, поднялся на две ступени вверх, со страшным усилием волоча оглушенного за собой. Борода трещала.

– Аррум, ты допрыгаешься! – завизжал Багид не своим, а точнее именно настоящим своим – злым, отвратительным, высоким – голосом.

– Пусть твои сложат оружие! – прорычал Эгин, отбивая ногой топор подоспевшего снизу свежего кольчужника.

Пустить в дело меч он сейчас не мог. Потому что, полоснув мгновение назад по горлу своей могучей, но незадачливой жертвы клинком, Эгин сейчас стремительно вбирал через пальцы, наложенные на рану, жизненную силу мужика, зримым горячим потоком крови и незримым знойным ветром душевной эссенции хлынувшую из разбитого сосуда его тела.

– Поцелуй меня в задницу, аррум! – ликующе прокричал Багид, причем его голос прозвучал уже из нижнего коридора. Сволочь уходила вниз. Наверняка из подземелий имелся по меньшей мере еще один потаенный выход.

Есмар, к счастью, был уже на ступень ниже Эгина. И его клинок, звякнув о кольчугу врага, перехватывающего топор поудобнее, чтобы ткнуть Эгина в брюхо неблокируемым ударом, оскользнулся вверх по защищенному плечу и перерубил мужику бородатую челюсть.

Лестница, к счастью, была достаточно широка, чтобы сражаться вдвоем бок о бок. Эгину и Есмару это было выгодно, ибо вдвоем они стоили многих «лососей», а два мужика с топорами бок о бок стоили всего лишь одного морского пехотинца. И потолок над лестницей был достаточно высок, чтобы Лога смог прыгнуть. Прыгнуть далеко.

Когда Лога оценил это, он коротко, требовательно гавкнул. Есмар прекрасно понимал своего питомца и мгновенно изготовился, поустойчивей расставив ноги и уперевшись свободной рукой в стену. Лога в мгновение ока оказался у Есмара на плечах, словно был не здоровенным псом, а легкой цепкой кошкой. И, распрямляя по-своему грациозное, мускулистое тело, Лога перелетел через головы трех уцелевших кольчужников и обрушился на последнего из спешивших вверх факельщиков с обнаженными ножами. Хрустнула перекушенная шея, а Лога, не теряя ни секунды, уже скрылся в нижнем коридоре.

За спиной Эгина Гнук разразился веселой бранью и вслед за этим раздался тошнотворный треск размозженного черепа. Кажется, по коридору на шум драки уже спешила подмога. Быстрые, сволочи.

Итак, внизу на лестнице были еще трое свежих кольчужников с топорами, натиск которых кое-как сдерживал Есмар, и трое кольчужников с ножами. Двое личных телохранителей Багида под защитой двоих костеруких уводили своего хозяина все дальше и дальше от смерти. Прорубиться сквозь шестерых для двух офицеров Свода было делом не простым, но вполне посильным. Однако, на это требовалось время. А за это время Багид наверняка скроется за какой-нибудь неприметной плитой потайного выхода. И тогда вся кровавая баня окончательно потеряет смысл. Потому что долг аррума Опоры Вещей отнюдь не в том, чтобы кровавить «облачный» клинок о плоть смердов. Долг аррума – вырвать корень зла, а сухие ветви скверны могут испепелить и «лососи».

В висках Эгина грохотали «молнии Аюта». Его сердце билось, как припадочный кожаный щит-барабан танцующего мага из Северной Лезы. Волосы на голове аррума шевелились от незримых порывов потустороннего ветра. Эгина распирал поток силы. Сила переходила из рассеченного горла бородача в его левую руку, отдавалась упругими толчками во Внутренней Секире, пенным потоком мчалась через сердце и, опускаясь в правую руку, вся без остатка вливалась в рукоять «облачного» меча. Меч темнел на глазах и теперь он был черен, как грозовое небо над океаном. Грохот сокрушительных валов, бьющихся о вековые скалы, срывался с его совершенного, как сами небеса, клинка. Затем поток силы начал неспешно слабеть. Все, что Эгин мог взять у кольчужника, он взял без остатка. Взял стремительно и беспощадно.

– Хвала Шилолу! – заревел Эгин, словно уязвленный медведь-шатун, отбрасывая левой рукой Есмара к стене – прочь от рушащегося топора и прочь от испепеляющей кары, заключенной в Измененной стали его клинка.

То, что он показал полтора часа назад главному конюху перед входом в дом Багида, было ничем по сравнению с тем, что происходило сейчас.

Ровно на один удар сердца «облачный» клинок обратился пламенем. Пламенем без края. И ровно одного удара сердца арруму хватило, чтобы перечеркнуть мечом лестницу крест-накрест, зачеркнув тем самым жизни шестерых врагов…

Смрад горелого мяса и железной окалины ударил в ноздри. Кровавой плотью, лопнувшими кольчугами, обугленными костями противников усыпало всю лестницу. Есмар, белый, как полотно, с трудом удержался на ногах, борясь с приступом тошноты, подкатившим к горлу. Наверху захрипел раненый алебардой Гнук, а Эгин, на ходу подхватывая со ступеней уцелевший топор мужика, чью жизнь он забрал без остатка, обратив смертью для его же собутыльников, уже спешил вниз. И изо всех сил старался не смотреть себе под ноги.

– Есмар, за мной! – бросил он уже с самого низа лестницы.

x 2 x

Эгин присел, держа меч над головой в «стойке скорпиона», и прислушался. Коридор, освещенный обычными факелами, не то что оружейный зал, был пуст. Ни Логи, ни Багида, ни его телохранителей. И слева, и справа на расстоянии двадцати шагов коридор сворачивал в неизвестность.

Долго прислушиваться Эгину не пришлось. Он не успел даже сосредоточиться, чтобы пустить в ход Взор Аррума, когда из-за правого поворота донесся громкий стон, взрыв брани, грохот железа и хриплый рык Логи. Эгин опрометью бросился туда.

Один из телохранителей Багида, которые прежде поддерживали его под руки, лежал сразу за поворотом с перекушенным горлом. В его сведенных предсмертной судорогой пальцах были зажаты клочья шерсти Логи. А в десяти шагах от Эгина второй телохранитель, распластанный Логой, судорожно шарил по полу в надежде подобрать свой оброненный меч тернаунского кавалериста. И если пятки телохранителя находились еще в коридоре, то его голова – в помещении, открывшемся, похоже, совсем, совсем недавно. Об этом свидетельствовали две каменных плиты, распахнутые внутрь коридора подобно двум дверным створкам. И там, в глубине этого потайного помещения, Эгин чувствовал присутствие Багида. Перепуганного, обозленного, но живого.

Телохранителю, из последних сил удерживающему левой рукой пасть Логи у самой своей шеи, наконец удалось нащупать рукоять меча и ухватиться за него, как утопающий хватается за брошенный ему канат. Но Эгин был уже рядом. Ухнул отпущенный Эгином топор, телохранитель взвыл от страшной боли в раздробленной кисти, его левая рука мгновенно ослабла и челюсти Логи сошлись на его кадыке. По коридору разнесся гулкий стук каблуков. Это спешил Есмар.

x 3 x

Это было и жалкое, и страшное зрелище. Большое продолговатое подземелье с очень низким потолком. Среднее между тюрьмой, казармой и склепом. Страшная вонь падали, которую явно старались перебить какими-то дешевыми благовониями и тем самым только усиливали общий смрад. Грубые лежанки вдоль стен. Даже не лежанки, а так – связки длинных жердей. Бурые потеки на стенах. Пол с небольшим наклоном в сторону одного из углов. Там – прямоугольное отверстие. Нужник? Сток? В изголовье каждой лежанки – большой пучок засушенных трав, запах которых давно растворился в общем смраде. И, что больше всего удивило Эгина – два ряда вечных хрустальных светильников под потолком. Пыльных, заляпанных, но в точности таких, какими были украшены коридоры Свода Равновесия и фехтовальный зал Багида. Светильников, заливающих все мертвенным темно-голубым светом. Заливающих всегда. Днем и ночью. Зимой и летом.

«Кто бы здесь ни жил, живется ему препогано», – подумал Эгин. Он почти не сомневался в том, что попал в жилище костеруких. Его удивляло лишь одно обстоятельство: где же сами устрашающие обитатели этой горе-казармы?

Багид Вакк, землевладелец, был в самом конце подземелья. Там от пола начинались каменные ступени, упирающиеся прямо в потолок. А над ними находился железный люк. И вот к этим-то ступеням ковылял Багид Вакк. Ковылял на четырех костях, слабо перебирая по полу ногами и помогая себе руками. Ковылял, потому что самостоятельно ходить, по-видимому, не мог, потому что его телохранители были мертвы, а костерукие, выпустив наконец альбатроса, изготовились к последней схватке.

Маскарад был окончен. Наличники на шлемах костеруких были подняты, перчатки, скрывающие страшную костяную конечность, сброшены на пол. Наконец Эгин получил возможность рассмотреть Переделанных Человеков при свете.

Их лица сохраняли сходство с человеческими. В той, приблизительно, мере, в какой детский рисунок корабля сохраняет сходство с кораблем. Казалось, все, что в человеческом лице может быть упрощено, свелось к примитиву и окостенело. Ломаные плоскости скул, носа, лба и подбородка, покрытые крупными ромбовидными чешуями. Округлившиеся желтые глаза, испещренные мелкими прожилками – словно две растрескавшихся янтарных слезы. И – руки. Если правые руки Переделанных были человеческими, но столь же огрубевшими, как и лица, то левые больше походили на крабьи клешни. Но клешни не раздвоенные, а «распятеренные», что ли – Эгин не мог подобрать лучшего слова. Да, пять костяных когтей сходились в один смертоносный конус, имеющий в ударе пробивную силу стального тарана. Либо расходились, становясь невиданными ножницами, уловителями мечей или более чем трехлезвийной секирой в колющем ударе.

Странно. По впечатлениям от встречи с костерукими в Кедровой Усадьбе Эгину казалось, что они не так далеко ушли в своем Изменении от людей. Эгин не знал, что в Кедровой Усадьбе судьба сводила его накоротке со сравнительно неудачными тварями, а здесь он повстречал самых отборных бойцов Багида. И если бы сорок обитателей казармы не ушли в сумерках к реке, не канули в нее тяжелыми бревнами и, подхваченные течением, не направились к Вае, то у него, аррума Опоры Вещей, вообще не было бы сейчас никаких шансов. Никаких.

Лога, отпраздновавший сегодня три победы над человеческой слабостью, поджал уши и очень осторожно, выгнув спину, начал подкрадываться к костеруким.

– Осторожно, Есмар! – предостерегающе выбросил руку Эгин, заслышав за своей спиной тяжелое дыхание эрм-саванна. Сам Эгин, выставив «облачный» клинок, на котором не утихало суровое ненастье, мелкими шагами пошел на сближение с костерукими.

Интересно, насколько твари сообразительны. Интересно, насколько они умны. Столь ли далеко зашли Изменения в их душах, как в телах? Эгин еще не знал, что тело Переделанного Человека напрочь лишено святого семени души. Что их плоть полнится одним-единственным желанием – поглощать сердца живых тварей. Ибо плоть Переделанного Человека знает о себе, что она есть совершенство, обремененное единственным изъяном. Полным отсутствием сердца. И плоть Переделанного Человека вечно голодна. Она вечно жаждет чужих сердец. Все больше и больше.

Лога быстро учился. Пока Эгин пробивался в нижний коридор, Лога дважды едва не попал под стремительный удар костяной молотоглавой змеи и успел понять, что нападать на костеруких можно только под их правую руку. Только под правую!

Мнимые вялость, медлительность, почти оцепенение противников не могли длиться вечно. Да и всей-то вечности было – каких-то десять ударов сердца.

x 4 x

Гнук дрался так, как подобает настоящему солдату Ее Сиятельства. С первого мгновения боя, когда только его молот обрушился на затылок вышагивающего перед ним факельщика в красной рубахе, Гнук понимал, что обречен встретить свою смерть здесь. Здесь, в чужом, враждебном доме на Медовом Берегу, который так далек от Ре-Тара и так непохож на его родную Суэддету…

Когда на шум боя от парадного входа подоспели двое алебардистов, Гнук был ранен в первый раз. Трехлезвийный топор-копье пропорол ему правый бок. Он убил обоих.

Потом появились другие. Дурно вооруженные – кто длинным ножом, кто топором, кто бичом (эти двое с бичами были бы самыми опасными, если бы их озлобленные односельчане расступились и предоставили им действовать самостоятельно) – но в числе не менее десяти. Гнук долго дрался с ними, истекая кровью и получая новые раны, которым не было суждено со временем зажить и обратиться почетными шрамами-отметинами его доблести. Дрался трофейной алебардой. Она была сподручнее в свальном беспорядочном бою, когда лучшее, что можно сделать – держать своих противников на почтительном удалении. Гнук убил еще двоих и ранил троих. Потом ему вновь пришлось взяться за молот, ибо древко алебарды не выдержало удара топора и в руках Гнука осталась лишь бессмысленная палка длиной в три локтя.

А потом появился тот самый щуплый малый в пурпурной рубахе, расшитой золотыми птицами и морскими единорогами. Тот, который привел их сюда, в Серый Холм. В руках у него были два цельножелезных метательных топорика. Малый стоял за спинами потного, разъяренного мужичья, по-птичьи склонив голову набок. Он прислушивался к тому, что происходит в подземелье, хотя, казалось бы, человеческим ушам было не под силу уловить хоть что-то сквозь лязг боя. Малый не спешил пустить в ход свое оружие. Не спешил – словно бы ждал чего-то.

x 5 x

– Взять его! – гаркнул Эгин Логе, ткнув пальцем в направлении Багида, который добрался до верха лестницы и теперь дрожащими руками перебирал ключи в увесистой связке.

– Живым!!! – добавил Эгин вслед исполнительному псу. Эгин никогда не славился особым взаимопониманием с животным миром и у него не было уверенности в том, что Лога понял его правильно.

Есмар был мертв. И оба костеруких были мертвы тоже. Их отрубленные головы беззвучно шевелили шершавыми серыми губами. Их смертоносные костяные когти-лезвия слепо скребли по полу. Но они были безопасны. Следовательно – мертвы.

Эгин уцелел только благодаря Логе, который в блистательном прыжке, завершившимся тем, что его челюсти сомкнулись на ударной руке врага, смог отвести смертельный выпад от незащищенной спины аррума. Да, Переделанные Человеки оказались страшными противниками.

Эгин устало припал на колено над телом Есмара. Нагрудник эрм-саванна был пробит, словно бумажный, ребра в левой половине груди переломаны, словно тростинки, но его сердце так и не стало добычей исчадий Хуммера. Эгин пошарил во внутреннем потайном кармане Есмара и извлек оттуда его горячую и липкую от крови Внешнюю Секиру эрм-саванна.

Есмар был отличным напарником. Только сейчас, глядя в его лицо, искаженное предсмертной мукой, Эгин начал понимать, насколько тяжелее дались бы ему последние три недели, не будь с ним Есмара. Теперь на Медовом Берегу Эгин был единственным офицером Свода. Впрочем…

Багид Вакк, землевладелец (он же, по собственным уверениям – Саданг, аррум Опоры Безгласых Тварей), напомнил о своем существовании истошным воплем. Лога стащил его вниз со ступеней и теперь собирался сделать то, что уже совершал сегодня несколько раз с превеликим удовольствием – перегрызть мерзавцу глотку.

– Лога, не сметь!!! – закричал Эгин, опрометью бросаясь к псу.

Но было уже поздно. Тело Багида несколько раз содрогнулось в конвульсиях и недвижно застыло.

– Эх, Лога, Лога…

Да, он был прав. Взаимопонимание с животным миром ему, арруму Опоры Вещей, как-то не дается. Лога виновато посмотрел на Эгина. Мол, что же делать, этому только и обучены.

Эгин подошел к Багиду, пощупал его запястье, удостоверился, что в нем не слышно отзвуков бьющегося сердца, поднял связку ключей и огляделся.

Первое – альбатрос; вот он, бедолага, ковыляет к единственному живому здесь человеку. К нему, Эгину.

Второе… что-то надо сделать… что-нибудь взять на память…

Эгин поймал себя на том, что соображает из рук вон плохо. Перенапряжение последних часов давало о себе знать. Ему сейчас следовало бы толком порыться на теле убитого Вакка… Ах да, конечно!

Эгин вновь присел над Багидом и быстро похлопал его по бокам. Еще раз. Нет, здесь кажется нет. Второй вариант – сапоги. Да, точно.

Вот она – Внешняя Секира аррума Опоры Безгласых Тварей Саданга. Эгин нащупал ее за голенищем правого сапога Багида. Эгин помедлил, не решаясь сразу извлечь ее на свет. Самое важное свойство Внешней Секиры в том, чтобы отзываться голубыми искорками только своему настоящему владельцу и тем доподлинно удостоверять его имя и звание. Багиду она отозвалась как положено. А ну-ка… Эгин рывком выхватил металлическую пластину с выгравированной на ней двуострой секирой и пробитыми насквозь Отметинами Огня. В каждом из крохотных отверстий полыхнули привычные голубые искры.

Так он и думал. Отличная вещица, милостивые гиазиры! Имея такую, любой галерный раб может удостоверять свою личность аррума, Шилол их всех подери!

Эгин бросил прощальный взгляд на казарму костеруких. Ровным счетом ничего примечательного. Вот разве только эта трава…

Эгин подбежал к ближайшей лежанке из жердей, схватил сухой пучок травы, лежавший в изголовье, сунул его за пазуху, подхватил на руки альбатроса (какой тяжелый, однако!) и взбежал вверх по ступеням к железному люку в потолке. Замочная скважина в нем имела непривычную звездообразную форму. «Ну и замочек!» – выругался Эгин. На своем веку он повидал много разных диковин, но чтобы такое! Ключей в связке Багида было больше двух десятков, но с пятью бородками было лишь три. Это профессиональный взор Эгина подметил сразу, когда он только подымал ключи с пола.

Еще один придирчивый осмотр. Неудивительно, что Багид копался в своей связке так долго. Смертельно перепуганный человек с легкостью может перепутать эти три ключа. Но настоящий аррум Свода – едва ли. Так… Первый слишком велик, он просто не войдет сюда (интересно, где находится та дверь и тот замок, которые…), а у второго слишком сильно стерты две из пяти бородок. Им пользовались часто. А этот люк, кажется, буквально врос в потолок. Интересно что над ним…

Надо было спешить. Эгин не сомневался в том, что даже если Гнук еще жив и продолжает доблестно сдерживать напор врагов, он доживает сейчас свои последние удары сердца. Эгин успокоительно потрепал по холке напряженного пса, глубоко вздохнул и вставил ключ в скважину.

Относительно Гнука Эгин был прав и не прав одновременно. Прав, потому что Гнук действительно сдерживал врагов все это время и действительно был обречен. Не прав – потому что Гнук сейчас был уже мертв. Когда челюсти Логи сошлись на шее Багида Вакка и злокозненный человечишко испустил дух, малый в пурпурной рубахе едва заметно вздрогнул. Его нахмуренный лоб разгладился. И два метательных топора, пущенные искусным росчерком его кистей, молниеносно достигли груди Гнука. Пластинчатый панцирь варанского пехотинца не мог сдержать ударной силы цельножелезных тернаунских топоров, равных которым нет больше под Солнцем Предвечным. «Змеиного молока вашим женам и дочерям!!!» – проревел Гнук, валясь на спину.

Вконец разъяренное проклятием Гнука мужичье буквально растерзало его тело быстрее, чем малый в пурпурной рубахе, главный конюх покойного Багида, успел остановить их. «Быстро вниз!» – заорал он, отпуская пинка ближайшему из мужиков с окровавленными губами. Тот, жадно присосавшись к груди Гнука, пил его кровь, струящуюся из-под топора.

– Ну и нравы у вас здесь, в Варане, – пробормотал главный конюх. Понять его все равно не могли, потому что из всех людей, находящихся сейчас на Медовом Берегу, это наречие знала только одна женщина. Да и для нее оно не было родным.

x 6 x

Эгин ожидал всего чего угодно, но только не этого. Стоило только ему вставить пятибородчатый ключ в скважину и повернуть его на полный оборот, последовал мелодичный щелчок и люк распахнулся вверх с удивительной скоростью и мощью. А из него на головы Эгина, Логи и злосчастного альбатроса стремительно обрушился поток соленой воды.

Их мгновенно сбросило вниз со ступеней. К счастью, Лога был выращен в частности для того, чтобы безболезненно падать с такой высоты и сразу же приземляться на четыре конечности. Ну а Эгин – и подавно. С той лишь разницей, что не на четыре, а на две. Упущенный им при падении альбатрос радостно закричал, приветствуя пришествие долгожданной водной стихии и сдуру бросился в противоположный угол казармы, где находилось сливное отверстие.

А в коридоре уже слышался топот погони.

– Лога, взять его! – Эгин властно ткнул пальцем в расправленные крылья удаляющегося альбатроса. – Живым!!!

К счастью, водопад начал иссякать в считанные мгновения. Из люка еще бежали струйки воды, а Эгин уже вновь стоял на верху лестницы, с удивлением отмечая, что над его головой находится какой-то настил, с испода похожий на просмоленную парусину и приподнятый откинувшимся вверх люком. «Час от часу не легче», – прошипел Эгин, вновь обнажая «облачный» клинок. Проткнуть настил оказалось делом сравнительно посильным. Но, начав прорезать в нем дыру, Эгин понял, что этак он провозится до утра, в то время как в любой момент на пороге казармы могут возникнуть очередные костерукие или просто мужички. И хорошо если с топорами. А то ведь есть еще луки…

Эгин оглянулся. Лога трусил к нему. В его зубах трепыхался и безнадежно взывал к своим птичьим духам-покровителям пойманный альбатрос. Вроде как живой. «Пока еще», – знание повадок Логи отнюдь не вносило оптимизма в строй мыслей Эгина.

Ладно. Эгин влез в люк, стал на четвереньки на холодный склизкий пол загадочного помещения с настилом, служивший потолком казарме костеруких, и пополз наугад вперед. Через каких-то три шага он уперся в стену и нащупал край настила. Резко распрямившись, он откинул его в сторону, как ковер. И понял все.

x 7 x

Это был бассейн для игры в лам. Находился он, как и положено по провинциальной моде двадцатилетней давности, под навесом, стены которого были оплетены старым хмелем. Сквозь ажурный переплет листьев светила луна.

Но вот дно бассейна было выполнено весьма необычно. Оно было накладным. Мозаика, передающая поля, так называемые «дома» лама, была наклеена при помощи рыбьего клея на парусину. А вслед за этим парусину просмолили, чтобы она не сгнила в воде. Для этих же целей, видимо, воду регулярно и обильно солили.

Но самое интересное было не в этом. А в том, что рядом с Эгином в нижней трети бассейна находилось круглое отверстие, из которого пахло сыростью, тиной и, и… чем-то, приятно щекочущим ноздри и вызывающим мысли исключительно о женщинах. Вот так. Кстати, что там с Лормой? И как спится Люспене?

Похоже, где-то по соседству находился второй, более значительный резервуар с водой, отсоединенный от бассейна заслонкой. Из этого напрашивался один забавный вывод: если дверь из казармы, ведущую в подземный коридор, закрыть, если открыть снаружи, отсюда, верхний люк и поднять умозрительную заслонку второго резервуара, то… То казарма наполнится водой. А потом можно вновь закрыть верхний люк и ждать, пока все обитатели казармы не передохнут.

Эгин не знал трех обстоятельств.

Первое: в обычной воде костерукие могут существовать не лучше и не хуже, чем на воздухе и если только они со временем впадут в голодное оцепенение, то с тем же успехом, с каким они могли бы сделать это, будучи просто запертыми в казарме.

Второе: большой резервуар, который действительно был заполнен до краев «квенорновой брагой», три ночи назад был разрушен шардевкатранами и все его содержимое ушло в их туннели.

Третье: заслонка между резервуаром и бассейном была устроена так, что если только не привести в действие на стене бассейна секретный механизм запрета, она откроется разом с нижним люком. Сейчас, например, она была открыта. И, если бы шардевкатраны сдуру не проломили дно резервуара, его и Логу ждала бы смерть в пенном потопе дурманящей жидкости.

Лога, умница, был уже рядом и присмиревший альбатрос был тоже с ним. Точнее, не с ним, а в его ласковых клыках.

Эгин вернулся к люку и поискал замочную скважину снаружи. Да, она имела место, закрытая с этой стороны вращающейся задвижкой на заклепке, но ключ в нее не входил. В чем дело? Ага, тут у нас две мощных пластинчатых пружины, уходящие в прорези в поверхности люка. Значит, закрывается он даже проще, чем думалось. Эгин навалился всей тяжестью тела на люк и захлопнул его. А снизу в железо застучалась злая и бессильная сталь топоров…

– Да отпусти ты его, – прошептал Эгин, почесав Логу за ухом, когда они выбрались из бассейна и из-за переплетений плюща следили за двумя мужиками, которые без особой отваги, опасливо, приближались к бассейну для игры в лам, из которого только что с утробным ворчанием ушла вся вода.

К его большому удивлению Лога действительно разжал челюсти и очумевший альбатрос, сделав пару шагов для верности по земле, расправил свои широченные крылья и, пробежавшись по двору, взмыл вверх. Мужики оторопело проводили его взглядом. Затем один из них выхватил из чрезгрудной перевязи метательной кинжал и запустил вдогонку альбатросу. «Болван. Он бы и в неподвижного „картонного человека“ не попал бы. Не то что в летящего альбатроса», – подумал Эгин, никак не ожидавший от птицы такой прыти.

Аррум понял, что если в случившемся и есть какая-то польза – она лишь в том, что внимание мужиков отвлеклось. «Лога, враг – человек», – шепнул Эгин на ухо псу.

x 8 x

Им везло. Основная часть челяди Багида осталась внизу, в казарме костеруких за несокрушимым железным люком.

Им везло, когда они почти бесшумно убрали двоих мужиков на заднем дворе и Эгин пополнил свою экипировку перевязью с тремя метательными кинжалами – четвертый, пущенный вдогонку альбатросу, искать было недосуг.

Им везло, когда они, пробежав через безлюдную боковую галерею между стеной и домом, оказались на главном дворе. И вслед за этим двумя серыми тенями, никем не замеченные, добрались до коновязи, где по-прежнему скучал мул Вицы в обществе двух понурых коней.

Им везло, когда Эгин с первого броска всадил метательный кинжал в глотку кому-то, окликнувшему их из темноты «Эй, браток!», и когда, подняв трофейного коня на дыбы, он смог перепрыгнуть через руины южной стены, а Лога в два прыжка догнал его уже за пределами собственно поместья-крепости.

Им везло, когда они, промчавшись вихрем через полусонную заставу на проходе через вал, смогли проскочить это опасное место и опять конь безукоризненно преодолел двенадцатилоктевый ров за валом. Ну а Лога – и подавно.

Но потом везение прекратилось. Потому что стража наконец опомнилась и стрела повстречалась с плотью Логи. Тот печально взвыл и растворился в темноте за спиной Эгина. Прежде, чем стража перезарядила самострелы для следующего залпа, аррум стремительно свернул с тракта в темноту, кустарники, неизвестность. Тем более что впереди было кое-что похлеще. Там, в узости между холмов, пылали огромные костры и на подсвеченной ими стрелковой вышке маячили четверо лучников с полноростными тисовыми луками. Эти не промахнулись бы.

«Да, играют здесь в Тардер, Эстартою осажденный», – Эгин вспомнил Есмара и его сердце сжалось от ощущения полного одиночества в этом чужом и враждебном краю.

Эгин погнал коня напролом сквозь кустарник, по пологому склону безымянного холма. Будь что будет.

x 9 x

Спустившись с холма и отыскав тропу, уводящую прочь от вайского тракта по направлению к Ужице, Эгин заключил, что от добра добра не ищут, перевел коня на легкую рысь и решил выбраться к реке, вдосталь попить воды, напоить непривычного к таким передрягам коня, а уж потом думать, что да как дальше.

Его глаза цепко ощупывали все, что только можно разглядеть при свете заходящей луны. Порядком ослабевший Взор Аррума то и дело забегал вперед проверить, не затаилась ли за поворотом тропы новая опасность. Его уши ловили каждый шорох на триста шагов вокруг, а его усталый рассудок, последние часы полностью поглощенный спасением из Серого Холма, теперь наконец смог вернуться к валу происшедших событий и дать им хоть какую скороспелую оценку.

Эгин не поверил Вакку. Не поверил сразу и безоговорочно. Особенно после того как увидел его Внешнюю Секиру.

Да, с отрочества будущим офицерам Свода вдалбливают, что подделать Внешнюю Секиру невозможно. Что ее изготавливают в кузницах Свода при помощи совершенно тайной магии и при участии единственного на весь Круг Земель Знахаря. И все это было бы для Эгина непререкаемой истиной, если бы в прошлом году на его собственное имя не была переделана Внешняя Секира аррума. Переделана за десять коротких колоколов. Переделана безупречно. Поэтому когда в Сорока Отметинах Огня жетона, изготовленного на имя Саданга, в ответ на прикосновение Багида полыхнули послушные голубые искры, Эгина это ни в чем не убедило. А вот встревожило – это да. Ну а все дальнейшее просто-таки испугало Эгина не на шутку.

Дело в том, что все, рассказанное Багидом Вакком относительно своего секретного задания, относительно Семнадцатого Поместья и прочего, было до некоторой степени правдой. Правдой в том смысле, что действительно Эгин этой ночью увидел и Переделанных Человеков во всем их мрачном великолепии, и магические светильники, и сложную механику подземных дверей, и помещение для десятков костеруких. Все это говорило о том, что кто-то, не имеющий никакого прямого отношения к Своду, тайно от Свода (о Шилол – разве есть в Варане нечто, являющееся тайной для Свода? выходит, есть) устроил здесь, на Медовом Берегу, гнездовье этих самых Переделанных Человеков. Кто?

Если самым главным здесь действительно был Багид – значит, Эгин может готовить нагрудник к своей первой аррумской почетной чеканке. Это по меньшей мере. Потому что, как ни крути, а он, Эгин, провел сегодня головокружительную и, в общем-то, успешную операцию, в результате которой Багид казнен без суда и следствия как особо опасный враг Князя и Истины. Но даже и в этом случае любому эрм-саванну очевидно, что за спиной Багида стоит очень могущественный враг. Враг, о котором Эгин пока что ничего не знает. Враг, в руках которого находятся магии, сравнимые с лучшими секретами Свода Равновесия. И хорошо если этот враг – в Аюте, в Тернауне или Синем Алустрале. А если Багид даже здесь, в Сером Холме, не был ключевой персоной?

Все, что произошло сегодня в Сером Холме, подталкивало Эгина к трем выводам.

Багиду Вакку во что бы то ни стало хотелось отправить за его, Эгина, подписью, письмо в Свод Равновесия.

Багид Вакк сам почти безоговорочно верил во все свои бредни относительно своего звания аррума и вообще, похоже, отнюдь не лучшим образом понимал что вокруг него происходит.

Багид Вакк плохо заботился о сохранении своей жизни. Точнее, он заботился о ней ровно настолько, чтобы показать свою заботу – ширмы, зеркала, столпотворение кольчужников и всего лишь двое костеруких. Эти, последние, может и были телохранителями, но, не исключено – надсмотрщиками. Надсмотрщиками над самим Багидом.

Из этих трех выводов следовали головоломные вопросы.

Зачем врагу, действующему через Багида Вакка, подталкивать Эгина к тому, что он и так собирался сделать – отправить почтовым альбатросом в Свод Равновесия запрос о помощи? Зачем приманивать альбатроса, затем приманивать Эгина, сводить их в одной комнате и по существу говорить: «Напиши, дружок, любой бред под нашим соглядатайством и на твоих глазах эта добрая птица доставит сей бред пред ясны очи гнорра»?

На этот вопрос Эгин к своему изумлению ответил молниеносно: чтобы в тех местах письма, где Эгин, как всякий аррум, будет чересчур сух и деловит, попросить его подбавить красок; чтобы доказать гнорру как один минус один – ноль, что его личное вмешательство здесь необходимо; чтобы весь цвет Свода Равновесия поспешил сюда на взмыленных конях и переполненных ветром парусах! А зачем? Затем, чтобы покончить со всеми одним ударом.

Эгину стало страшно. Это какую же силу должен чувствовать в себе неведомый враг, чтобы играючи разводить на Медовом Берегу, на чужой земле, такой кровавый бардак, а потом надеяться истребить гнорра, пар-арценцев и лучших аррумов Свода одним ударом? Истребить тех, кто меньше года назад сокрушили неприступную цитадель смегов и убили Говорящих Хоц-Дзанга.

А Багид? Что же Багид? Багид, непосредственно загрызенный Логой, был убит благодаря его, Эгина, действиям. И все-таки Багида на самом деле убил кто-то другой. Не Эгин и не Лога. Кто-то, кто остался жив. Чтобы управлять костерукими, чтобы укрощать шардевкатранов, чтобы охотиться на Прокаженного, чтобы вообще вызвать своими действиями появление гнорра и прочих магов помельче.

И тут Эгина озарило. Никакого Прокаженного в действительности нет. И шардевкатраны, и костерукие управляются одним человеком. Все свары между ними – нарочито разыгранные баталии картонных человеков. Этот человек – убийца предыдущего тайного советника. Этот человек – офицер Гиэннеры. Этот офицер – женщина. Эта женщина – Люспена. Остальное – подробности.

Эгин непроизвольно натянул поводья – так он был потрясен стройностью и логичностью сделанного им открытия. Послушный конь охотно остановился.

Вот это да! В его схему вписались даже слова Багида о том, что Люспена, дескать, застрелила тайного советника из сборного аютского лука. Разумеется, вкладывая эти слова в уста Багида, Люспена надеялась похоронить невероятную правду среди месива оголтелой лжи, которая для любого аррума очевидна.

Осталось всего лишь в свою очередь застрелить Люспену – и хаосу на Медовом Берегу значительно поубавится.

«А что это мы не едем?» – глуповато подумал Эгин, только сейчас осознав, что конь стоит как вкопанный.

И тут он вспомнил мрачную ночь в Кедровой Усадьбе. Вспомнил чужой, неведомый голос, доносящийся с гребня стены: «Человек, сделай семь… нет, твоих меньше… шесть шагов влево.» «Человек…», «твоих…» – если можно еще было заранее подстроить слова и голос так, чтобы у Эгина сложилось впечатление, что с ним разговаривает неведомое существо, а не, скажем, Люспена, то уже ни одна известная Эгину магия в мире не могла предугадать, куда упадут бревна разваливающейся смотровой площадки. Да ну и гнорр, в конце концов, слов на ветер не бросает…

Значит, здесь все-таки есть некто (нечто?), именуемое Прокаженным. И, в отличие от прочих, он чист от любых подозрений. Кроме подозрений в том, что он смог спасти Эгина от смерти, а Лорму и Сорго – от плена.

А теперь так. Блуждая впотьмах, никогда не знаешь кто друг, а кто – враг. Возможно, Прокаженный – действительно друг и тогда с ним нужно переговорить, чтобы найти пути к уничтожению скверны. Если враг – с ним тоже нужно переговорить, по возможности выведать его планы и силу, а затем уничтожить.

Ну а Люспена…

У Эгина уже пошла кругом голова и он, насильно приказав себе сосредоточиться на более насущной мысли о безопасном выходе к реке, только легонько поддал коню по ребрам.

Он не знал, что, размышляя, смог подобраться уже очень близко к истине и отсутствие в его рассмотрении одного-единственного человека, одного-единственного слова и одной-единственной стороны света не позволили ему разгадать истинную расстановку сил на Медовом Берегу и вокруг него.

Вот эти ключи: главный конюх, мед, Юг.

x 10 x

Когда тайный советник, его секретарь и лучший солдат вайского гарнизона, молодчина Гнук, ушли в Серый Холм, на душе у Тэна окс Найры стало совсем тошно. Он и девять никудышных раздолбаев – вот все, что в случае нападения он сможет противопоставить неведомой угрозе. Угрозе, которая, похоже, действительно очень серьезна, ибо советник Йен окс Тамма не производил впечатление человека, способного пугаться по пустякам.

Что оставалось Тэну? Защищать вверенное ему княжеское владение и следить за тем, чтобы обыватели во главе с толстяком Вицей поскорее отправились восвояси, на запад.

Тэн рассудил, что со стороны моря и со стороны достаточно широкой близ Ваи Ужицы неведомая опасность явится едва ли, равно как и со стороны непроходимых болот, подступавших к городу с востока. Поэтому его солдаты, предварительно сложив дров и хворосту для десятка костров, сели в кружок там, где тракт, покидая Ваю, уходил к Серому Холму. Сели во главе со своим командиром и, опасливо хорохорясь, стали ожидать, когда же появится неведомый враг.

– А что, братцы, выпустим кишки супостату? – бодрясь, осведомился Тэн, когда начало смеркаться.

– Выпустим-выпустим, – довольно мрачно процедил один из солдат – лысый как колено, с кольцом в ухе. – Если только у супостата есть что выпустить.

В иное время Тэн, пожалуй, наградил бы его зуботычиной, но теперь ему было не до того. И это понимали все.

x 11 x

Сгустилась темнота, когда прибежал посланный Вицей мальчишка и сообщил, что первые лодки стали отходить от берега. Тэн потрепал его по щеке и подарил ему один медный авр. На счастье.

Потом Тэн приказал солдатам разжечь костры и жидкая цепочка из десяти ярких огненных цветков с треском распустилась между Ужицей и болотами. Тэн не сомневался, что проклятой нечисти, на которую смутно намекал советник, эта иллюминация нипочем, и все-таки рядом с кострами было как-то веселее.

Потом за спиной раздался первый далекий вопль ужаса. Кричали в Вае, на берегу Ужицы. Солдаты схватились за оружие.

Вопль повторился. Сильнее и ближе. За кругами неровного света, порождаемого кострами, темнота сгущалась и нельзя было разглядеть ничего, кроме серых стен ближайших домов.

Обязанностью Тэна было оберегать тех, кто сейчас гибнет в этой беспросветной темноте.

– Ну что, братцы? – спросил он, обводя взглядом своих солдат. – Наберите головней – и идем.

И они пошли.

Улицы были темны и пустынны. Возле дома градоуправителя не было никого. Они повернули к реке. Впереди, за покосившимися заборами, послышались шаги и журчание, словно бы сразу несколько пьяниц справляли на ходу малую нужду.

На Тэна и его солдат напали, как только они свернули за угол. Несколько темных силуэтов, с которых потоками стекала вода, выросли впереди и за спиной.

Все произошло как в невнятном, но очень плохом сне. Именно так – когда реальность перестает быть собой, когда знакомые и обыденные при дневном свете вещи утрачивают привычные свойства и открывают свою чудовищную изнанку. И, главное, как это бывает со снами, Тэн окс Найра смог сохранить лишь обрывочные воспоминания о событиях той ночи.

Тэн помнил, как бежал пустынными улицами Ваи и ему казалось, что более низкого предателя, чем он, не знает весь мир, хотя это и не являлось правдой. Тэн не был предателем, ибо все его солдаты были обречены с первых же мгновений схватки с костерукими и, останься он вместе с ними, он тоже погиб бы спустя несколько коротких колоколов.

Потом прямо перед ним провалилось под землю пол-улицы и несколько длинных змей (или щупалец? или многосуставчатых рук?) метнулись ему за спину, а одна – перехватила его поперек талии. В три удара метательного ножа, употребленного не по назначению, Тэн сломал отличную сталь, не причинив твари ни малейшего вреда. А фиолетовые пятна на шкуре и бездонные белесые глаза неведомой твари были уже совсем близко…

Он орал так, как не орал, наверное, и при рождении, а звезды над головой вдруг исчезли и в лицо пахнуло свежевскопанной землей и сыростью. Его туловище было перехвачено намертво, но дышать он все-таки мог. Тэн закрыл глаза, потому что опасался, что в любой момент его оторванная голова увидит со стороны фонтан крови, брызжущий из его конвульсирующего тулова. Уж лучше перед смертью видеть сны, чем такое.

Потом… Потом со всех сторон вновь разбушевался грохот и все лицо Тэна обсыпало землей.

Потом кто-то несколько раз ударил неподалеку по струнам каниойфаммы (а это-то уж какого Шилола?) и Тэн был выброшен на песок, словно несъедобная ракушка.

Тэн почти не ушибся. И когда к его щекам прикоснулись горячие, но ласковые ладони, он открыл глаза. Окруженная венцом тех самых змей-щупалец, освещенная переносным масляным фонарем, над ним сидела Люспена.

– У нас нет времени, варанец. Если хочешь жить – сдай оружие и следуй со мной.

Голос ее был нежен, но вот сами слова… Вот уж как-как, а в такой манере женщины с Тэном еще никогда не разговаривали. «Варанец»! А она что – со звезды свалилась?

Впрочем, покосившись на исполинскую тушу чудовища… о нет, двух чудовищ!.. по коже которых струились фиолетовые пятна, Тэн понял, что делает предложения и задает вопросы здесь отнюдь не он.

– У меня нет оружия. И я хочу жить, – сказал Тэн, сглотнув комок, подкативший к его горлу при виде доспехов, которые выглядывали из глубокой прорези ночного платья Люспены.

Доспехи были живыми.

x 12 x

Тэн сидел на веслах крохотной двухместной лодчонки, которую видел первый раз в жизни. Лодчонка была сделана из очень легкой и прочной кожи. Как показалось Тэну – акульей. Весла тоже были необычными и походили на легкие трубчатые кости. Чьи кости? Ну уж не собачьи, по крайней мере. Или собачка была размером с купеческий дом.

Они отплыли от берега шагов на сто и Тэн уже начал понемногу приходить в себя, когда за его спиной – то есть в стороне открытого моря – раздался оглушительный раскат грома. Спустя несколько мгновений на берегу вспухли два шара малинового огня. Они, словно вспышки молний, выхватили из темноты разлетающиеся в щепу рыбачьи сараи, черные силуэты нежити, возносящиеся в воздух, и, как показалось Тэну, длинную тушу одного из чудовищ.

– Да что же здесь творится, змеиная кровь?! – воскликнул Тэн, в сердцах бросая весла и оборачиваясь к Люспене. Та сосредоточенно смотрела вперед.

– Возьми чуть правее, – сказала она спокойно и Тэну оставалось только повиноваться.

В открытом море снова раскатился грохот и снова берег окрасился багрянцем разрывов. Тэну показалось, что на этот раз ему удалось разглядеть несколько пенных следов на морской глади у самой береговой кромки.

– Послушай, – прошипел сквозь зубы Тэн. – Я не буду грести, пока ты не объяснишь мне кто ты такая и что сейчас творится в Вае.

– Вообще-то, ты мой пленник и в ответ на неповиновение я имею право тебя убить. Но я всегда относилась к тебе хорошо, варанец. Поэтому я отвечу на твои вопросы.

Снова гром, снова разрушительный огонь – но на этот раз Тэн почти не обратил на них внимания. Потому что Люспена говорила такие вещи, от которых у него, простого варанского солдата, волосы вставали дыбом. Хотя, казалось бы, после всех событий этой ночи можно было разучиться удивляться на всю оставшуюся жизнь.

– Я – офицер Гиэннеры. Вот уже несколько лет я по поручению своего народа наблюдаю за Медовым Берегом, потому что мы определили там, у вас, большую опасность. Опасность, с которой ты сегодня столкнулся лицом к лицу. Имя ей – шардевкатраны. Я могу отчасти повелевать ими, но в ближайшие дни они станут совершенно невменяемы. А потом – приблизительно через неделю – шардевкатраны окуклятся, подобно гусеницам бабочек. А потом, весьма скоро, из них выйдут те, кого ваш Свод Равновесия остановить не сможет ни при каких условиях. Вот почему и тебе, и мне надо попасть на наш корабль, который сейчас мечет «молнии». И если нам посчастливится добраться до него, мы отправимся в Новый Ордос.

– Что значит посчастливится? – спросил Тэн, перекрикивая очередной раскат разрушительного грома.

– Это значит, что за нами погоня, – совершенно спокойно сказала Люспена, не оборачиваясь. – И именно ее пытается остановить наш палубный исчислитель, направляющий «молнии».

– А кто за нами гонится? – спросил Тэн, стараясь попасть в спокойный тон Люспены. Не получилось.

Следующие два ядра, выпущенные аютцами, разорвались в пятидесяти шагах за кормой лодки. И выхватили из темноты пенные буруны – словно бы несколько собак, бешено колотя лапами по воде, изо всех сил стремились настичь их лодку. И эти пенные буруны были уже совсем близко.

– Гонятся те, из-за которых я вынуждена покинуть Медовый Берег, – жестко сказала Люспена. – Возьми это и не вздумай раскроить мне череп. Все равно не выйдет.

Люспена вручила Тэну массивную палицу с граненым железным набалдашником, а сама, обнажив широкий волнистый меч, перебралась на корму. У Тэна мелькнула отнюдь не самая своевременная мысль, что он многое отдал бы за одну ночь с этой женщиной, в руках которой волнистый, пламенеющий меч смотрится волнующим знаком пламенной страсти. Нет, он не раскроит ей череп.

Твари все-таки догнали их. К счастью, «молнии» вывели из строя большую часть Переделанных Человеков и лодку настигли лишь четверо. Но и эти четверо были страшными противниками.

Первый же удар костяной змеи разорвал корму лодки и та стала быстро наполняться водой. Люспена несколько раз нанесла рубящие удары в темноту за кормой и была опрокинута на спину ответным выпадом костерукого. Тэн успел заметить, что удар пришелся прямо в живот Люспены, но та совершенно не пострадала – только отчего-то сразу в нескольких местах с треском лопнуло ее ночное платье.

Одна тварь вынырнула у борта лодки, справа от Тэна, и тот, удивленный собственной везучестью, опередив противника, тюкнул его по голове палицей. Тот исчез под водой, но спустя несколько мгновений поразительно живучая тварь вынырнула справа от Тэна и тот не успел опомниться, как страшная боль пронзила его левую руку до самой шеи. Тэн не знал, что тварь метила ему прямо в сердце и, будь они сейчас на суше, обязательно достигла бы своей цели. Но у всякой одержимой и Измененной плоти есть свои пределы силы. Их преследователи истратили слишком много, гоняясь вплавь за своими жертвами, и их ночное зрение сильно пострадало от ослепительных вспышек «молний Аюта». Если бы не это – Тэн умер бы мгновенно.

Забыв себя от гнева, он с ревом раненного вепря изо всех сил нанес противнику повторный удар по голове и набалдашник палицы полностью ухнул вглубь пробитого-таки черепа с таким звуком, от которого приличных дам должно бы сразу вытошнить. Но Люспена была не из «приличных». Заливаясь жутковатым победным смехом, она изловчилась отсечь конечность другого Переделанного, которая, проткнув днище, ободрала ей бедро и, угрожающе щелкая костяной дланью-ножницами, наугад искала плоть своей жертвы.

Борта лодки между тем сровнялись с морской гладью и Тэн, по щекам которого текли непрошенные слезы, вызванные изуверской болью в сломанной руке, понял, что надежды на спасение больше нет. И тут откуда-то слева донесся выкрик на незнакомом Тэну языке. Голос был женским – уверенным и властным – и прозвучал совсем близко. Люспена что-то задорно прокричала в ответ. Тэн сообразил, что за неразберихой ночного боя не распознал в скрипении и плеске весел приближения не то галеры, не то крупной лодки. Тотчас же оттуда, откуда их окликали, донеслось громкое шипение и на их гибнущую лодку обрушился ослепительный сноп света. Словно бы тысячу свечей разом возожгли перед зеркалами и зеркала, собрав свет свечей воедино, направили его туда, куда желали их хозяева.

Тэн увидел, как Переделанный Человек, который за мгновение до этого был готов нанести Люспене смертельный удар своей устрашающей рукой-клешней, беспомощно заслонил свои выпученные глаза и вслед за светом в него вонзились разом три метательных копья. Тэн успел только подивиться самоуверенности их спасителей – уйди любое из копий на четверть ладони в сторону и он, а не Переделанный, упал бы в воду, пробитый насквозь копьем, – а Люспена уже столкнула спасенного и похищенного ею командира вайского гарнизона в воду.

Свет погас, но через несколько мгновений возгорелся с новой силой. Он был уже совсем близко. Тэн разглядел нос большого баркаса и весла, воздетые вверх, словно крылья невиданной птицы или рога морского чудовища. А потом его нежно подхватили под мышки два длинных багра. Но от этой нежности его сломанная рука словно бы растеклась расплавленным свинцом и вместе с ней растеклось и сгинуло все мироздание, что безумствовало вокруг, пронзенное коваными двухлоктевыми наконечниками аютских метательных копий.

<p>ГЛАВА 11. МЕЧ ЛОЗОХОДЦА</p> МЕРТВЫЕ БОЛОТА, 53-54 Г.Г. ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙx 1 x

Ради пользы Лагхи Ибалар стал учить его мертвительному искусству.

Любопытно, что сам Ибалар, по его уверениям, прибегал к мечу как способу решения каких бы то ни было проблем крайне редко. То же касалось и прочих видов холодного и метательного оружия.

– Воин средней руки должен уметь справиться с врагом при помощи меча. Даже самого дрянного. Воин получше должен уметь убить врага голыми руками. Даже не складывая ладоней в кулаки. Но настоящий воин не нуждается ни в кулаках, ни в мече для того, чтобы утвердить свое превосходство, – так полагал Ибалар.

Сам Ибалар был из тех, кто может себе позволить ходить без оружия, не опасаясь при этом за свою жизнь. А вот из Лагхи предстояло для начала сотворить посредственного воина. Что в понимании Ибалара было равносильно сотворению первоклассного фехтовальщика.

С языками было покончено. Но прежде, чем позволить Лагхе подойти к мечу, Ибалар решил заняться его телом.

Вместо пергаментов с харренскими стихами, Лагху ожидала теперь яма в человеческий рост, вырытая на самой сухой из окрестных полян. Но так как даже эта поляна располагалась в самом сердце Мертвых Болот, на дне вырытой ямы всегда хлюпала зеленоватая жижа. Из этой ямы Лагха должен был выпрыгивать без помощи рук и запрыгивать спиной вперед, не теряя при этом равновесия. Поначалу это упражнение показалось Лагхе не только бредовым, но и невыполнимым. Но после трех дней этого сумасшествия, оно стало вполне обыденным развлечением. Но Ибалар не удовольствовался и этим. Спустя неделю Лагха уже запрыгивал в яму на руках и выпрыгивал назад спиной вперед.

Затем был бег по пояс в стылой болотной жиже. И многочасовое висение на ветке каменного дуба, которая шла параллельно земле на высоте глаз Лагхи. А потому висеть приходилось поджав колени.

Затем Ибалар придумал для Лагхи еще более изысканное развлечение. Однажды утром он извлек из сундука полоску южного шелка длиной в сорок локтей. И повязал ее конец вокруг шеи Лагхи так, чтобы основная часть ткани стелилась у юноши за спиной. Он должен был бежать столь быстро, чтобы, пока он бежит, конец шелкового шарфа за его спиной ни разу не касался земли. На овладение этим трюком у Лагхи ушел почти целый месяц.

Зато следующее упражнение показалось Лагхе проще лузганья семечек. Ибалар предложил ему лист пергамента, на котором была записана какая-то южная мура из разряда таких, каких было не жаль угробить и испачкать. Лагха должен был прижать лист пергамента к груди и бежать так быстро, чтобы лист держался лишь одним напором набегающего ветра. С этим пергаментом Лагха освоился за три дня.

Наблюдая за успехами своего ученика, Ибалар никогда не высказывал похвал. «Лучшая похвала – та, которую достойный муж выскажет самому себе», – сказал он однажды. И Лагхе ничего не оставалось как хвалить себя самому. Например, выбегая с крыльца домика на сваях на тропу с шелковым шарфом за спиной, Лагха думал о том, что его доблесть не в том, чтобы бежать так быстро, как требуется, а в том, чтобы во время этих безумных забегов по болотным тропам ни разу не оступиться. Оступись он хоть раз, когда поблизости нет Ибалара, и трясина проглотит его с большим аппетитом и без всяких угрызений совести. То, что этого до сих пор не произошло, и есть лучшая похвала ему, Лагхе. А смерть – гораздо худшее наказание, чем все, какие может измыслить Ибалар в случае его нерадивости. Почему-то в то, что Ибалар действительно может убить его в любое мгновение, Лагхе верилось все меньше и меньше. Слишком много сил потратил учитель на то, чтобы сделать Лагху таким, каким он стал теперь. В воспитание жертвенных баранов не вкладывают таких усилий.

x 2 x

Затем Лагха учился искусству равновесия и, как выражался Ибалар, «чувствованию земли и ее направлений». Это, как ни странно, оказалось самым хлопотным делом из всех. Потому что жить с закрытыми глазами, не будучи слепцом, чрезвычайно трудно.

Вначале он обходил окрестности с повязкой на глазах. Затем обегал их трусцой. О том, что можно оступиться и сойти с тропы прямо в лапы гибельной трясины, Лагха уже вообще не вспоминал. Затем ему приходилось скакать на одной ноге спиной вперед. Затем – проходить по доске, положенной между двумя валунами. А после – по этой же доске, но восставленной на ребро.

Затем было легче. Лагха тренировал силу захвата с двумя горшками в руках. Затем прибивал мелкие камешки, тонким слоем покрывающие поверхность кадки с песком, растопыренными пальцами. Затем – падающий лист пергамента. Когда его пальцы начали уверенно оставлять в листе пять дырок, Ибалар сообщил, что теперь Лагха должен проделать все упражнения до единого с камнем на шее, двумя камнями на руках и двумя на ногах. Лагха лишь легкомысленно усмехнулся поначалу – камни показались ему настолько маленькими, что нисколько не смутили его. Но, как оказалось впоследствии, напрасно.

На то, чтобы выполнить задание Ибалара с утяжелениями, ему пришлось потратить еще один, очень длинный и тягучий лунный месяц.

Все эти дневные развлечения, конечно, давно свели бы Лагху в могилу раньше срока, так ничему его и не научив, если бы по вечерам, когда упражняться в гибкости и выносливости уже не было ни сил, ни желания, Ибалар не вразумлял его в материях совершенно иного свойства.

x 3 x

– Ты станешь гнорром. Первым человеком Свода Равновесия. Но если ты будешь всего лишь пронырливой змеей, которой удалось заползти на чужой трон, ты не проживешь и недели. Ибо если твоими подчиненными будут люди много сильнее и талантливей тебя, они сведут тебя в могилу раньше, чем ты успеешь понять, что же на самом деле произошло. Ты должен уметь убеждать. Настаивать. Читать чужие мысли и намерения в глазах людей так же хорошо, как читаешь свитки. Скрывать свои намерения под маской чужих. Диктовать свою волю и исподволь лишать воли других. Твой взгляд должен быть взглядом божества, от которого не скрыться и не убежать даже во сне. Ты должен быть сильнее сильнейших, – так говорил Ибалар.

В качестве первого объекта для тренировок господин Ибалар предложил себя.

– Если ты сможешь выстоять против меня, значит ты сможешь победить любого, – без излишней скромности заметил учитель и Лагхе оставалось только согласиться.

В центре дома на сваях был сложен очаг, где они готовили пищу и сушили одежду. Лагха обыкновенно садился с одной стороны очага. Ибалар – с другой. Их разделяло только пламя. Поначалу Лагха должен был выстоять против взгляда Ибалара. Выстоять – значит не моргнуть, не отвести взгляда и не заработать чудовищной боли в висках, жгучей сухости во рту и оглушительного грохота молотов в ушах.

Разумеется, поначалу Лагхе хватало и одной-двух минут, чтобы тотчас же запросить о пощаде, не выдержав давления несгибаемой воли учителя. Затем Лагха обнаружил, что если складывать пальцы рук определенным образом, складывать за спиной, то время «жизни» можно увеличить до десятка минут. А если заплетать волосы в три косы, а не в две, как он практиковал это доселе, то дело становится еще более легким. Однажды они просидели у очага до момента захода луны. И Лагха ни разу не отвел взгляда. Ибалар был удивлен. Лагха – обрадован. Его очередное усовершенствование сработало – скрестив ноги как обычно, он восседал ягодицами на серебряном кольце, обнаруженном как-то в сундуке Ибалара. А у него на шее была повязана толстая шерстяная нить.

– Что ж, защищаться ты научился. Теперь ты должен научиться нападать, – заключил Ибалар.

И Лагха старательно учился нападать. Правда, прежде ему пришлось свести знакомство с фантомами. Воображение Лагхи создавало опасные, хищные фантомы и натравливало их на мыслеобраз учителя. А Ибалар умело разбивал все козни своего противника одним сверканием глаз. Причем (и это до конца дней оставалось предметом зависти и уважения Лагхи), ни шерстяными нитями, ни серебряным кольцом, ни скрещенными пальцами он при этом совершенно не пользовался. Он просто сидел, чуть нагнувшись вперед, и спокойно возложив руки на колени.

– Нападающий из тебя посредственный, – заключил Ибалар. – Ты слишком малодушен, друг мой. Будь я женщиной, слабой на передок, я может и клюнул бы на какое-нибудь из твоих мысленных увещеваний, а так…

Но Лагха не отчаивался. И довольно скоро настал миг его маленького торжества.

– Хватит, – потребовал Ибалар, когда Лагха перебрасывал сквозь пламя очага особенно злые и подлые мысли, а фантомы, которое порождало его воображение, вышибали холодный пот даже из него самого.

Ибалар сказал «хватит» совершенно обыденным тоном. Словно бы ему просто надоело заниматься недостойной внимания чепухой. Но по колыханиям тонких материй бытия, доходившим до Лагхи с той стороны пламени, юноша понял, что сделал учителю больно. Он наконец-то пробил его защиту. И красные, как болотная клюква поздней осенью глаза Ибалара, которые заволокла слеза подавленной, но не смятой окончательно боли, были восприняты Лагхой как лучшее тому подтверждение.

– Ладно, завтра тебе можно будет дать в руки приличный клинок, – бросил Ибалар, как бы невзначай прикасаясь к своим вискам кончиками пальцев.

x 4 x

Лагха встретил это событие простой и искренней радостью ребенка. В самом деле, Ибалар сказал, что в искусстве фехтования учить Лагху больше нечему. Это было, мягко говоря, лестно. А еще Лагха втайне надеялся на то, что Ибалар пожалует ему свой меч. Поскольку других «приличных клинков» в доме на сваях не было. Меч Ибалара вызывал у Лагхи обильное душевное слюноотделение. Неказистый, старый, но поразительно качественный, он отменно лежал в руке и лучился уверенной, тяжелой силой победителя. Почему бы не подарить его ученику, как к тому склоняют трактаты об учительствовании и ученичестве? В самом деле, ведь учитель всегда говорил, что меч ему не нужен. Но Ибалар начал разговор в совершенно ином ключе.

– Ты трус, Лагха, и это хорошо. Все хорошие мастера-мертвители, здравствующие ныне – самые настоящие трусы. Потому что души тех, кто не были трусами, давным-давно произросли в Святой Земле Грем алыми и глупыми маками.

– Да, Ибалар, – подтвердил Лагха, не скрывая смущенной улыбки.

– Ты не очень крепок телом, но твоя хитрость отчасти искупает этот недостаток. К слову, телесно Кальт Лозоходец был здоровей и сильней тебя втрое.

– Я усвоил это, учитель, – кивнул Лагха.

В последние месяцы он мог вызывать воспоминания о Кальте Лозоходце, когда ему самому хотелось, и останавливать их в соответствии со своим желанием. Теперь он знал о Кальте все, что хотел. В частности и то, о чем говорил Ибалар.

– Ты не слишком преуспел в искусстве овладевания чужой душой. Но твоя изобретательность делает тебе честь, – продолжал Ибалар.

– Ты – никудышный ученик. И, будь ты обычным человеком, за свою нерадивость ты давно лишился бы головы. Но ты Отраженный, а за это можно простить многое. Завтра тебе предстоит последнее испытание. Готовься к нему получше.

«Готовься к нему получше означает не готовься к нему вовсе», – так истрактовал для себя смысл учительской тирады Лагха и оказался прав. Он не стал ворочаться с боку на бок до полуночи, придумывая, чем бы таким отличиться, и что за испытание готовит ему Ибалар. Он просто заснул задолго до наступления темноты.

x 5 x

Еще только начинало светать, когда Лагха почувствовал, что его затолкали в оринский гроб и теперь заколачивают крышку сверху. Он не сопротивлялся. Он сделал вид, что продолжает спать. В самом деле, что тут странного – ведь он готовился к последнему испытанию, обещанному учителем, и всю ночь мучился вопросом, что это будет за испытание. Разумеется, он спит как сурок.

За эту ночь он накопил настоящие силы. Дело в том, что предыдущие шесть месяцев он спал никак не больше трех-четырех часов. Он был уверен, что Ибалар умышленно сделал все, чтобы свести его сон к пустоте. И что чем больше спит, тем сильнее становится. Лагха не ошибался.

Ибалар прикатил бочку к озерцу и столкнул в воду. Лагха ощутил, как мало-помалу в бочку стала сочиться вода. Вспомнилось ему и то, давнее утро, в бочке. О нет, теперь он не будет таким слабаком.

Первым делом он перевернулся. Затем подумал о том, не прочесть ли заклинание или одной физической силы будет достаточно. Он напряг мышцы – но доски не поддались. Даже не затрещали. Стало очевидно, что без заклинания здесь никак не обойтись. И хотя Ибалар пока что не учил его даже азам магического искусства, Лагха знал, что в бытность свою Кальтом Лозоходцем он использовал и Слова, и Знаки. Через три минуты внутреннего сосредоточения он подобрал нужное в хранилище своей памяти. Лагха прочел его шепотом. И затем вновь напряг все мышцы, уперевшись в дно бочки головой, а в стенки – коленями и локтями. Обручи были разорваны, а доски, затрещав, как уверенно разгрызаемый медным щелкуном орех, разошлись в разные стороны.

Лагха выгреб на поверхность. О да, Ибалар был здесь. Он стоял на берегу, скрестив руки на груди. Багор, тот самый, лежал у его ног. Он наблюдал за успехами своего питомца исподлобья – недобро, с каким-то обидным пренебрежением.

– Ты недоволен, Ибалар? – спросил Лагха, выбираясь на берег. С него лило ручьем, а вся одежда была заляпана ряской и тиной. Склизкой и вонючей.

– Нет, отчего же. Ты сделал все правильно, – прохладно отвечал тот. – Теперь ты видишь, что этим простым способом мне убить тебя не удастся.

– Я вижу, – отвечал Лагха, отжимая воду из своих косиц.

– Но, несмотря на твои успехи, я не подарю тебе свой меч, Лагха.

– Почему, Ибалар? – не удержался Лагха. Он был обижен и сейчас у него не было сил скрывать это.

– Потому что Отраженный только тогда по-настоящему силен, когда в его руках его собственное оружие. Ты должен добыть меч Кальта Лозоходца и его шлем. И вернуться с ними ко мне.

– Это и будет последним испытанием? – догадался Лагха.

Но Ибалар не ответил. Он лишь бросил на Лагху взгляд, исполненный, как ему тогда показалось, плотоядной решимости покорять, нагибать и властвовать. Властвовать над ним, Лагхой. А через него – над всем миром.

x 6 x

Меч Кальта Лозоходца, его рог и его шлем принадлежали к числу немногих свидетелей Героической эпохи, не попавших ни в грубые лапы Свода Равновесия, ни в холеные ручки Гиэннеры. Как и отчего получилось так – слишком долгая история, но факт оставался фактом. И при этом был известен Лагхе.

Меч и шлем Кальта Лозоходца, самого пламенного из царей Ре-Тара, хранились в Нелеоте, где им воздавались разнообразные достохвальные почести. Что хорошего принесла война, в которой погиб Кальт Лозоходец, ре-тарскому царству – о том шесть веков кряду до хрипоты спорили историки и ни до чего путного так и не доспорились. И отчего реликвии Кальта в таком почете среди жителей Нелеота – тоже было загадкой для всех, и, в первую очередь, для жителей самого Нелеота. Но отгадывать ее у Лагхи не было никакого желания. Ему было достаточно того, что взыскуемый предмет находится в нелеотском Капище Доблестей. А само это капище располагается на берегу медленноструйного Ориса, ночевкой у стены которого Лагха ознаменовал свою первую ночь в нелеотских землях.

x 7 x

Ему повезло. Он прибыл в Нелеот за сутки до Праздника Ежемесячного Омовения. А может, это Ибалар подгадал все так, чтобы ему повезло.

Это был один из немногих дней, когда меч Кальта Лозоходца выносили из капища на потребу публики, которой собиралось негусто. Во-первых, потому что большинство жителей Нелеота уже успели всласть насмотреться на реликвию. А, во-вторых, потому что праздников в ре-тарской провинции было едва ли не больше, чем будней. Понятное дело, терпения ходить на все процессии, где, вдобавок, редко угощают просто так и ничего не раздают даром, никому не хватало. А все, кто собирались поглазеть на то, как меч Кальта будут полоскать в водах реки, были либо крестьянами отдаленных деревень, съехавшимися на ярмарку, либо праздношатающимися иноземцами.

Любопытно, что все присутствующие на торжестве имели более чем смутное представление о том, чей же именно меч удостоился такого почета. Разумеется, все знали, что Кальта. Но вот кто такой Кальт? Когда он жил, что поделывал? Как, собственно, он геройствовал? На этот счет народная молва рождала самые что ни на есть разноречивые толки, которые жрецы Капища Доблестей отнюдь не спешили опровергать. Пусть лучше каждый измыслит себе героя на свой вкус. Все равно, какой бы ни была героической биография, на всех простаков и дураков никогда не угодишь.

Одним словом, стоя в кругу зевак у ворот Капища, Лагха понаслушался о себе всякого.

Один скототорговец в плетеной шляпе полагал, что Кальт Лозоходец был сыном царя Неферналлама Восемнадцатого, правившего во времена молодости его, скототорговца, деда, и погиб от руки заговорщиков в дворцовых лабиринтах. А доблесть его заключалась в том, что прежде чем погибнуть, он умудрился поднять тревогу во дворце и тем самым спасти своего отца и сестер от неминуемой смерти. Разумеется, прихватив с собой по дороге в иные земли всех злоумышлявших. Ему помогал этот самый меч. Скототорговец также полагал, что если умыться водой Ориса в тот момент, когда жрецы опускают в нее меч, то будешь на год застрахован от предательства и мошенничества. Лагха, разумеется, не стал разубеждать его.

А другой, по виду северянин-купец, а по акценту наверняка беглый оринский аристократ, громко спорил со своим соседом о том, есть ли в сущности разница между Элиеном Звезднорожденным, которого так чтят в Орине, и Кальтом Лозоходцем, которого чтят здесь. Или они суть есть одно лицо? Оринец-перевертыш с жаром уверял, что разницы нет совершенно никакой. А Кальт и Элиен – просто два разных имени одного и того же героя. Второй с сомнением качал головой, обнадеживая скучающего Лагху. А затем, посрамив все ожидания последнего на гневную отповедь, сказал:

– Элиен и Кальт – разные кренделя, это я тебе говорю. Ты их малость путаешь с Элиеном и Урайном. Так о том, что они братья-близнецы были, всяк дурак нынче знает. Ученые! А Кальт – сын Урайна, это тоже известно.

Лагха поморщился и отвернулся. Слушать этот бред у него больше не было сил. К счастью, очень скоро показалась и сама процессия, шествовавшая по длинной полотняной дорожке из беленого льна к берегу Ориса, где был оборудован хлипкий помост.

x 8 x

Вопреки ожиданиям Лагхи, процессия двигалась быстро. Лица у всех были будничные и заспанные.

Во главе процессии шел жрец Капища Доблестей, подпоясанный зеленым кушаком, в ярко-алом нагруднике с наплечниками в виде крыльев летучей мыши, с кучей серег из черненого серебра в носу и в ушах. Несколько позже Лагха узнал, что именно так представляли себе воинов Героической эпохи его современники. Его сопровождали четверо коллег, одетых скромнее, но не менее странно. Один был почти наг, но в шлеме, в очень знакомом шлеме, и был богато татуирован. Он нес на вытянутых руках ярко-алое шелковое покрывало, расшитое драконами, павлинами и звездами. А еще двое, плохо подпоясанные и сонные, несли… несли, кажется, то, ради чего Лагха пожаловал в Нелеот.

Лагха растолкал впереди стоящих и присмотрелся. Да, они несли его меч. Меч Кальта Лозоходца. Сколь много раз он видел его, как видит сейчас свою руку!

То была жалкая процессия. Ощущалось, что жрецы не очень заинтересованы в том, чтобы кривляться, работать на публику и изображать из себя магов, провидцев или, на худой конец, ретивых и искушенных служителей культа, в который дуракам совать нос вовсе не следует. Было видно, что они хотят побыстрее закончить ритуал и снова скрыться в капище, где их ожидает сытный обед и рожок с игральными костями.

– Сие есть меч Кальта Лозоходящего, поставившего на колени нежить Алустрала, утвердившего царство Ре-тарское во славе, величайшего покровителя Нелеота. Да передастся его доблесть нам, – громко, но без всякой интонации прогнусил глава процессии, встал на одно колено и опустил меч в воды Ориса.

Продержав меч в воде положенное число коротких колоколов, жрец извлек его обратно. Коллеги жреца бросились вытирать меч алой тряпкой. Народ, не обративший никакого внимания на сказанное, повалил в реку – умываться, обливаться водой и гоготать. В общем, вкушать, так сказать, дух воинской и житейской доблести, которой меч Кальта только что столь щедро поделился с Орисом медленноструйным.

А Лагха подошел к главе процессии, нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу в ожидании то ли обеда, то ли второго завтрака, и со всей возможной убедительностью сказал:

– Отдай мне мой меч, жрец.

x 9 x

Сытая рожа жреца вытянулась.

– Чего тебе отдать?

– И шлем – тоже, – невозмутимо продолжал Лагха.

– Тоже мне, Кальт Лозоходец нашелся, сыть Хуммерова! – хохотнул татуированный. И демонстративно сложил толстые руки на груди. Сам себе изваяние.

Лишних свидетелей не было. Все, кто собрались на Праздник Ежемесячного Омовения, уже насытили свои глаза и уши до следующего ежемесячного зрелища и теперь медленно расползались. Ни на жрецов, ни на странного молодого человека измятых пыльных одеждах никто не обращал внимания. Вот и хорошо.

– Я не буду повторять еще раз. Я считаю до двух и убиваю вас всех до единого, забираю то, что принадлежит мне, и ухожу, – тихо, но очень внятно сказал Лагха на харренском наречии.

Жрец перестал цепенеть и насторожился. Татуированный и его помощники замерли и уперли меч в каменный парапет. Они посмотрели на Лагху. Вооружен. Молод. Силен. Богат. Треплется, как Элиен. Какой-то странный паренек. Или мужик, кто его разберет.

– Раз, – сказал Лагха и его рука легла на рукоять меча, одолженного на время выполнения «последнего испытания» у Ибалара.

– Ты че, посмотреть, что ли, хочешь? Да? – оторопел татуированный.

Он уже успел с сожалением подметить, что безоружен и беззащитен перед этим странным и не мальчиком, и не мужем. Беззащитен, что твоя горная козочка перед матерым желтым волком. А этот двуручный, который он только что словно младенца вытирал – эта вещица не по нему. С такой огромной дурой в руках он будет смешон и неповоротлив. Если мальчишка станет с ним драться, то проткнет ему живот быстрее, чем он сможет поднять меч над головой. А драться так, чтобы ничего не заносить над головой, как, собственно, и следует делать, когда у тебя в руках двуручный меч, он, увы, не обучен.

– Два, – и меч Ибалара выпорхнул на волю, словно сокол, истомившийся сидеть на руке у ловчего.

– Забирай! Да бери же! – с опаской бросил татуированный.

Пальцы его разжались и меч со звоном упал на доски помоста. Он отступил на три шага, оттаскивая за собой обомлевшего главного жреца, и оставил Лагху наедине с реликвией города Нелеот.

x 10 x

Он не ожидал, что все будет так просто. Он взял меч Ибалара в левую руку – на случай импровизации со стороны жрецов – а правой поднял меч Кальта Лозоходца. Он торжествовал.

«Храни себя и меня», – вот что было выгравировано на лезвии. Он помнил эти слова, как младенцы помнят запах матери. Клинок как клинок. Все, вроде бы, в порядке. И в то же время – нет.

Лагха пристально оглядел клинок еще раз. Властно взглянул на жрецов. Нет, их воля к сопротивлению была начисто подавлена. Их не стоит опасаться.

Лагха закрыл глаза. Он прочитал заклинание. Но… но меч не отозвался ему. Меч не ответил ему ни сиянием, ни звуком. Меч не может забыть своего истинного владельца. Своего единственного владельца. Меч, подаренный ему Сегэллаком, не может быть таким скучным, таким обыкновенным. Меч Кальта Лозоходца – это не обычный кусок стали, разукрашенный драгоценными каменьями.

– Это подделка, – медленно произнес Лагха, прожигая взглядом главного жреца. – Это не мой меч. Где настоящий меч Кальта Лозоходца?

Сила его гнева была столь велика, что серебряные кольца в носу жреца едва слышно зазвенели. Не будь их, отводящих и смягчающих воздействие Лагхи, он скорее всего упал бы без чувств, словно куль с мукой. А так он только побледнел и закашлялся.

– Считаю до двух, – в тот день Лагха был не слишком изобретателен по части приемов давления на аудиторию.

«Кажется, он и вправду Кальт. Иначе откуда ему знать, где подделка, а где – нет. Хотя я, лопни моя задница, ей же ей не пойму, как такое может быть», – подумал татуированный и его мысли словно бы услышали все.

– Послушай… Я не знаю кто ты, но я знаю, где то, что ты ищешь, – брякнул один из двух незаметных юношей, которые несли меч в начале Праздника.

Татуированный и главный жрец, похоже, надолго лишились дара речи. По всему было видно, Лагха в своих усилиях лишить своих противников воли к сопротивлению несколько перестарался.

– Веди меня туда!

x 11 x

Это было самым странным, самым страшным и самым волнующим воспоминанием в жизни гнорра Свода Равновесия Лагхи Коалары. Ничто не потрясало его столь сильно. Не выворачивало его нутро наизнанку. Не уязвляло и не вдохновляло сильнее, чем встреча с собственным элтером.

Он никому не рассказывал о том, что видел в собственном склепе, а единственный свидетель той сцены умер, так и не придя в сознание. Но молчал Лагха не оттого, что вообще не слишком жаловал праздную болтовню вокруг своей биографии. А оттого что понимал – есть вещи, о которых нельзя рассказывать никому. Такая откровенность ни к чему хорошему не приводит.

Хотя с точки зрения магии все произошедшее не было чем-то особо выдающимся. Сам Лагха впоследствии видал вещи и похлеще. Но тот день в собственном саркофаге навсегда остался в его памяти леденящим душу знамением, мрачным чудом, помазанием на царство.

Наплевав на жрецов и на поддельные меч, рог и шлем, Лагха ушел вслед за юношей, предложившим ему свою помощь. И тот повел его прямиком в саркофаг Кальта Лозоходца, располагавшийся в подземельях под Капищем Доблестей. Там, в одном из сводчатых залов, окруженный чадом масляных ламп, на возвышении стоял элтер Кальта Лозоходца.

Что же такое элтер, милостивые гиазиры? Это бронзовый покойник. На такие дорогие и изысканные развлечения, как элтер, современников Лагхи тянуло крайне редко. Наверное, из-за страха и жадности. Но вот в Ре-Таре во времена Кальта элтеры были весьма распространены. По крайней мере, когда дело касалось доблестных царей, их не менее доблестных сыновей, дочерей, жен, наложниц, а равно и доблестных узурпаторов, которые то и дело убивали упомянутых царей вкупе с сыновьями, дочерями, женами и наложницами.

Чтобы сделать элтер, тело погибшего мужчины для начала мумифицировали. Затем наряжали в лучшие одежды, тщательно обработанные сложносоставной гадостью. На тело одевали полный доспех, в правую руку вкладывали меч, возлагали шлем на полусогнутую левую, а боевой рог находил себе место за поясом. А после этого все получившееся заливали кипящей бронзой, смешанной со «слезою Гаиллириса». Тайна «слезы Гаиллириса», а равно и колдовские обряды, которые при этом свершались, содержались мастерами элтеров в строжайшей тайне. Мастера жили замкнутыми кланами по своим собственным законам и были едва ли не единственными людьми царства, чувствовавшими относительную свободу даже во времена жесточайшего разгула тирании.

Что же получалось в итоге? Если все было сделано правильно, пропорции не нарушены, а обработка тела проделана безукоризненно, получалась бронзовая статуя. Но только не статуя, а человек. Покойник собственной персоной. Вот только с закрытыми глазами и бронзовый. Бронза, направляемая и укрепляемая «слезой Гаиллириса», выедала плоть и застывала, принимая форму съеденного. Вот эта-то посмертная статуя и называлась элтером. Ну а если что-то делалось неправильно, получалась бесформенная бронзовая глыба. И тогда за незадачливым мастером приходили стердогасты. И он умирал такой жуткой смертью, какой никогда не умирали другие царские подданные даже во времена жесточайшего разгула тирании.

Кальту и мастерам его элтера повезло. Посмертная статуя Кальта Лозоходца получилась безукоризненно – почти живая, ослепительно красивая и от этого по-настоящему страшная.

x 12 x

Итак, на возвышении стоял Кальт Лозоходец. Глаза его были закрыты, правая ладонь возлегала на рукояти двуручного меча, а на сгибе левой покоился словно бы только что сорванный с головы шлем. Волосы Кальта были гладко зачесаны назад, оголяя высокий лоб. Кстати, волосы элтера тоже были бронзовыми и тоже удивительно точно воспроизводили природу естественных человеческих волос. Это считалось в Ре-Таре вершиной мастерства.

Черты его лица несли отпечаток безмятежности, а узкие губы были сомкнуты.

– Твой меч в руках у статуи, – запинающимся полушепотом пояснил оробевший юноша, кивая в сторону элтера. – И он настоящий.

Лагха кивнул. К сожалению, эту простую истину он уже открыл и сам. Ну не разбивать же ему собственное изображение для того, чтобы добыть свой же собственный меч?! Лагха подошел ближе. Тени побежали по высоким сводам зала, словно бы стая летучих мышей сорвалась с мест и, шурша крыльями, понеслась куда-то в темноту. Шуршание было, мышей – нет. Юноша-проводник судорожно икнул. Какая странная у некоторых людей реакция на такие мелкие происшествия!

Теперь Лагха стоял у самого подножия собственной посмертной статуи. Широко открытыми глазами будущий гнорр глядел в лицо себе, погибшему шестьсот сорок пять лет назад в битве с Торвентом Мудрым. Но он не давал волю воспоминаниям, гнал прочь прошлое, как гнал прочь и страх, чьи тесные объятия, казалось, смыкались вокруг него все теснее и теснее. Ему не хотелось бояться. В сознании Лагхи сейчас билось пойманной птицей единственное, но совершенно непреодолимое желание – прикоснуться к своему мечу, рукоять которого была намертво схвачена бронзовой ладонью Кальта.

Он уже принял решение. Он не разобьет элтер. Он удовольствуется фальшивкой, которую отберет у жрецов. В конце концов, не меч красит воина, а воин меч. Какая ему, в сущности, разница? Пусть меч Кальта Лозоходца остается Кальту Лозоходцу. А он, Лагха, сделает непревзойденным свой собственный меч. Но прикоснуться к этому хотя бы краешком ногтя…

– Только ты не подходи так близко, не надо, – с опаской пролепетал юноша, бледный и перепуганный.

Но Лагха не слушал его лепета. Ему были безразличны предостережения. Он знает что делает. Он, быть может, пришел в этот мир лишь затем, чтобы вновь прикоснуться к своему мечу.

Без колебаний Лагха поднялся на возвышение и осторожно протянул руку к мечу. Но не успели его жадные пальцы коснуться бронзы, под которой навеки застыла сталь, как статуя тяжело вздохнула. Лагха замер. Почудилось?

Все происходило медленно и безмолвно, словно во сне. Бронзовый Кальт Лозоходец бесшумно и без всякого усилия оторвал меч от земли, поднял его и, по-прежнему держа его клинком вниз, протянул Лагхе. В какой-то рукописи из библиотеки Ибалара Лагха читал о том, что в Северной Лезе во время принятия в воинское сословие меч держали именно так.

И Лагха принял его. В тот момент, когда ледяные пальцы статуи отпустили рукоять меча, а теплые, живые пальцы Лагхи, приняли его, бронза, которой был облит клинок, растворилась, как будто ее никогда и не было. Меч, даже безо всяких ухищрений и заклинаний, отозвался Лагхе густым, низким звоном. От этого звона, который длился не более трех мгновений, юноша, стоявший позади, рухнул на пол, а у Лагхи едва не помутился рассудок. Но он выстоял. Он, как и положено воину, принимающему меч, припал на одно колено и, опустив взгляд, принял клинок, на котором вспыхнули бордовые буквы «Храни себя и меня». Принял из своих собственных рук.

<p>ГЛАВА 12. СМЕРТЬ ГНОРРА КАРУВВА</p> МЕРТВЫЕ БОЛОТА, 54 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙСемнадцатый день месяца Эсонx 1 x

Дом на сваях утопал в предрассветном тумане и его тяжелые капли, казалось, висели в воздухе дождем, замершим в воздухе велением колдовской силы. Жилище Ибалара выглядело заброшенным, нежилым, почти мертвым.

Лагха, в сапогах которого хлюпала вода, чувствовал себя очень неуютно. Почему? Все вроде бы складывалось наилучшим образом. Он с честью вышел из испытания. Он выбрался из собственного склепа с собственным мечом и шлемом в руках. Он безнаказанно ушел из Нелеота – никому и в голову не пришло чинить ему препоны. В первую очередь, конечно, оттого, что разглашение тайны произошедшего было жрецам Капища Доблестей очень невыгодно. Он проделал весь обратный путь так быстро, как только мог, останавливаясь лишь для короткого трехчасового сна.

Итак, причин печалиться вроде бы не было. Но какая-то смутная, язвящая душу неуверенность и дурные предчувствия смущали ум Лагхи, не нуждаясь в причинах и объяснениях. Что-то подсказывало ему, что Ибалара нет в доме на сваях. Оттого-то дом выглядит таким заброшенным, а над крышей не вьется дымок.

Он подошел ближе. В серой влаге воздуха было тяжело различить что-нибудь дальше собственного носа.

– Ибалар! – позвал он.

Но ему не отозвались. Лагха высадил заколоченную дверь и вошел в дом. Как он и думал, никого. Пепел в очаге давным-давно остыл. Лагха уселся на сундук с книгами и осмотрелся в нерешительности. Все на своих местах, ничто не намекает ни на грабеж, ни на нападение. Да и кто решится ограбить Ибалара, от одного взгляда которого у смердов дрожат поджилки?

В общем, следов недобрых событий в доме не обнаружилось. Видимо, Ибалар не ожидал, что Лагха вернется столь быстро. И позволил себе отлучиться. Кто знает, может он снова взошел на борт «Шалой птицы» и отправился куда-то в поисках новых Отраженных? Мальчиков и девочек из дурных семей, которым суждено великое будущее воителей и властелинов?

Неожиданно половицы на крыльце заскрипели и дверь в дом распахнулась. Лагха обернулся и привстал, готовый ко всему. Его правая рука сжала рукоять меча Кальта Лозоходца.

– Здравствуй! – на пороге стоял улыбающийся Ибалар.

– Здравствуй, Ибалар, – отозвался обрадованный Лагха, склоняясь в почтительном поклоне. – Я выполнил все. Вот меч. Я добыл его.

Ибалар медленно вошел и ответил Лагхе легким, дружелюбным кивком головы. Движения его были медленными и размеренными. Лицо – умиротворенным и сияющим. Таким Лагха не видел Ибалара никогда. В самом деле, Ибалар почти никогда не снимал маску брезгливого недовольства. Лагхе уже начало казаться, что эта маска приросла к лицу учителя навсегда. Однако выходит, что он ошибался. Что ж, приятный сюрприз.

– Я очень рад видеть тебя снова, учитель, – совершенно искренне сказал Лагха и тревога, которая лежала у него на сердце со вчерашнего вечера, казалось, покинула его навсегда.

– Признаться, я рад не менее тебя, – спокойно и тихо отвечал Ибалар. Глаза его лучились безмятежностью и, как ни странно, доброй, всепонимающей и всепрощающей иронией. – Но у нас очень мало времени.

Ибалар грустно вздохнул и опустил глаза. Сейчас он скажет что-нибудь неприятное. Но он лишь обернулся к двери и показал вдаль, в самую гущу тумана.

– Я могу уйти? Я должен уйти? – догадался Лагха.

– Теперь ты можешь все, ибо теперь ты свободен. Да, ты тотчас же уйдешь. Ты вернешься в Нелеот, а оттуда направишься в Варан. В Пиннарине ты станешь гнорром, – спокойно и тихо сказал Ибалар. – Ты знаешь как это сделать.

Вопреки обыкновению, в его голосе не было обычного нажима. Он не требовал, не настаивал, не повелевал. Голос Ибалара не звенел сталью и не рокотал, словно далекий раскат грома. На сей раз Ибалар просто говорил, просто произносил слова. Он говорил, допуская возможность того, что с ним не согласятся. В самом деле, чудесное превращение!

– А что потом? Что будет после того, как я стану гнорром? – спросил Лагха.

– Ты будешь властвовать, жить в свое удовольствие, любить.

– А ты? Разве я не нужен тебе больше? Разве это и есть мое предназначение, о котором ты говорил? – недоумевал Лагха, не замечавший, как черная тень печали пробежала по лицу Ибалара.

Эти слова Лагхи шли из глубины сердца. Истинный облик учителя не будил в нем ни былого раздражения, ни страха, ни ненависти, которые порой подкрадывались к нему ночами, когда он пытался заснуть после жестоких тренировок и грубых слов. Вглядываясь в лицо Ибалара, исполненное внутреннего достоинства и спокойной, всепобеждающей силы, Лагха начисто забыл о том, что еще несколько лун назад он тонул, заточенный в деревянной бочке волею этого же самого человека. Или не человека – эверонота. Это, в конечном счете, совсем не важно.

– Когда придет время, я позову тебя, Лагха, – сказал Ибалар с грустной улыбкой. – А теперь, не тратя времени даром, уходи отсюда так быстро, как только сможешь. Не оборачивайся. Не засыпай. Не бойся. Чем быстрее ты достигнешь Пиннарина, тем лучше. А теперь прощай.

От слов Ибалара Лагху обдало теплой волной взаимопонимания и симпатии.

– Ты позовешь и я приду на твой зов, – пообещал Лагха, памятуя о том, что учитель никогда не бросает слов на ветер и не говорит ерунды. Он вежливо поцеловал его холодную руку и сбежал вниз по ступеням. Если так нужно, значит он так и сделает.

И, не оборачиваясь, Лагха побежал по тропе, вьющейся между трясинами и топями, так быстро, будто за его спиной по-прежнему развивался, разбивая густой туман, шелковый шарф, который ни за что не должен коснуться земли.

x 2 x

Лагха был хорошим учеником. Он бежал так быстро, как только мог. Не пил. Не ел. Не останавливался отдохнуть. В соответствии с его расчетами, к вечеру следующего дня он выйдет из Мертвых Болот. Дорога в Нелеот уже была ему знакома и он знал, что дальше будет только легче. И все равно, ночлег был ему необходим. Лагха знал: если он не поспит хотя бы часа, весь завтрашний день он будет двигаться гораздо медленней, а послезавтра не сможет бежать вообще. Поэтому он наскоро соорудил себе ночлег с подветренной стороны одной почти сухой и весьма высокой для этих мест кочки и провалился в сон.

Лагха умел спать, не видя снов. Он умел запирать ворота в мир ночных видений до самого утра. Но Лагха редко пользовался этим умением, ибо понимал, что лишать себя сновидений так же глупо, как вливать себе в уши воск, чтобы ненароком не услышать чего-нибудь неприятного или страшного. И хотя сон без сновидений был короче и лучше восстанавливал силы, в ту ночь Лагха предпочел войти в мир видений, которые не столь уж глупы и иллюзорны, как стало модно в последнее время полагать среди хладных душой оринских естествоиспытателей. Он должен знать, что готовит ему судьба, а иначе как по намекам, которые принесет ему сновидение, узнать это не представлялось возможным.

В ту ночь Лагхе приснилось нечто невообразимо противное. Липкие, тлетворные чудовища рвали его на части и выгрызали ему внутренности. Его отец, двухголовый и отчего-то однорукий, ревел диким вепрем откуда-то из-за океана, а изо рта его с каждым словом выползали змеи. Сам он, Лагха, явился себе во сне распинаемым на дыбе молчаливыми людьми-жабами.

Когда Лагха проснулся, он чувствовал себя отдохнувшим телесно и вконец измотанным душевно. В последний раз он чувствовал такое опустошение после одной из фантомных атак Ибалара во времена своего ученичества, когда он еще не догадался обвязывать свою шею грубой шерстяной нитью. После атак Ибалара… Многое из той жути, что Лагха видел во сне, напоминало ему фантомов, создаваемых его учителем. Но Лагха прогнал эту мысль прочь. Нет, то было раньше, когда Ибалар хотел казаться грубым, строгим и жестоким, чтобы рвение Лагхи не притуплялось. То было в те времена, когда у него еще не было ни знаний, ни меча, и Ибалар нарочно мучил его ради его же собственного блага. То был маскарад. Но теперь учитель наконец-то показал ему свое настоящее, истинное лицо, исполненное доброты и понимания. Зачем ему травить Лагху фантомами?

Лагха поднялся, водворил за спиной меч (меч Ибалара он поставил на подставку подле сундука еще в доме на сваях, а затем, в спешке, забыл сказать об этом учителю). Ополоснул рот водой из фляги, которая теперь сиротливо плескалась на самом донышке, и осмотрелся.

Он проснулся задолго до рассвета. Только начинало сереть. День будет холодным и дождливым. Тропа впереди – мокрой и ненадежной. Лагха обернулся, чтобы подкрепить силы осознанием того, что путь, оставшийся позади, есть лучший поручитель быстроты его бега. Но… что это там за свечение вдалеке? Там что-то живое. Он пока не видит, что именно. Не видит, но чувствует. Это живое то скрывается за кочками, то приближается вновь. Лагха помедлил. Неужто какой-то чокнутый кладоискатель? Или, может, заплутавшее животное?

Лагха сошел с тропы и затаился за мшистой кочкой, следя за движением в тумане. Скоро это нечто появится на тропе, он посмотрит на него хорошенько, а потом – потом двинется дальше. Лагха ждал довольно долго, но очень скоро перестал видеть это нечто даже «тонким» зрением. Как вдруг на его плечо легла холодная, очень знакомая и такая тяжелая рука.

– Ибалар?

x 3 x

– Ты же сам приказал мне отправляться в Пиннарин и становиться гнорром, – глухо бросил Лагха, и пощечина горела у него на щеке почище всякого ожога. Бывает такой ожог – ожог льдом.

– Ты еще не прошел Посвящения. Ты еще не поклялся мне в верности. Ты ушел раньше времени. Ты сбежал.

Голосом судьи, отправляющего на виселицу четырнадцатого негодяя за день, сказал Ибалар. Чувствовалось, что никакие оправдания, сколь бы убедительными они не казались Лагхе, сейчас в расчет не принимаются.

– Но ведь ты же сам… – начал Лагха, отступая.

– Говори, что ты собирался делать в Нелеоте и отчего ты так стремишься туда? – продолжал Ибалар, скрестив руки на груди.

Его глаза, казалось, изрыгали голубые молнии, а его губы, с которых слетали обычные жестокие слова абсолютно правого во всем и всегда существа, были снова плотно сжаты. О да, это тот самый Ибалар, которого так хорошо знал Лагха.

– Ты же сам учил меня, что я должен стать гнорром. Что я должен властвовать и покоряться тебе. Ты же сам…

– Тебе еще рано метить в гнорры, ибо ты не знаешь ничего о своем предназначении, – отрезал Ибалар.

– Так скажи мне каково оно? Отчего ты не сказал мне до сих пор?! – Лагха был переполнен обидой, ненавистью, раздражением.

Больше всех, больше даже Ибалара он ненавидел себя за то, что был так доверчив. Что принял фальшивую личину Ибалара за его истинное обличье. Он понял, что его обманули. Ибалар наверняка нарочно подстроил все так, чтобы Лагха чувствовал себя предателем, негодяем, неблагодарной скотиной. Ибалар явился к нему в виде доброго отшельника, засрал мозги всякой благостной ерундой, разыграл комедию… Он, добрый учитель, отпускает своего ученика на все четыре стороны. Чтобы проверить, как он будет действовать, был ли он внимателен, правильно ли он понимал наставления. А Лагха, словно простак-деревенщина, купился на его игру и теперь над ним продолжают издеваться. О него продолжают вытирать ноги, невзирая на то, что в его руках теперь меч Кальта Лозоходца, который вручил ему его же собственный элтер.

– Твое предназначение в том, чтобы вызвать к жизни народ эверонотов и его исконную землю. Чтобы сделать Хеофор явью, действительностью, истиной. А вовсе не в том, чтобы залазить на столичных баб и пить молодое аютское в компании магов-недоносков из Свода Равновесия. Этого хочу от тебя я.

Сначала Лагхе показалось, что он ослышался. «Вызвать к жизни народ эверонотов». Да как это возможно, скажите на милость!? Как извлечь из небытия народ полурыб-полулюдей, как заставить их быть живыми, а не мертвыми, то есть такими, какими они в самом деле являются??? Он, Лагха, понятия не имеет как.

– Ты еще не прошел Посвящения. Ты не знаешь даже первейших начал знания, которое необходимо тебе, чтобы исполнить свою миссию. Миссию, ради которой ты здесь. Миссию, ради которой я потратил на такого недоумка, как ты, столько бесценных дней своей быстротекущей жизни! – Ибалар, похоже, действительно был в гневе. Учитель был зол настолько, что не имел ни малейшего желания скрывать свою истерику под маской суровости и справедливости. Под своей обычной, излюбленной маской.

– Если ты будешь вести себя правильно, ты станешь сильным и неколебимым, словно утес. Тебе суждено великое будущее. Ты будешь слугой и владыкой эверонотов одновременно. Ты построишь в Варане Шесть Серебряных Башен. Ты соберешь вокруг себя самых преданных людей, которые будут нашими союзниками. Ты сделаешь так, что остров Хеофор восстанет вновь из морской пучины. Ты, Лагха, оплатишь жизнями живущих сейчас жизни мертвых эверонотов. Твоего магического искусства хватит на то, чтобы отдать душам моих мертвых собратьев силу живых людей, чьи предки виновны в истреблении моего народа…

Ибалар говорил с жаром – долго и убежденно. Лагха никогда доселе не был свидетелем такого ораторского порыва со стороны своего учителя. Он был удивлен. Но на сей раз удивление было, мягко говоря, далеко от приятного. Что это за бред? Что это за ужасы прочит ему учитель? Он должен будет отдать жизни варанцев душам мертвых эверонотов? Так вот, оказывается, чему будет служить его магическое искусство!

– Но вначале ты будешь наказан. Мы вернемся в дом на сваях. Затем я милостиво посвящу тебя в те искусства, которыми владею только я. И лишь только затем ты сможешь уйти, получив мое благословение. И войти в Варан победителем. И стать человеком, достойным своего имени. Властвующим и Покоряющимся…

Но слова Ибалара проносились мимо сознания Лагхи и рассеивались над Мертвыми Болотами. Не задевая самолюбия, не смущая ум, оставляя сердце холодным. Где-то там позади туч вставало солнце.

О чем же думал Лагха? Об эверонотах и проклятом острове? О Шести Серебряных Башнях? Нет, он думал о семи золотых монетах, выигранных им на базарной площади в тот день, когда господин Кафайралак купил его у Саина окс Ханны. Они все еще звенели в потайном кармане, пришитом к исподу его штанов. Что-то вроде талисмана. А еще о том, что ни за какие блага мира он не вернется вновь в дом на сваях, где его так жестоко обманули, выставив благородным придурком с соломой в голове. И о том, правильно ли назвать Ибалара двуличной змеей или следует подобрать слово покрепче. А также и о том, что за его спиной сейчас пребывает меч Кальта Лозоходца. Результатами этих недолгих, впрочем, раздумий, стало вот что.

Собрав в одну ужасающую химеру все свои кошмары минувшей ночи, Лагха обрушил на Ибалара ослепляющий фантом. Болтовня учителя захлебнулась в хриплом рыке ужаса. Коротких мгновений замешательства учителя Лагхе хватило, чтобы вырвать из-за спины меч. «Храни себя и меня» – полыхнули алым огнем знаки вычурной древнехарренской письменности.

Лагха раскроил податливое туловище Ибалара от правого плеча до левого бедра.

Лагха бросил на безжизненное тело эверонота семь золотых монет – выкуп за свою жизнь, за свое тело и за свою душу.

Он больше не раб и не ученик. Он волен делать все что угодно. Становиться гнорром, строить Серебряные Башни или устраивать притоны, где курится дым-глина. Он волен мочиться под каждой дверью, распевать грязные песенки, порочащие династию Тамаев, задирать юбки всем встречным девкам, подаваться в ученики к горшечнику, заложить свой меч и проиграть его в кости. Или не делать ничего из вышеперечисленного. И все это – с чистой совестью и легким сердцем.

«Моя совесть и моя воля теперь принадлежат мне», – вслух заключил Лагха, отер меч, возвратил его ножнам и, не оглядываясь, побежал вперед по тропе. Его ждала столица Великого Княжества Варан.

x 4 xПИННАРИН, 54 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙДвадцать пятый день месяца Элган

Трехступенчатая громада Свода Равновесия имеет множество потайных входов и один – публичный.

Потайные входы не явлены взорам простых смертных и никто кроме офицеров Свода и их подопечных не ходит подземными туннелями. Эти туннели, подобно спицам гигантского колеса, разбегаются во все стороны от здания Свода и упираются в подвалы государственных домов Красного Кольца. Есть и такие, которые тянутся дальше – к Желтому Кольцу, к пригородам Пиннарина. Два из них, по слухам, оканчиваются в горных пещерах, а один – открывается в море. Во время оно именно по этому туннелю подымется ко Своду Равновесия восставший Шилол, дабы покарать нечестивцев, дерзнувших присвоить себе право на различение истины и лжи, право любви и власти, право служения Князю. Так, по крайней мере, уверял, надсаживаясь в отчаянном вопле, четвертуемый продавец пареных креветок, у которого новоиспеченный эрм-саванн Гларт обнаружил позавчера полтора ногтя приворотного зелья.

И в то время, когда вершилась справедливость над опаснейшим колдуном, в то время, когда молодой Гларт сдавал первое успешно проведенное дело своему начальству, к публичному входу Свода Равновесия подошел юноша небесной красоты.

Публичный вход Свода – то немногое, что осталось от традиций, заведенных шесть веков назад Инном окс Лагином. Публичный вход – это бронзовые ворота в три человеческих роста, которые открыты всегда. По установлениям Инна окс Лагина, ворота Свода будут заперты в тот день, когда последнее слово Истинного Наречия Хуммера будет вырвано из уст последнего злонамеренного мерзавца любящей рукой офицера Свода. В тот день, когда Жерло Серебряной Чистоты поглотит последний гран Измененной материи, а все Вещи и Писания офицеров Свода отправятся вслед за ним, служители Свода уйдут через эти ворота в мир, чтобы никогда больше не браться за оружие и жить уже одной любовью безо всякой власти.

А пока что публичный вход Свода Равновесия открыт для всех и для каждого. В него может войти посол иноземной державы и подписать признание в своем злонамеренном соглядатайстве против Князя и Истины. В него может войти колдун и добровольно разлучить свои тело и душу в Жерле Серебряной Чистоты. И, главное, любой человек, взыскующий должности гнорра, может прийти в Свод и получить должность гнорра, если удовлетворит трем условиям.

Первое: соискатель должности гнорра обязан владеть варанским языком.

Второе: соискатель должности гнорра обязан выйти живым из Комнаты Шепота и Дуновений.

Третье: соискатель должности гнорра в присутствии всех пар-арценцев Свода Равновесия должен убить в открытом поединке гнорра.

Первому условию мог удовлетворить любой и каждый – даже грют, поднаторевший в варанском языке. А второму и третьему – никто.

За последние сто лет всего лишь одиннадцать человек воспользовались публичным входом. Семеро из них были очень глупыми перебежчиками, которым не хватило ума узнать в подходящем чиновнике Дома Недр и Угодий офицера Опоры Единства и взбрело в голову заявиться прямо в Свод. Четверо – очень самонадеянными задирами, которых ничему не научил опыт их предшественников. Все четверо исчезли в полной безвестности за воротами Свода Равновесия навсегда. Никто из них не вышел из Комнаты Шепота и Дуновений.

Поэтому традиция, которая велась от Инна окс Лагина, всегда была лишь жутковатой местной достопримечательностью и не более. Гноррами Свода Равновесия становились обычным служебным порядком. После смерти очередного гнорра новым главой Свода становился самый заслуженный и могущественный из пар-арценцев. Нет, он не шел в Комнату Шепота и Дуновений. Его просто избирал совет остальных пар-арценцев.

И никто не знал что находится в Комнате Шепота и Дуновений.

x 5 x

Юноша, который стоял перед незапертыми, но притворенными воротами Свода Равновесия, помнил все это. Он помнил, что никто не вышел из Комнаты Шепота и Дуновений. И тем более никто не смог бы победить в открытом поединке гнорра.

Но юноша знал варанский язык, знал его несколько дольше, чем можно было судить по внешним приметам его возраста. Юноша знал наречие Великого Княжества шестьсот сорок восемь лет и, хотя после прошлого воплощения ему пришлось учить варанский заново, соображение о том, что первое из условий в определенном смысле перекрыто им двадцатикратно, заставило его улыбнуться.

Улыбнуться червленому золоту посула «Взыскующий да обрящет», горящему на воротах, улыбнуться воспоминанию об убитом учителе, улыбнуться вытянутым рожам офицеров, которые появились в смотровых окошках в ответ на гулкий удар колокола-«привратника».

x 6 x

Лагха Коалара вошел в Комнату Шепота и Дуновений.

Лагха Коалара вышел из нее спустя ровно один час.

Лагха хохотал.

Это было невероятно. Невозможно. Ошеломляюще. Первый раз за всю историю Свода Равновесия смертному посчастливилось вернуться из Комнаты Шепота и Дуновений. Шестеро офицеров, которые сопровождали Лагху от ворот Свода до дверей Комнаты, были настолько потрясены, что, в нарушение всех внутренних предписаний, промедлили с умерщвлением счастливца на целый короткий колокол. Потом они опомнились и постарались претворить в жизнь тайные предписания, раз за разом составлявшиеся каждым новым гнорром: убить того колдуна-безумца, которому посчастливится выйти живым из Комнаты Шепота и Дуновений.

Но пальцы офицеров Опоры Единства едва успели прикоснуться к рукоятям мечей, когда громогласный хохот гнорра внезапно оборвался.

– Милостивые гиазиры, вы разве впустили меня сюда лишь затем, чтобы убить? – спросил Лагха, заглядывая каждому в глаза.

Они увидели в бездонных серых глазах Лагхи отражение того, что произошло в Комнате Шепота и Дуновений. И каждый преклонил колени перед тем, кому суждено этим вечером убить гнорра Карувва, а следующим утром – возложить на себя знаки высшей власти над Сводом Равновесия перед лицом Сиятельного Князя и Совета Шестидесяти.

<p>ГЛАВА 13. КУХ</p> МЕДОВЫЙ БЕРЕГ, 63 ГОД ЭРЫ ДВУХ КАЛЕНДАРЕЙНочь с Третьего на Четвертый день месяца Алидамx 1 x

О существовании этого брода Эгин узнал едва ли не на второй день пребывания на Медовом Берегу, когда он, Есмар и Лога в поисках Внешней Секиры убитого Гларта оставили позади Серый Холм. Тогда люди Багида были вне подозрений и Эгин двинулся к Кедровой Усадьбе по этой же самой тропе. То было в те счастливые времена, когда местные проблемы с точки зрения Эгина ограничивались зверским убийством тайного советника, лишившегося сердца вместе с жизнью, а также ошеломляющей бедностью всех и каждого. Времена изменились. Брод остался.

Эгин спешился – со стороны Багида было бы непростительным промахом не выставить своих людей возле брода. А полагаться на промахи врагов Эгин не привык. Если там никого нет – будет приятный сюрприз. Но если есть…

Будь Эгин сумасшедшим Багидом Вакком, он бы поставил у брода лучников, а не алебардистов. Хотя бы троих, пусть и худосочных подранков. Впрочем, как казалось теперь Эгину, в людях Багид большого недостатка не испытывал. И откуда только у него столько ублюдков!? Не иначе как все родились вчера. Прямо так – с мечами и алебардами. Хуммер раздери этих провинциальных дионагганов без страха и мозгов!

Когда до брода оставалось не более двух лиг, Эгин завел коня в кусты и накрепко привязал его к стволу высохшей сосны.

Эгин раздвинул ветви и взглянул вниз. Туда, где тропа прерывалась черной Ужицей.

Костер. У костра – трое. Вооружены алебардами и, кажется, луками. Эгин вздохнул с облегчением. Но вздохнул рано. Рядом с этими тремя, уже за кругом света, можно было различить еще четыре фигуры, не то дремлющих, не то пьющих бражку.

x 2 x

Стук копыт. Кто-то едет.

– Ты глянь, че там? – настороженно спросил мужик в мясницком фартухе, приподымаясь на локте. Его палец указывал в темноту, на тропинку.

– Та то ж наш, то Резвый, я его поступь знаю, – обнадежил товарищей сидящий у костра толстяк. Багидов конюх. Один из. Лук и колчан со стрелами, однако, подтянул поближе к себе – на всякий случай.

– А че один? Где остальные? – спросил особо проницательный, отставляя прочь кувшин с бражкой.

– А Шилол их разберет! – ответил ему товарищ, напряженно всматриваясь в темноту.

Взмыленный конь несется во весь опор вниз по тропе. Несется, ясное дело, прямо к ним. Всадник в развевающемся плаще прижался грудью к лошадиной гриве. Чего это он в такой горячке? Срочное дело?

– Кто это, а? – спросил самый молодой, со стеной в глазах, неуверенно нашаривая ножны.

Но ему не отвечали. Всадник махал рукой и кричал. «Э-гей, от хозяина новости! Э-ге-гей!». Всеобщее напряжение явно уменьшилось. Всегда легче иметь дело с чем-то обычным и хорошо знакомым. Например, с гонцом от хозяина. Только что это за тип?

– Что-то я этого кренделя не узнаю, – угрюмо сказал тот, что был в мясницком фартуке.

x 3 x

– Ты кто? А ну остановись! – заорал в лицо Эгину, а точнее в грудь его коню тот, кто был за старшего. Самый пьяный.

Но Эгин и не думал останавливаться. С каких это пор тяжелая конница начала останавливаться прежде, чем сшибиться с пехотой? Вместо ответа Эгин снес крикуну голову. Кровь ударила в небеса освобожденным из-под завалов плоти фонтаном.

Тут же блеснул меч не в меру бдительного конюха. Но разве это был блеск?! Меч Эгина сиял оранжевым и пламенел розовым, околдовывал, манил, пел. Розовые облака, которые вились по клинку, казалось, не давали никому усомниться в том, что вот она, моя прекрасная погибель. Никому. А потому длиннорукий мальчишка, бывший в том отряде самым впечатлительным, зазевался и умер вторым, рухнув под копыта Резвому.

Люди Багида были свежи, но Эгин был гораздо искуснее. Даже жуткая, нечеловеческая усталость, которая овладела им после бегства из Серого Холма, не сломила аррума.

Конюх пробовал достать Эгина клинком. Тщетно. Эгин отсек ему правую руку вместе с мечом и тем дело кончилось. Душераздирающий стон и кровь, которая кажется в темноте такой же черной, как воды Ужицы. Нет, этот уже не противник.

Эгин опустил меч, давая предплечью краткий отдых. А что остальные? Как вдруг у самого уха Эгина просвистела разящая сталь чужого кинжала. Подарок одного из тех, что стояли теперь поодаль, предательски покинув товарищей. Того, с щегольскими усами.

Трое мертвы, но остальные четверо не отдадут свои жизни по дешевке. (-=skip=-) удара. оглашая окрестности пронзительным обвинительным ржанием.

Четверо смогли перебороть завораживающее сияние розового клинка, а также и парализующий волю страх перед этим ночным всадником с бесстрастным лицом восставшего из мертвых. Они отходили от реки в сторону подлеска. Толстяк каким-то чудом успел подобрать свой колчан со стрелами и теперь налаживал стрелу.

Понимая, что теперь его положение, несмотря на троих убитых, еще хуже чем раньше, Эгин пришпорил коня и заложил немыслимый вираж, думая о том, как бы это посподручнее спешиться. Ибо если лучник уложит-таки его коня и тот упадет, придавив седока своей тушей, ему конец. Хочется ли ему возложить свое сердце на алтарь хаоса? Едва ли.

x 4 x

Конь плохо слушал всадника. Кинжал, впившийся в его шею, разумеется, был для него гораздо более серьезным аргументом, чем шпоры Эгина. Резвый то и дело становился на дыбы и был бы явно рад скинуть Эгина прочь. Он ни за что не хотел идти вперед. Ни за что не хотел поворачивать вправо с тем проворством, какого требовал от него Эгин.

– Пошел, пошел! – в бессилии заорал Эгин, понимая, что если он сейчас же не ринется к занимающим оборону у зарослей терна людям Багида, его конь, поймав еще пару кинжалов и десяток стрел, падет без сил. А сам он?

Пожалуй, у него есть две секунды на то, чтобы спешиться. И пустить в ход метательные кинжалы. Нужно отдарить подарочек тому усатому кретину. Просвистела стрела. Косые… пьяные… скоты! – ревело все внутри Эгина. От былого хладнокровия не осталось и следа. Оно, хладнокровие, отнюдь не безразмерно. И хотя Эгин хорошо знал, что бешенство – самый коварный союзник воина в битве, поделать он ничего не мог. Слишком много черной накипи зла оставили на сердце Эгина сегодняшний день и вчерашняя ночь. Даже терпению аррума не сдержать этого напора презрения и ненависти. Что ж, плотина рухнула, милостивые гиазиры!

– Скоты! – ревел Эгин, покидая седло в головокружительном прыжке.

Первый кинжал, пущенный его рукой, попал в цель. Не так точно, конечно, как в фехтовальном зале, но для этих ублюдков, не отягощенных накладными панцирными латами, сойдет и так. Послышался чей-то сдавленный вскрик. С усатым, кажется, покончено.

Но тут предательская темнота раскрылась навстречу Эгину стрелой. Мощной, тяжелой стрелой, выпущенной из крепкого тисового лука. Не такого огромного как те, которыми были вооружены стрелки Багида на вышках, но тоже немаленького. Нагрудник вроде бы выдержал, но Эгин зашатался, выронил меч и не устоял на ногах. Здравствуй, сырая трава!

x 5 x

Никто не подошел к нему, чтобы, воспользовавшись временной обездвиженностью противника, перерезать арруму горло. Или хотя бы попытаться перерезать горло. Никто не пускал больше стрел. Не орал. Не охал. Не задирался. Только ржал поодаль его раненый конь.

Эгин перевернулся на живот и замер. Он не торопился вставать. В мишени он не спешил. Пожалуй, самое умное в его положении – ползк